Стемнело быстрее обычного — то ли облака затянули небо плотнее, чем в предыдущие вечера, то ли просто наше желание поскорее что-то узнать искажало субъективное восприятие времени. Как бы то ни было, как только сумерки сгустились достаточно, чтобы движение по открытым участкам стало менее самоубийственным, я начал собираться.

За три дня я успел выучить эту крепость лучше, чем иной коренной житель успевает выучить родной город за десятилетия, — не по названиям улиц, а по тому, какой участок простреливается, а какой относительно безопасен, где можно срезать через завал, а где лучше сделать крюк в полкилометра ради лишних секунд жизни. Северные ворота были одним из немногих оставшихся белых пятен на этой мысленной карте, и белое пятно это, судя по донёсшемуся гулу, только что закрасилось чем-то очень тёмным.

Весь вечер странный гул со стороны Северных ворот больше не повторялся, но именно эта тишина после единственного, оглушительного звука тревожила сильнее, чем повторяющаяся канонада, — будто там, вдали, что-то одним ударом решило исход целого сражения, и добивать после этого было уже некого.

Курта и второго пленного увели в Волынское ещё засветло, вместе с сопровождающим от Дорохова, — каземат без него ощущался странно опустевшим, будто за три дня присутствие пленного немца стало таким же привычным элементом обстановки, как закопчённые стены или неубранные стреляные гильзы под ногами.

— Я с тобой, — тут же вызвался Тимофей, но я покачал головой.

— Ты нужен здесь — после сегодняшнего боя без единой царапины у тебя, кажется, появился реальный авторитет среди новеньких, грех этим не воспользоваться. Возьму Марченко — он уже видел, на что способна эта война в её самом страшном проявлении, вряд ли его можно чем-то удивить сильнее, чем удивило Кобринское.

Тимофей нахмурился, явно не в восторге от того, что его снова оставляют «в тылу», но спорить не стал — три дня совместных вылазок, кажется, научили его доверять моим решениям даже тогда, когда он с ними не вполне согласен.

— Хотя бы возьми что-нибудь посерьёзнее ножа, — сказал он, протягивая мне трофейный карабин, снятый ещё с того первого немецкого патруля. — Мало ли что там, на Северных.

— Возьму. Спасибо.

— И возвращайся, — добавил он тише, без обычной своей бравады. — Мне тут своих потерь на сегодня уже хватило, второй раз слушать про очередную могилу не хочу.

Марченко, услышав, что его берут, коротко кивнул — без энтузиазма, но и без колебаний, с той спокойной готовностью человека, для которого очередная опасная вылазка была уже просто частью работы, а не поводом для драмы. Он молча проверил свою винтовку, пересчитал патроны в подсумке и застыл в ожидании у пролома, всем своим видом показывая, что готов выдвигаться, как только я скажу.

Путь к Северным воротам оказался длиннее, чем я предполагал по карте, которую пытался восстановить в памяти Волкова, — приходилось петлять, обходя завалы и участки, слишком открытые для ночного передвижения даже с учётом темноты. Крепость ночью выглядела совсем иначе, чем днём, — не менее разрушенной, но как-то более призрачной, будто руины эти принадлежали уже не настоящему, а какому-то далёкому будущему, где о произошедшем здесь остались только сожалеющие археологи.

Мы шли вдоль внутренней стороны кольцевой казармы, там, где тень от уцелевших участков стены давала хоть какое-то укрытие от случайного взгляда с той стороны реки. Три дня назад этот путь занял бы у меня — точнее, у Волкова — от силы четверть часа неспешным шагом. Сейчас, крадучись от одного укрытия к другому, мы потратили на него, наверное, не меньше часа, и с каждой минутой этого часа тревога внутри меня росла, а не уменьшалась.

Где-то далеко слева, там, где, по моим прикидкам, находилось Кобринское укрепление, изредка вспыхивали далёкие отсветы — то ли догорающие пожары, то ли редкие ночные перестрелки, — но в целом ночь выдалась на удивление тихой, той обманчивой тишиной, которая на войне обычно предшествует чему-то нехорошему, а не чему-то хорошему.

