Мы оставили мертвых или парализованных сьельсинов за спиной и вместе с легионерами Бассандера, идущими своей дорогой, продвигались вперед, следуя туманным указаниям пленника и прекрасно понимая, что они могут оказаться ловушкой. Я все еще нес джаддианский фазовый дисраптор, теперь уже бездействующий в моих ослабевших пальцах. Бронзовый ствол сверкал в свете наших фонарей. Я наблюдал за ним до тех пор, пока не выпрямился тоннель и не появились светящиеся ленты, обозначавшие известные мне проходы.

Мы были неподалеку от усыпальницы, того самого напоминающего по форме замочную скважину зала, в котором Анаис поцеловала меня. Легионеры ожидали нас в месте соединения двух тоннелей, и после короткого рассказа о том, что произошло, Бассандер отослал четверых своих солдат обратно, на помощь лейтенанту Аджар и мамлюкам, которых Олорин оставил охранять троих пленных и труп разрубленного маэсколом сьельсина.

– С вами все в порядке, лорд? – спросил Бассандер, слышавший о моем испытании в верхней пещере.

Не могу сказать, что им двигало – беспокойство или просто собственные интересы, но я кивнул и пробормотал:

– Зовите меня Адриан. И да, я в полном порядке.

Лейтенант кивнул в ответ, лица его не было видно под выгнутой белой керамикой.

– Тогда показывайте дорогу. Вы двое, – он указал на легионеров с тяжелыми плазменными ружьями, – пойдете первыми – будете прикрывать Марло и мастера меча. У них нет необходимой экипировки. – И, словно обращаясь к самому себе, он добавил: – Что за идиотский риск!

К счастью, Олорин не слышал его.

Бассандер повернулся ко мне:

– Какой уровень зарядки у вашего щита?

Я проверил:

– Восемьдесят один процент.

– Сойдет.

К усыпальнице вел ровный коридор с немного наклоненными внутрь стенами, так что проход получался трапецеидальным в сечении, но достаточно широким, чтобы по нему могли пройти три человека в ряд.

– Просканировано, – доложил один из легионеров, остановившись, чтобы проверить встроенный в доспех терминал. – Никаких признаков жизни.

– Они спрятали целый шаттл, – напомнил Бассандер, отдав сигнал готовности и взмахом левой руки послав вперед еще нескольких солдат.

Мамлюки двинулись следом. Какой-то автономный процесс в мозгах гомункулов подсказал им заполнить бреши в строю солдат Бассандера.

Опустив глаза, я предположил:

– Сьельсинов должно быть всего семеро. То существо, с которым я говорил, сказало, что их здесь одиннадцать.

– Если только оно не имело в виду, что одиннадцать осталось, – предположил Олорин и осмотрелся. – Мне не нравится этот коридор; он ограничивает наши возможности.

Я оглянулся на пятерых солдат Бассандера, перегородивших проход, – трое в первом ряду опустились на колено, и еще двое стояли за их спинами. Где-то впереди, в зале, капала вода, которая конденсировалась из влажного морского воздуха на древних глянцевых колоннах вокруг треснувшего выступа над алтарем. Меня словно перенесло в прошлое. Рядом со мной была не цепочка солдат, а погребальная процессия моей бабушки, снова спустившаяся под землю. Странно, как подобные воспоминания довлеют над нами всю жизнь, отдаваясь эхом сквозь время даже в никак не связанных с ними событиях.

Кап-кап-кап.

За исключением этих слабых звуков и шуршания шагов, в темном коридоре стояла пугающая тишина. Как символично, что это должно случиться именно здесь, а не в какой-то другой пещере Калагаха. Тихие построили свою систему тоннелей с единым центром; множество опускающихся и поднимающихся ответвлений, петель и спиралей вели к этому тупику. Как будто все их чуждые рассуждения сводились в итоге к одному тезису, одной идее. В моей голове звенели слова сьельсина: «Это не для вас».

