Поднять Гаврилюка на ноги оказалось делом непростым — сломанные рёбра отзывались острой болью на каждое движение, и он старался дышать через раз, мелкими, короткими вдохами, лишь бы не тревожить повреждённый бок лишний раз. Осокин, несмотря на собственное потрясение, взял на себя заботу о найденном нами пареньке со сломанной ногой — соорудил из обломков доски и обрывка чьей-то шинели что-то отдалённо напоминающее носилки, и вдвоём с Марченко они подняли этот импровизированный груз, стараясь двигаться максимально плавно.

Контуженный боец, так и не пришедший в сознание полностью, шёл сам, но шатаясь, будто пьяный, и один из выживших вёл его под руку, что-то тихо приговаривая — не столько осмысленные слова, сколько просто ровный, успокаивающий поток звука, каким разговаривают с перепуганным ребёнком или норовистой лошадью. Ещё двое держались друг друга, оба легко контуженные, оба с тем остекленевшим взглядом, что я уже видел сегодня слишком много раз, чтобы удивляться.

Остальных выживших — оказалось их, если считать всех, семеро, — построили в некое подобие цепочки, и я повёл эту скорбную, медленную процессию прочь от кратера, туда, откуда мы сами недавно пришли, то и дело оглядываясь на дымящуюся яму позади, будто она могла броситься в погоню.

Двигались мучительно медленно — не тем стремительным, петляющим бегом, каким мы шли сюда налегке, а тяжёлым, осторожным шагом людей, каждый из которых либо сам был ранен, либо тащил на себе раненого товарища. Каждый скрип обломка под ногой отдавался в ушах громовым раскатом, каждая тень казалась притаившимся патрулём.

На полпути Гаврилюк вдруг охнул и покачнулся, и мне пришлось на несколько минут остановить всю группу, дать ему отдышаться, — рёбра, судя по всему, беспокоили его сильнее, чем он готов был признать вслух с самого начала.

— Ничего, ничего, — просипел он, отмахиваясь от моей руки. — Идти могу. Просто… минуту.

— Минуту у нас есть, — сказал я, хотя внутренне подсчитывал, сколько именно у нас времени до того, как немецкий патруль, встреченный ранее, решит вернуться на место удара с более тщательной проверкой.

Именно в эту вынужденную минуту передышки где-то позади, со стороны кратера, донёсся звук голосов — приглушённых, но явно немецких, — и все, включая раненых, инстинктивно замерли, превратившись в подобие неподвижных теней среди руин. Голоса не приближались, но и не удалялись, будто их обладатели остановились там же, где мы недавно нашли выживших, — возможно, тот самый патруль вернулся, как я и опасался, чтобы осмотреть место удара при более внимательном свете фонарей.

Мы дождались, пока голоса стихнут окончательно, и только после этого продолжили путь — уже осторожнее, чаще останавливаясь для проверки, чем двигаясь.

Осокин всю дорогу молчал, неся свой край носилок с тем упрямым, механическим упорством человека, который боится, что стоит ему остановиться и задуматься, — и он снова увидит то, что видел несколько часов назад. Один раз он всё же заговорил, тихо, будто самому себе:

— Как они это делают? Как можно двадцать минут спокойно наводить такую штуку на живых людей, зная, что сейчас будет?

Ответа на этот вопрос ни у кого из нас не нашлось, и мы прошли оставшуюся часть пути в молчании, каждый пытаясь справиться с этим вопросом по-своему.

Добрались до знакомого пролома в стене уже глубокой ночью, вымотанные до предела, — и Тимофей, завидев растянувшуюся вереницу незнакомых, израненных людей, замер на мгновение, прежде чем броситься помогать заносить самых тяжёлых внутрь.

— Сколько их… — начал он, оглядывая прибывших, и осёкся, заметив выражение моего лица. — Что там случилось, на Северных?

— Расскажу Соколову один раз, — сказал я устало. — Незачем повторять это дважды за одну ночь.

Тимофей кивнул, не настаивая, и молча принялся вместе с Гришей устраивать прибывших там, где ещё оставалось хоть немного свободного места, — каземат, и без того переполненный после вчерашних пополнений, теперь трещал по швам в самом буквальном смысле слова.