— Давно бывал в тех краях? — спросил я Марченко, просто чтобы заполнить тишину разговором, а заодно отвлечься от растущего с каждым шагом нехорошего предчувствия.

— Пару раз, ещё до войны. Знакомый там служил, из соседней роты. — Марченко помолчал. — Не знаю, жив ли он теперь.

— А тот гул, что мы слышали, — на что был похож, по-твоему?

— На то, как будто бог решил хлопнуть дверью, — сказал Марченко мрачно. — Я на своём веку виды взрывов, конечно, разные слышал, но такого — никогда.

Больше мы не разговаривали — не потому что тема исчерпала себя, а потому что чем ближе мы подходили к Северным воротам, тем очевиднее становилось: там произошло что-то, требующее не разговоров, а полного внимания к тому, куда ставишь ноги.

На подходе к незнакомому участку периметра нам едва не встретился немецкий патруль — судя по всему, разведка, высланная посмотреть, что осталось от разбомблённого узла и нет ли смысла развивать успех прямо сейчас. Мы услышали голоса раньше, чем увидели силуэты, и залегли за грудой обломков буквально за секунды до того, как патруль — человек пять, с фонариком, лучом которого они то и дело шарили по руинам, — прошёл в опасной близости от нашего укрытия.

Один из немцев остановился буквально в паре метров от нашего укрытия, закуривая, и я отчётливо видел, как дрожит огонёк спички в его руке, — то ли от ночного холода, то ли от нервов, вполне объяснимых после того, что явно случилось здесь несколько часов назад даже с их точки зрения. Мгновение растянулось до бесконечности: одно неверное движение, один случайный звук — и всё закончилось бы для нас двоих здесь и сейчас, в паре шагов от места, куда мы вообще-то шли за информацией, а не за смертью.

Марченко замер рядом со мной, дыша через раз, сжимая винтовку так, что побелели костяшки, — и я мысленно отметил, что для человека, три дня назад впервые бросившего гранату в живых людей, выдержка у него оказалась завидная. Патруль прошёл мимо, не заметив нас, и скрылся в темноте, направляясь, судя по всему, обратно к своим позициям.

— Пронесло, — выдохнул Марченко, когда голоса окончательно стихли.

— Пронесло, — согласился я. — Но это значит, что они уже осматривают место удара. Кто бы там ни выжил, шансы, что немцы решат добить оставшихся, растут с каждой минутой.

Эта мысль заставила нас ускорить шаг, невзирая на риск.

То, что мы увидели, подойдя достаточно близко, заставило меня остановиться и на несколько секунд просто замереть, не веря собственным глазам, привыкшим уже, казалось бы, ко всему за последние три дня.

Там, где на карте должен был находиться участок кольцевой казармы с полноценным укреплённым узлом обороны, зияла яма — не воронка от обычного снаряда, а настоящий кратер, метров пятнадцать в поперечнике, с оплавленными по краям кусками кирпича, которые я видел даже в темноте благодаря всё ещё тлеющему где-то внутри огню. Земля вокруг кратера была вздыблена волнами, будто гигантская рука на мгновение превратила твёрдую почву в подобие воды, а потом позволила ей застыть в этом неестественном, вспученном состоянии.

Я невольно попытался прикинуть глубину — метров пять, может, шесть, — и тут же одёрнул себя за эту неуместную, почти академическую попытку измерения посреди настоящей человеческой трагедии. Часть кольцевой стены, толщиной в добрый метр кирпичной кладки, простоявшей здесь, наверное, не одно столетие, оказалась просто стёрта, будто её никогда и не существовало.

Воздух здесь пах иначе, чем на остальной территории крепости, — не просто гарью и порохом, а чем-то более едким, почти химическим, забивающим горло при каждом вдохе. Под ногами то и дело попадались обломки, в которых с трудом угадывались очертания того, чем они были ещё несколько часов назад, — кусок кирпичной кладки, погнутая оконная рама, что-то, отдалённо напоминавшее ножку от стола. Целые куски человеческой жизни, обращённые в неразличимый мусор одним-единственным ударом.