Для нас? Очевидно, он говорил о человечестве. Внезапно у меня возникло ощущение, будто бы я стою в центре вихря, в глазе бури, но самой ее не в силах ни увидеть, ни понять.

– Марло, идите вперед, – подтолкнул меня Олорин.

Я мог бы находиться в этот момент в полной безопасности в Глубинном Источнике вместе с Валкой и сэром Эломасом, мог бы ожидать очередной схватки в колизее или очередного мелкого воровства на каналах. Мог бы склониться над каталогом в скриптории схоластов – как сейчас, когда пишу эти заметки, – или стоять над заключенным в бастилии Весперада.

Кап-кап-кап.

Но я стоял здесь, в тоннеле, чуть ли не скорчившись под многометровой толщей базальта, возле берега изменчивого моря, охотясь на ксенобитов среди еще более чуждых человеку развалин. Мой жизненный путь никогда не был гладким, но все его разрозненные участки неумолимо сжимались к одному моменту, обусловленному всем тем, что произошло прежде, и глупыми словами, сказанными центуриону там, на берегу: «Я могу помочь». Мои руки все еще тряслись. Да уж, помочь. Однако я справился с голосом и нашел слова:

– Kavaa…

«Привет». Одно короткое слово разорвало мои нервы, и желчь поднялась к горлу при мысли о том, что произошло в пещере.

Я собрался с духом и попробовал еще раз:

– Kavaa, Cielcin-saba! Bayareto okarin’ta ti-kousun’ta!

«Привет, сьельсины! Вы окружены!»

Я шагнул вперед, так что между мной и входом в усыпальницу остался только тонкий заслон из солдат.

Перевод получился не буквальный, а с небольшими вольностями. Мне пришлось использовать пассивную форму, обращаясь к сьельсинам, которые, как я был уверен, прятались в зале передо мной. При этом я знал, что к солдатам обычно применяют активную форму, и понимал, фраза получилась грубой. Тем не менее добавил на том же сьельсинском:

– Nasca nietiri!

«Я хочу говорить».

В детстве меня учили не просто говорить, а произносить речи, а когда я вырос, мой голос обрел силу. Меня готовили к тому, чтобы сидеть на черном троне в Мейдуа, под Куполом изящной резьбы, и править целым континентом. У меня был хорошо поставленный голос, и в ту ночь он заполнил собой тихий зал, отражаясь эхом от стен. Я часто представляю себя именно таким: стоящим посреди темноты, освещенным фонарями легионеров и мамлюков. Но я также вижу, как на эту сцену падает тень, отброшенная не мной и не двумя сопровождавшими меня солдатами, а солнцем Гододина, которое я уничтожил. Иногда мне кажется, что я стоял тогда не у входа в подземный зал, а на мостике «Странника», наблюдая за тем, как взрывается звезда. В моих воспоминаниях сцену озаряли не белые огоньки фонарей, а свет гибнущего солнца, отброшенный назад во времени.

Кап-кап-кап.

Я повторил свое обращение, потом еще раз. Мой голос отражался от твердых стен просторного зала. После третьего раза я положил дисраптор на плечо и выкрикнул по-сьельсински:

– Здесь есть кто-нибудь?

– Мы здесь, – донесся из темноты ответ, словно возвещая о конце света; голос чужака был выше, чем у меня. – Вас мало. И вы маленькие. Кто-то из нас может прорваться.

– Мимо всех моих солдат? – Должно быть, я говорил примитивными фразами, «как ребенок», по словам Макисомна. – Мне не нравятся твои шансы.

Высокий холодный звук пришел из темноты, словно ветер пронесся по зубцам стен Обители Дьявола в разгар делосианской зимы. Я непроизвольно вздрогнул.

Чужак снова заговорил, начав с протяжного свиста, как будто воздух вырывался из дирижабля размером с маленькую луну:

– Canasam ji okun ti-koarin’ta ne?