Соколов выслушал доклад молча, и по мере рассказа лицо его становилось всё более сосредоточенным — тем особым выражением человека, который вынужден пересчитывать весь свой план действий заново, с учётом информации, полностью меняющей исходные условия задачи.

— Осадные орудия такого калибра, — сказал он наконец, — обычно берегут для действительно важных целей. Если они привезли такое сюда, значит, мы для них уже не досадная помеха, а полноценная стратегическая проблема.

— Сколько людей мы потеряли на Северных? — тихо спросил он затем, будто заставляя себя произнести цифру вслух.

— Сорок, по словам выживших. Из них семерых мы привели с собой.

Соколов прикрыл глаза на секунду — не театрально, просто на мгновение позволив себе усталость, недоступную для демонстрации перед подчинёнными в обычной ситуации, — и снова открыл их уже с прежней собранностью.

— Сорок, — повторил он тихо, будто взвешивая эту цифру наравне со всеми остальными, что уже накопились за три дня. — Спишем в память, разберёмся с этим позже, если будет когда. Сейчас нужно решать, что делать дальше, а не оплакивать то, что уже случилось и изменить чего мы всё равно не в силах.

Осадное орудие на самоходном шасси, калибром, судя по описанию и результатам, никак не меньше шестисот миллиметров, — я примерно помнил, что подобные монстры действительно применялись немцами именно здесь, при осаде Брестской крепости, но помнил это как абстрактный факт из документального фильма, увиденного когда-то в прошлой жизни, а не как нечто, что мне предстоит пережить лично, стоя в паре сотен метров от места применения.

Название всплыло откуда-то из глубин памяти, обрывочное, неуверенное — что-то вроде «Карл», хотя я не мог поручиться за точность этого воспоминания, как не мог поручиться и за многое другое из того, что раньше казалось надёжно усвоенным школьным материалом, а теперь оборачивалось пугающе неполными, ненадёжными обрывками. В прошлой жизни это было строчкой в учебнике, максимум — кадром кинохроники с закадровым голосом диктора, произносящим сухие цифры потерь тем же ровным тоном, каким рассказывают прогноз погоды. Здесь это было сорок конкретных смертей, старшина Гаврилюк с трясущимися руками, рядовой Осокин, не способный говорить спокойно, и мальчишка со сломанной ногой, которого мы вытащили из-под завала.

Разница между знанием и переживанием оказалась куда больше, чем я мог себе представить все эти три дня, полагаясь на обрывки школьной программы как на некое подобие спасательного круга. Знать дату и цифру — это одно. Стоять на краю кратера, слыша, как контуженный старшина повторяет одно и то же слово, — совсем другое, и никакая осведомлённость о будущем не смягчает разницы между этими двумя видами понимания ни на йоту.

Если мои обрывочные воспоминания не подводили, подобные орудия использовались против самых упрямых очагов сопротивления — то есть именно против таких точек, как наша, если мы продолжим держаться достаточно долго и достаточно эффективно, чтобы заслужить подобное внимание. Я попытался вспомнить ещё какие-то детали — сколько всего было таких орудий, как долго их готовили к позиции, насколько точным было их применение, — но память услужливо подсовывала только разрозненные обрывки, недостаточные для того, чтобы построить сколько-нибудь надёжный прогноз на ближайшее будущее.

Моя стратегия — держаться, координироваться, оттягивать на себя силы — начала обретать куда более страшную оборотную сторону, чем я предполагал изначально. Оттягивать на себя силы иногда означает оттягивать на себя вот такие орудия.

Панкратов, слушавший разговор молча, вдруг подал голос:

— Я о таких штуках слышал краем уха, ещё до войны, от знакомого артиллериста. Говорил, что немцы под такие махины специальные железнодорожные пути тянут, потому что своим ходом они еле ползают, метров десять-пятнадцать в час, не быстрее черепахи. Если уже привезли и собрали — значит, готовились заранее, значит, ждали именно такого сценария, серьёзного сопротивления, а не лёгкой прогулки, как им, судя по всему, обещали.

