Помещение сверкало, словно хирургический театр, и, как я подозревал, по существу им являлось. Все комнаты для допросов под бастилией Земной Капеллы – на удивление неприметного сооружения в бруталистском стиле у основания зиккурата, на котором угнездился замок Боросево, – были построены по одному образцу и напоминали воздушные шары из нержавеющей стали, надутые внутри кубического каркаса. Пол, стены и потолок расплывались, перетекали друг в друга, а светящиеся панели наверху казались холодней самого космоса. В этом ужасном месте не было теней.

Уванари находилось спиной ко мне, когда я вошел вместе с женщиной-инквизитором в белых одеждах и двумя облаченными в черное катарами с бритыми головами и завязанными глазами. Обнаженная фигура сьельсина, с раскинутыми в форме буквы X руками и ногами, напомнила мне икону языческого бога Андрея. Хотя лицо Уванари было развернуто в сторону от меня, я видел его расплывчатое белое отражение в полированной металлической стене камеры. Следуя указанию инквизитора, я встал в углу, вне поля зрения сьельсина, рядом с тележкой, уставленной хирургическими инструментами и тускло блестевшими трубками. Мое дыхание от холода превращалось в пар, под ногами хрустел иней. Я ощущал на себе тяжесть чужих взглядов: наблюдатели – те же самые мелкие людишки с пеплом в сердце, которые приказали провести это расследование. Здесь были и Лигейя Вас, и Огир, и Смайт.

Смайт. Я лучше думал об этом офицере, бывшей плебейке.

Катары прикрепили сенсорные ленты к разным участкам тела ксенобита, затем один из них подошел к стоявшей рядом со мной тележке и прокатил ее вокруг креста, на котором висело Уванари, чтобы оно могло разглядеть инструменты. Существо испустило тонкий пронзительный вой, вызвавший усмешку на плоском, типично эмешском лице инквизитора. Она решила, что это признак боли и страха – тех самых эмоций, от которых покраснело мое собственное лицо.

Уванари рассмеялось.

– Qisaba! – выругалось оно, прервав пронзительный вой; гортанные слова сьельсинского языка резко отличались от высокого, скрежещущего нечеловеческого смеха. – Зачем вам понадобилось лечить меня?

Существо затихло и попыталось повернуть голову, чтобы осмотреться, но не смогло меня увидеть. Но оно должно было понять, что в комнате находился еще кто-то, хотя бы по расплывчатому цветовому пятну отражения на металлической стене.

Его следующие слова глубоко ранили меня:

– Raka Marlowe saem ne? – «Где Марло?» – Он обещал мне защиту.

Инквизитор оглянулась на меня в ожидании перевода. Она не разобрала моего имени в цепочке незнакомых слов. Внезапно я понял, что перестал дышать.

– Оно спрашивает, зачем вы лечили его, если снова собираетесь мучить.

Я не стал переводить фразу о защите. Какой в этом смысл?

– Марло! – Уванари закрутило головой, пытаясь взглянуть на меня. – Bakkute! Ты говорил! Ты обещал!

Его насмешки над собственным положением закончились. Оно нашло врага – меня.

– Оно спрашивает обо мне, – объяснил я инквизитору и продолжил по-сьельсински: – Asvatatayu koarin o-variidu, Uvanari-se.

«У меня не было выбора».

– Вы не должны разговаривать с допрашиваемым, а только переводить! – рявкнула инквизитор, отходя от решетки на полу под крестом, нетерпеливо дожидавшейся продолжения.

Агари включила записывающий модуль на своем наручном терминале и поднесла его к пухлым губам:

– Тринадцатое, ноль второго, шестнадцать тысяч сто семьдесят второго. Председатель: инквизитор Ка Эф Агари. Допрашиваемый: сьельсин-ксенобит, в сообщении из Калагаха названный Уванари. Ассистенты: братья Ром и Удан, а также переводчик из мирян.

Делая эти заметки, она прищурила черные глаза и опустила лицо к голографическому устройству на запястье.

– Ты был капитаном корабля, сбитого над этим миром?