— Это что вообще такое… — прошептал Марченко, впервые за весь путь позволив себе проявить эмоцию вслух, останавливаясь на краю кратера и глядя вниз, в его дымящуюся глубину.

Я знал ответ, и ответ этот отозвался внутри холодным, липким узлом страха, куда более острого, чем всё, что я испытывал за предыдущие три дня боёв. Обычная артиллерия, даже тяжёлая, не оставляет таких кратеров. Такое оставляют только по-настоящему крупные калибры — осадные орудия, предназначенные для разрушения долговременных укреплений, а не для полевого боя.

Выжившие нашлись не сразу — сначала попадались только тела, слишком много тел для одного удара, разбросанные по периметру кратера в тех неестественных позах, которые ударная волна оставляет после себя куда чаще, чем сама смерть от осколков. Мы шли медленно, обходя кратер по кругу, окликая в темноту, и первые несколько минут в ответ раздавалась только тишина, от которой хотелось убежать, лишь бы не находить подтверждения самым страшным предположениям.

Потом, среди обломков соседнего каземата, уцелевшего чудом — то ли волна ударила под таким углом, что задела его лишь по касательной, то ли просто повезло, — мы наконец различили движение, а следом и приглушённые голоса. Группа из пяти-шести бойцов, контуженных, оглушённых, но живых, жалась друг к другу в углу того, что осталось от помещения, будто одно только физическое соседство могло защитить их от повторения увиденного.

Один из них, немолодой уже старшина с седой щетиной и рукой, прижатой к явно сломанным рёбрам, узнав по форме, что мы свои, схватил меня за рукав здоровой рукой с почти истерической силой.

— Одним снарядом, — прохрипел он. — Весь узел одним снарядом, там человек сорок было, сорок, и…

Он не договорил, просто замотал головой, будто пытаясь вытрясти из неё то, что увидел.

— Как вас зовут, старшина? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее — человеку в таком состоянии нужен был якорь, а не новые вопросы.

— Гаврилюк. Старшина Гаврилюк, — он моргнул, будто сама необходимость представиться помогла ему чуть собраться. — Извините, товарищ ефрейтор. Просто не думал, что доживу до этой ночи, если честно.

— Что это было? — спросил я, хотя уже примерно знал ответ, просто нуждался в подтверждении.

— Здоровенная штука, на гусеницах, я такой в жизни не видел. Тащили её медленно, несколько тягачей разом, а потом как жахнет — и всё, нет узла обороны, нет сорока человек, ничего нет.

Один из бойцов рядом с Гаврилюком, помоложе, всё это время молчавший, вдруг заговорил быстро, сбивчиво, будто сдерживаемые слова прорвали плотину:

— Я на посту стоял, чуть в стороне, потому и уцелел. Видел, как они её разворачивали — минут двадцать возились, наводили, будто у них времени вагон, будто им и в голову не приходило, что мы могли бы этому помешать. А потом выстрел — я даже не сразу понял, что это выстрел, скорее землетрясение, что-то, от чего земля под ногами подпрыгнула, как живая. И там, где секунду назад была стена, казарма, люди, — там просто яма. Я побежал смотреть, думал, помочь, а помогать уже некому было почти.

Он замолчал, и в этой тишине слышалось больше, чем в любых дальнейших словах.

— Как звать? — спросил я.

— Рядовой Осокин. — Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая грязь и, кажется, слёзы. — Простите, товарищ ефрейтор. Не могу пока… не могу спокойно про это.

— Не извиняйся. Тут никто бы не смог.

Пока Гаврилюк говорил, из-под соседнего завала послышался слабый стон — не мёртвый звук, а звук человека, ещё цепляющегося за жизнь. Марченко среагировал первым, начав разгребать обломки голыми руками, и я присоединился, отбрасывая кирпичи в сторону с той лихорадочной поспешностью, с какой действуешь, когда каждая потерянная секунда может стоить чужой жизни.