— Или просто у них таких орудий в достатке, и они используют их везде, где встречают заминку, — предположил я, хотя внутренне склонялся скорее к версии Панкратова: заранее спланированная осада куда больше соответствовала тому, что я смутно помнил о реальной истории.

— Вряд ли в достатке, — возразил Панкратов. — Знакомый говорил, такие орудия штучные, дорогие, их не разбрасывают по мелким целям. Если приволокли сюда — значит, крепость эта у них уже не мелкая цель, а заноза, которую решили вырвать любой ценой.

— В любом случае, — продолжил Соколов, — нам нужно исходить из худшего сценария. Если по одной точке ударили, ударят и по другим, включая, возможно, и нас. Держать людей скученно в одном каземате теперь означает держать их под потенциальным ударом, способным снести всё разом.

— Нужно менять тактику, — заметил я. — Не концентрировать слишком много людей в одном узле, рассредоточивать, готовить запасные позиции на случай, если основную снесёт одним снарядом. Возможно, стоит подумать и о более глубоких укрытиях — подвалы, погреба, всё, что находится ниже уровня прямого попадания.

— Согласен, — Соколов кивнул. — Завтра же передадим это через связных всем точкам — если у одних уже есть подобные орудия, использовать их будут не единожды. И, пожалуй, стоит начать присматривать себе запасную позицию уже сейчас, не дожидаясь, пока такая махина развернётся в нашу сторону.

Мысль о том, что подобное орудие может быть направлено и на Волынское укрепление, на госпиталь, где сейчас, наверное, спала урывками измотанная Настя, отозвалась внутри новым, ещё более острым уколом тревоги. Госпиталь, набитый ранеными, женщинами и детьми, представлял собой цель ничуть не менее уязвимую, чем любой узел обороны, — возможно, даже более привлекательную с точки зрения психологического эффекта, если противник рассуждал именно такими категориями.

— Нужно предупредить и Волынское отдельно, — сказал я. — Госпиталь для такого орудия — цель ещё удобнее любого укреплённого каземата, там и защиты меньше, и концентрация людей выше.

Соколов помрачнел, но кивнул, соглашаясь с очевидной, хоть и неприятной логикой.

— Пошлём кого-нибудь прямо сейчас, не дожидаясь утра, — решил он. — Гриша, добежишь? Ты налегке, дорогу знаешь.

Гриша, ещё не оправившийся от усталости после сегодняшнего дежурства, тем не менее кивнул без колебаний.

— Добегу, товарищ лейтенант. Что передать?

— Что на Северных применили осадное орудие огромного калибра, снесло целый узел обороны одним попаданием. Пусть Дорохов срочно решает насчёт рассредоточения в госпитале — коридоры, подвалы, всё, что не одно открытое крыло здания.

Гриша умчался в темноту, и я невольно поймал себя на мысли, что впервые за долгое время посылаю кого-то другого с той самой миссией, которую прежде брал на себя лично, — ещё один маленький, но реальный признак того, что наша маленькая община у Тереспольских ворот перестала зависеть от одного-единственного человека с чужими рефлексами и чужой памятью.

Марченко, всё это время молчавший, вдруг мрачно усмехнулся.

— А ведь ещё вчера мы радовались, что чисто отбили атаку без потерь. Смешно, как быстро меняются масштабы того, что можно считать хорошим днём.

Тимофей, слышавший весь доклад из своего угла, подошёл ближе, когда основной разговор стих.

— Думаешь, до нас доберутся? С такой же штукой?

— Не знаю, — сказал я честно. — Может, доберутся. Может, найдут другую, ещё более упрямую точку и займутся ею вместо нас. Загадывать не буду, слишком много переменных.

— Утешительно, — сухо заметил Тимофей, но в его тоне слышалось скорее принятие, чем настоящая обида на отсутствие утешительной лжи.

— Утешать я никогда особо не умел, — сказал я. — Зато обычно говорю правду, а в наших обстоятельствах это, пожалуй, ценнее любых утешений.