Допрос начался в том же духе: холодный, отчужденный и бесстрастный, как сама эта комната. Я был при этом всего лишь прибором, заменой автотранслятора, какими привыкли пользоваться тавросиане, норманцы и экстры. Я и в самом деле старался быть чем-то меньшим, чем есть на самом деле, устраниться от этого ужасного действа.

«Просто уйди в себя», – мысленно повторял я. Не афоризм схоласта, а соломинка, за которую цеплялся молодой человек, оказавшийся так далеко от дома.

– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йад Га Хигатте».

По ровному голосу существа я понял, что это был сьельсинский эквивалент представления по имени, званию и личному номеру. Мое сердце окаменело в ожидании крови, которая должна была вскоре пролиться.

Инквизитор Агари кивнула, выслушав перевод:

– Зачем вы прилетели на Эмеш?

Я заменил «Эмеш» на «этот мир», понимая, что название планеты ничего не скажет сьельсину.

К моему ужасу, Уванари в ответ лишь повторило:

– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йяд Га Хигатте».

Кем бы ни была инквизитор, но только не идиотом, не способным опознать повтор. По ее знаку один из двух катаров приблизился, обошел вокруг сьельсина и включил механизм в задней части креста, повернувший руку существа так, чтобы легче было до нее дотянуться. Рука по-прежнему оставалась закрепленной, а катар – без предупреждения и без колебаний – оторвал блестящий коготь с большого пальца Уванари. Коготь был толще человеческого ногтя и сломался с сухим треском. Но строение тела не сильно отличалось, и сьельсин с трудом сдержал крик, когда кровь, еще более темная, чем сутана катара, закапала на решетку под крестом.

– Скажите ему, что у него есть еще одиннадцать пальцев.

Вместо этого я пробормотал:

– Мне очень жаль. Я пытался остановить их, но…

Что тут еще можно было сказать? Я замолчал, стараясь смотреть куда-нибудь в сторону, но отыскал взглядом лишь наше тусклое отражение в полированной металлической стене. Я представлял, как то же самое повторяется снова и снова с каждым из пленных, пока последнее существо не впадет сначала в бешенство, потом в безумие и наконец не умрет, израненное, истекающее кровью. Древние считали, что пытки – это не метод, что ими ничего не добьешься. Не скажу, что они были не правы, но сила Капеллы заключалась не в том, чтобы с помощью пыток выяснить правду, даже когда это удавалось сделать. Скорее уж они приучали к страху сильных мира сего, включая и самого императора. А теперь приучали сьельсина.

«Просто уйди в себя».

Я молил неизвестно кого и неизвестно о чем. А затем застыл на мгновение, сообразив, что не перевел последнюю фразу Агари. Не угрожал Уванари, а извинялся перед ним, но никто этого не заметил. «Никто не заметил!» Я мог говорить все, что захочу, мог идти своей дорогой, какой бы они ни была, и получить ответы. Нужно только быть очень осторожным.

– Зачем вы прилетели на Эмеш?

– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта корабля «Йяд Га Хигатте».

– Зачем вы прилетели на Эмеш?

– Я Итана Уванари Айятомн, ичакта…

– Зачем вы прилетели на Эмеш?

– Зачем вы прилетели…

– Зачем вы прилетели…

Уванари оторвали семь когтей, прежде чем он ответил, прежде чем произнес одну-единственную фразу:

– Balatiri! Civaqatto balatiri!

«Мы прилетели, чтобы помолиться здесь».

Я выругался, а инквизитор Агари удивленно приподняла брови.

– Оно говорит, что они прилетели молиться, – объяснил я.

Вырванные когти лежали в стальном контейнере на тележке. Сквозь морозный воздух в комнате я уловил металлический запах крови.

Следующий вопрос инквизитора утонул в словах ичакты. Глубокий голос Уванари срывался от боли, но оставался разумным:

– Мы не предполагали, что здесь есть ваши люди. Прыгали вслепую. Мы не знали.

– Не знали? – повторила инквизитор, когда я перевел, и катар по ее сигналу ткнул Уванари шокером.

Существо дернулось от удара током, напрягая мускулы, связанные кожаными ремнями.

– Как вы могли не знать?