— Тихо там, держись, мы уже рядом! — крикнул Марченко в щель между обломками, и стон в ответ стал чуть громче, будто человек внутри собрал последние силы, услышав, что помощь действительно близко.

Работа шла медленно — часть завала держалась на честном слове, и любое неосторожное движение грозило обрушить оставшееся прямо на того, кого мы пытались спасти. Осокин, немного придя в себя, присоединился к нам, и втроём мы наконец расчистили достаточно места, чтобы разглядеть придавленную ногу и бледное, перепачканное кровью и пылью лицо совсем молодого парня.

Под завалом оказался молодой боец, придавленный обрушившейся балкой, — нога его была явно сломана, но в остальном он, по счастливой случайности, отделался ушибами. Мы вытащили его аккуратно, стараясь не задеть повреждённую конечность лишний раз, действуя медленно, синхронно, без единого лишнего слова, — и он, придя в себя настолько, чтобы говорить, прошептал что-то вроде благодарности, прежде чем снова провалиться в беспамятство.

— Хоть кого-то живым нашли сверх ожидаемого, — сказал Марченко, и в голосе его прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с усталой горечью человека, который знает: одно спасение не отменяет десятков потерь вокруг.

Осадное орудие на самоходном шасси, калибром, судя по описанию и результатам, никак не меньше шестисот миллиметров, — я примерно помнил, что подобные монстры действительно применялись немцами именно здесь, при осаде Брестской крепости, но помнил это как абстрактный факт из документального фильма, увиденного когда-то в прошлой жизни, а не как нечто, что мне предстоит пережить лично, стоя в паре сотен метров от места применения.

Название всплыло откуда-то из глубин памяти, обрывочное, неуверенное — что-то вроде «Карл», хотя я не мог поручиться за точность этого воспоминания, как не мог поручиться и за многое другое из того, что раньше казалось надёжно усвоенным школьным материалом, а теперь оборачивалось пугающе неполными, ненадёжными обрывками. В прошлой жизни это было строчкой в учебнике, максимум — кадром кинохроники с закадровым голосом диктора. Здесь это было сорок конкретных смертей, старшина Гаврилюк с трясущимися руками, рядовой Осокин, не способный говорить спокойно, и мальчишка со сломанной ногой, которого мы только что вытащили из-под завала.

Если мои обрывочные воспоминания не подводили, подобные орудия использовались против самых упрямых очагов сопротивления — то есть именно против таких точек, как наша, если мы продолжим держаться достаточно долго и достаточно эффективно, чтобы заслужить подобное внимание. Я попытался вспомнить ещё какие-то детали — сколько всего было таких орудий, как долго их готовили к позиции, насколько точным было их применение, — но память услужливо подсовывала только разрозненные обрывки, недостаточные для того, чтобы построить сколько-нибудь надёжный прогноз на ближайшее будущее.

Моя стратегия — держаться, координироваться, оттягивать на себя силы — начала обретать куда более страшную оборотную сторону, чем я предполагал изначально. Оттягивать на себя силы иногда означает оттягивать на себя вот такие орудия.

Марченко тронул меня за плечо, возвращая в реальность.

— Товарищ ефрейтор. Что делать будем — с ними, — он кивнул на Гаврилюка и остальных выживших, — и с этим? — кивок в сторону дымящегося кратера.

Я посмотрел на кратер ещё раз, на едва различимые в темноте фигуры вокруг него — то, что осталось от узла обороны, который ещё вчера казался таким же надёжным, каким казался наш собственный каземат у Тереспольских ворот. Впереди была обратная дорога, доклад Соколову, и решение, которое нужно было принять быстро, потому что где-то там, в темноте, эта чудовищная машина уже, возможно, разворачивалась в поисках следующей цели.

Стоило подумать и о том, что где-то там, в Волынском, за много раз обещанным горизонтом, тоже могла оказаться подобная цель, — но додумывать эту мысль до конца прямо сейчас, стоя на краю дымящегося кратера, было выше моих сил.

— Уходим, — сказал я наконец. — Берём всех, кого можем взять, и уходим. Здесь оставаться нельзя ни минуты дольше необходимого.