Спасённого нами мальчишку со сломанной ногой — звали его, как выяснилось, Толя, и было ему всего восемнадцать — уложили в относительно защищённом углу каземата, рядом с Витей, будто оба они, каждый по-своему травмированный этой войной, могли составить друг другу компанию в процессе выздоровления. Гаврилюка усадили отдельно, придерживая сломанные рёбра тугой повязкой из последних бинтов, а Осокин, несмотря на потрясение, неожиданно быстро освоился среди новых людей — забрал у Тимофея тряпку и принялся молча, сосредоточенно чистить чужую винтовку, будто эта простая механическая работа была единственным доступным ему сейчас способом справиться с увиденным.

Марченко, заметив это, понимающе кивнул своим мыслям и подсел к Осокину, тихо заговорив о чём-то своём, — двое людей, чудом выживших после потери товарищей, находили какой-то общий язык без лишних объяснений, просто по факту пережитого вместе горя, пусть и в разных концах крепости.

— Спасибо, что вытащили, — прошептал Толя мне, прежде чем окончательно провалиться в тяжёлый, беспокойный сон. — Я уже прощаться начал мысленно, честно говоря, лежал там и думал про мать, про то, что она даже похоронку, наверное, толком не получит, если меня совсем засыплет.

— Не будем загадывать про похоронки заранее, — сказал я, хотя после увиденного сегодня подобные заверения звучали куда менее убедительно, чем хотелось бы.

Гаврилюк, устроившись у стены, поймал мой взгляд и слабо, через боль, улыбнулся.

— Не подумайте, что неблагодарный, товарищ ефрейтор. Просто голова пока плохо соображает. Тридцать лет прослужил, всякого повидал, а такого — нет. Дайте только отдышаться, и я снова буду годен хоть на что-то, обещаю.

— Отдышитесь для начала, — сказал я. — Годность подождёт до утра. Тут, кажется, здоровается со всеми исключительно так — сперва выживаешь, потом уже думаешь о звании и годности.

Той ночью я долго не мог уснуть, глядя в темноту каземата и слушая тихое дыхание спящих вокруг людей — Тимофея, Гриши, Марченко, Толи, Гаврилюка, Осокина, десятков других, чьи имена я успел выучить за эти три невозможных дня.

Сорок человек. Одним снарядом. Я приехал сюда — если это вообще было приездом в привычном смысле слова — с идеей, что смогу изменить историю к лучшему, спасти больше людей, чем спаслось в той версии событий, которую я помнил. Но что, если моё вмешательство, моя настойчивая, упрямая идея держаться и координироваться, только ускорило момент, когда немцы решат применить против нас нечто настолько чудовищное?

С одной стороны, логика подсказывала: осадные орудия такого калибра не производятся и не перебрасываются за одну ночь в ответ на конкретное упрямство конкретного гарнизона. Скорее всего, план их применения существовал ещё до того, как я вообще оказался в этом теле, — простое совпадение по времени, а не прямое следствие моих действий. С другой стороны, сомнение, однажды поселившееся в голове, отказывалось поддаваться подобным рациональным утешениям полностью, оставляя после себя неприятный, липкий осадок неуверенности.

Я попытался разложить проблему по полочкам, как учили когда-то, в другой жизни, разбирать любую сложную тактическую ситуацию: что я знаю точно, что предполагаю, а что остаётся чистой неизвестностью. Знал я немногое — общие очертания истории, которую сам же, судя по всему, уже успел исказить одним своим присутствием. Предполагал больше — что сопротивление стоит того, чтобы длиться, что каждый спасённый человек стоит того риска, что моё вмешательство приносит. А неизвестностью оставалось едва ли не всё остальное, включая самый главный вопрос: сколько ещё подобных ночей нам предстоит пережить, прежде чем весь этот счёт — спасённых и потерянных, сохранённого и разрушенного — сойдётся хоть в какое-то подобие смысла.

Вопрос этот не имел ответа, во всяком случае, не этой ночью, и я заснул с ним, так и не разрешённым, где-то в районе рассвета четвёртого дня, а в остатке снов мне мерещился огромный дымящийся кратер, поглощающий одно за другим лица всех, кого я успел узнать за эти три невозможных дня.