Инквизитор резко махнула рукой, и я, уже начав машинально переводить, умолк, наблюдая за тем, как она обдумывала слова сьельсина и набирала запрос на своем терминале. Алгоритм. Прокляни меня Земля, она сверяла свои вопросы с алгоритмом! Обыденность этого факта причинила мне чуть ли не физическую боль. Это была даже не религия. Просто работа.

Инквизитор помедлила еще немного и спросила у меня на галстани:

– У сьельсинов есть религия?

– Я мало что об этом знаю, – ответил я, сожалея, что их бог не может прихлопнуть этот стальной пузырь вместе со мной. – Слово, которым они называют бога, означает… «хранитель». Или «учитель». Это все, что мне известно. К сожалению.

Она взмахом руки приказала мне замолчать. Я чувствовал, как в ее мозгу охотника выстраивалась логическая цепочка. Сьельсины. Развалины. Тихие… Знала ли она об этой гипотезе? Она видела перед собой ксенобита, прилетевшего в мир других ксенобитов. Колонов. И она сделает вывод – правильный или нет. Фанатики из Капеллы, убежденные в превосходстве человека, несомненно, сожгут умандхов живьем, посчитав, что те как-то замешаны в войне сьельсинов против людей. Опять погромы, опять шествия истинно верующих.

– За вами следом должен прилететь кто-то еще?

Кровь капала с семи из двенадцати пальцев, черная, как нефть.

– Нет, – Уванари отрицательно закрутило головой.

Не в силах произнести ни слова, я тоже покачал головой. Инквизитор подняла руку, и катар, вместо того чтобы вырвать сьельсину еще один коготь, отрубил фалангу пальца, до самого сустава. Его напарник положил обрубок в стальной контейнер на скамье около дальней стены, рядом с глубоким выгнутым умывальником. Они действовали без всякой злобы, без торжественности или театральности, просто отсекли палец нажимным ножом. Я почти поверил, что хрупкие кости треснут, и Уванари развалится на части, как разбитая статуя. Но оно только закричало.

– Зачем вы это сделали? – возмутился я. – Оно же ответило вам!

– Слишком легко, – объяснила инквизитор и посмотрела в камеру, словно пророк на своего бога, словно оттуда должны пролиться ответы на все вопросы. Не меняя позы, она дождалась, пока Уванари перестанет кричать.

Когда завывания сьельсина затихли, я обратился к нему:

– Мне очень жаль. Я не знал.

Уванари обожгло меня взглядом, закусив блестящими зубами губу, тяжело раздувая щеки и ноздри. Но ничего не сказало, не захотело ничего говорить.

– Переводчик! Не разговаривайте с допрашиваемым! – снова рявкнула инквизитор.

Я гневно посмотрел на нее, находясь в таком состоянии, что уже совсем не беспокоился о том, что передо мной инквизитор Капеллы, которую, даже будучи палатином, все равно должен бояться. Последние события уничтожили все мое беспокойство. Если бы не ирония судьбы, если бы не моя мать, я сам мог бы стоять сейчас с выбритым черепом, в белых одеждах инквизитора, сам мог бы задавать эти вопросы. Признаюсь, в тот момент меня терзали именно эти мысли, а вовсе не сочувствие к истекающему кровью ксенобиту. Я испытывал странное раздвоение зрения: видел себя и на месте инквизитора, и в тоннеле Калагаха, со станнером, приставленным к голове другого сьельсина.

Инквизитор Агари немного изменила свой вопрос:

– Когда начнется следующее нападение?

Я перевел ее слова, насколько мог быстро, и добавил:

– Я верю тебе, но ты должно сообщить им что-нибудь.

Рано или поздно запись этого разговора просмотрят аналитики легиона, или, возможно, анагносты Капеллы, или логофеты императорского двора. Сделают перевод и обнаружат те слова, которые я сказал от своего имени. Но тогда обошлось без последствий.

Тяжело дыша, Уванари подалось вперед и повисло в своих путах с широко расставленными руками.

– Asvatoyu de ti-okarin, hih siajeu leiude.

– Оно говорит, что не может рассказать о том, чего не знает, – перевел я и отвернулся. От инквизитора, от Уванари и креста, от всего этого.

Краем глаза я заметил, что женщина дернула рукой, и шагнул к ней.

– Одну минуту, пожалуйста! Дайте мне одну минуту! Я попробую еще раз.

Дождавшись разрешающего кивка инквизитора, я повернулся к Уванари и произнес охрипшим голосом:

– Значит, вы не собирались нападать на нас. Ты сказало, что вы прилетели помолиться здесь? Что значит «здесь»? На развалинах?

Я чувствовал, как инквизитор сверлила взглядом мой затылок, и уже решил, что она передумала и сейчас остановит меня, но Агари сдержалась и промолчала.

Наконец Уванари проговорило:

– Ты видел эти развалины.

Его грудь тяжко вздымалась и опадала, бисеринки пота выступили на лбу под костяной бахромой, стекая по маленьким чешуйчатым бугоркам в том месте, где рог переходил в гладкую белую кожу. Я кивнул, затем понял свою ошибку и закрутил головой, имитируя подтверждающий жест, которым пользовалось это существо. Увидев это, Уванари оскалило скальпельно-острые блестящие зубы в гримасе, в которой я начал подозревать улыбку.

– Вы поклоняетесь… тем, кто создал это место?

Я не знал, как по-сьельсински сказать «строители», и поэтому вынужден был импровизировать. Забавно, что эта небольшая оплошность засела в моей памяти крепче, чем все остальное.

Агари за моей спиной недовольно зашумела, я обернулся и сказал на галстани:

– Прошу вас, инквизитор!

Уванари наклонило голову вправо – укороченный утвердительный жест у сьельсинов. Оно поморщилось, а затем повисло на ремнях. Опоры для головы у него не было, и поэтому его гребень свисал между брусьями, к которым крепились руки.

– Ичакта, прошу тебя, – сказал я. – Они пока не сделали ничего такого, что нельзя исправить. Скажи мне, этой планете грозит опасность?

– Veih! – прошипел капитан. – Нет, не грозит. Мы прилетели не к вам, а потому что они были здесь. Боги. Они создали эти пещеры, такие же, как на Se Vattayu.

«На Земле».

Я не сразу разобрался что к чему – слово vattayu означало «земля», «почва», «грунт». На мгновение я представил себе нашу Землю – Богиню Материнского Мира Капеллы, – но тут же отбросил эту мысль.

– Так называется ваша родина?

«Се Ваттайю». Это была новая информация, по крайней мере для меня. Они тоже называли свой родной мир Землей. Через мгновение все встало на свои места.

– У вас на родине тоже есть такие развалины?

Схоласты сходились на том, что сьельсины были подземными существами, и эта теория подтверждалась темным, напоминающим пещеру, внутренним устройством их кораблей и тем трюком с фонарями, который я проделал в тоннелях Калагаха.

– Что оно говорит? – потребовала ответа инквизитор.

Я не хотел отвечать, поскольку понимал, что это может навредить Эломасу и всем, кто работал на раскопках в Калагахе. Навредить Валке. Я представил, как эти неосвещенные тоннели расплавляются в шлак, как залпы атомика превращают изящные арки и неэвклидовые параллели в золу.

– Новой атаки не будет, инквизитор.

– И это все?

– Все, – солгал я.

– Не может быть, – ухмыльнулась инквизитор, сморщив широкий нос.

Она подошла к безмолвному катару, взяла у него шокер и ткнула под ребра Уванари. И продолжала так держать со звериным удовольствием, от которого мне сделалось дурно. Что с ней сделали на Комадде или в каком-то другом месте, где она проходила обучение? Или она всегда была такой ущербной?

– Что вы замышляете, инмейн? Еще одно нападение?..

Она отступила на шаг и ударила тяжелой дубинкой по лицу сьельсина. Уванари охнуло, но не шелохнулось.

– Вам нужны наши люди?

Один из катаров поспешил к Уванари и ощупал руками в перчатках лицо существа, проверяя, не получило ли оно незапланированных повреждений. Вмешательство подчиненного привело Агари в чувство, и она отошла в сторону. Я не перевел ни слова, но она этого не заметила.

Я посмотрел на потолок, мечтая о том, чтобы чей-нибудь голос – Олорина или, может быть, канцлера – зазвучал из динамиков и прекратил это ужасное действо. Но горизонты реальности ограничивались стальным пузырем этой камеры, и трудно было представить, что кто-либо мог ворваться в нее.

Катар проверил, нет ли сотрясения мозга, не сломаны ли кости, не выбиты ли зубы. Вдруг он вскрикнул и упал на руки своего собрата, прижимая к груди ладонь. Сначала я не заметил крови на темной сутане, но этот влажный блеск невозможно было ни с чем спутать, и алый ручеек, стекающий по подбородку, ничуть не напоминал черную кровь Бледных. В какое-то ужасное мгновение я различил во рту капитана два откушенных человеческих пальца. Затем они захрустели на зубах сьельсина и исчезли.

«Ох, – прозвучал в моей памяти голос Криспина, – так они не каннибалы?»

Внезапно формальные различия между тем, что можно назвать каннибализмом, а что нельзя, перестали иметь значение. Я отшатнулся, не в силах справиться с навалившимся на меня ужасом.

Второй катар поднял руку, останавливая жаждущую возмездия инквизитора, – древние обычаи запрещали им говорить в ходе процедуры допроса. При всем своем испуге я не мог не восхититься силой духа сьельсина, его нежеланием безропотно терпеть пытки. Мне нравится думать, что я проявил бы такую же стойкость на его месте, только выплюнул бы откушенные пальцы, но я не был сьельсином.

Пока инквизитор хлопотала над раненым катаром, я сказал:

– Biqathebe ti-okarin qu ti-oyumn.

«Они накажут тебя за это».

– Ну и пусть.

Уванари не могло вытереть кровь с подбородка, и пунцовые капли падали ему на грудь. Существо высунуло иссиня-черный язык и облизало губы.

– Все вы одинаковы, – сказало оно. – Всегда одинаковы.

В тот момент до меня не дошло, насколько странно это прозвучало.

– Мне очень жаль, – прошептал я и не решился посмотреть Уванари в глаза.

Мускулы под восковой кожей натянулись, придавая ему чуждые очертания. В каком-то смысле сьельсины были даже более чуждыми нам, чем умандхи, хотя ходили и говорили почти как люди. Разум, скрывающийся в глубине этих глаз, оставался непостижимым. То, что воспринималось как мужество и стойкость, могло оказаться чем-то иным. Наблюдая за ним, я пришел к выводу, что Капелла, возможно, отчасти права.

Возможно, нас объединяет только боль.

Существо сплюнуло мне под ноги. В этом жесте не было злобы, как будто он не считался серьезным оскорблением у сьельсинов. К слюне примешалась густая, иссиня-черная кровь. Я попятился, наткнулся на тележку и замер.

– Что вы делаете? – спросила инквизитор, повернувшись ко мне, когда стальная дверь с пневматическим шипением закрылась. – Что оно сказало?

– Смелые слова, – ответил я, наклонив голову набок. – Я сказал ему, что оно не должно было этого делать.

Инквизитор выпрямилась, красные пятна испачкали ее безупречно-белые одежды.

– Это он не должен был, – сказала она о катаре.

– И все же мне кажется, что оно сказало правду, – продолжил я, шагнув на свое место между крестом и инквизитором и надеясь, что она уймет свой гнев. – Не думаю, что появятся другие корабли. Спросите у остальных.

Осознав всю тяжесть своих слов, я дал задний ход:

– Просто спросите. Они не… Они все вам скажут. Разъедините их. И вызывайте по одному. Либо каждый из них скажет что-то свое, значит все они лгут. А если все скажут одно и то же, значит мы узнали правду. Это стандартная методика.

Инквизитор взяла с тележки шокер, взвесила его на руке, готовая возобновить работу, и повторила ужасные слова, когда-то сказанные обо мне Лигейей Вас:

– Из вас получился бы хороший священник.

От этих слов кровь в моих венах загустела и превратилась в яд. Я отвернулся, пряча глаза. Уванари вскрикнуло, когда разряд тока прошел по его телу. Сьельсин выдохнул воздух через узкие прорези, заменявшие ему нос, и крик сорвался в пронзительный гнусавый вой. Инквизитор даже не задавала ему вопросов, а только повторяла пытку снова и снова. И только когда существо вскрикнуло в четвертый раз, она сказала:

– Спросите его, кому оно служит. Спросите, где сейчас находится его народ.