«Ты угрожаешь нам?»

– Canasa ji ne? – переспросил я с искренним изумлением, не уверенный в том, что сьельсины правильно поймут мои эмоции.

«Угрожаю вам?»

– Конечно, я вам угрожаю. – Я бросил быстрый взгляд через плечо на Бассандера и Олорина. – Бросьте оружие! Сдавайтесь!

Высокий холодный звук повторился. Возмущение? Смех? Не могу сказать точно.

– Почему мы должны сдаться?

– Siajenuiagario-peryuete, akatha.

Я недоуменно развел руками, опустив оружие.

«Потому что вам некуда бежать».

– Люди не сдаются животным! – послышался другой голос, более глубокий, чем первый.

– Замолчи! – прошипел третий, а следом раздался звук, который я не смог распознать.

– Послушайте! – крикнул я по-сьельсински. – Ubbaa!

Голоса чужаков затихли. И тут на меня снизошло озарение, растущее понимание того, что они должны чувствовать.

– Что бы вы ни слышали о моем народе, какие бы истории… Я не хочу причинить вам вред.

Я старался не думать о сьельсине, которого пытал с помощью фазового дисраптора уровнем выше.

– Ты лжешь! – отозвался второй голос.

– Если вы будете сражаться, – без колебаний ответил я, – то наверняка умрете.

Я проскользнул между двумя солдатами, занявшими позицию в конце коридора, и шагнул в подсвеченный фонарями мрак.

– Вы зашли очень далеко, солдаты. Не тратьте зря силы на безумный последний прорыв. Бросьте оружие, и я сам прослежу за тем, чтобы каждый из вас вернулся домой живым.

Кап-кап-кап.

Наконец я различил одного из них. Существо вышло из покрывающей зал темноты, словно изгнанное дитя ночи, полностью упакованное в черный металл и резину, с милосердно скрытым под маской лицом. Слишком высокое, слишком тонкое, чтобы быть реальным.

– А кто ты такой, чтобы обещать?

– Оно у меня на прицеле, – доложил Бассандеру Лину ближний ко мне солдат.

– Нет! – прошипел я на галстани.

Что я мог ответить сьельсину? Как найти слова, что-то значащие для него? Я вспомнил истории, которые слышал в детстве. Истории о путешественниках, назвавших свои имена сьельсинам и попавших к ним в рабство, обманутых, как Фауст был обманут хитрым дьяволом, заставившим его продать собственную душу. Только сьельсины не были дьяволами. Им был я. И все же что-то помешало мне сразу назвать свое имя.

– Я тот, кто сражался на войне, начатой не мной. Эта война моя не больше, чем твоя, солдат. Мы получили ее в наследство от наших родителей так же, как и вы. Сдавайтесь, и мы сможем покончить с ней.

Тот же высокий, холодный звук снова заполнил воздух между нами:

– Существо, ты солдат или священник?

Кап-кап-кап.

– Просто человек! – ответил я, продолжая обдумывать свои слова. – Но я единственный здесь, кто может говорить на вашем языке.

Я использовал сьельсинское слово, обозначающее активно действующее существо.

– Человек? – послышался новый голос. – Это что, шутка?

– Никаких шуток, – сказал я и бросил свой дисраптор солдатам, стоявшим у меня за спиной. – Только правда. Вы не хотите говорить со мной?

После недолгого бормотания снова донесся четвертый голос:

– Я иду к тебе. Мы будем говорить.

Я заметил какую-то перемену, не в интонации чужака, а в выборе слов. До этого момента разговор был не равноправный, каждая сторона использовала активные формы, описывая себя, и пассивные – обращаясь к слушателю. Но в последней фразе четвертый голос – принадлежавший, как я предположил, их командиру – применил пассивную форму в отношении себя и своих солдат. Я понял, насколько показательна и красноречива эта перемена. Они потеряли инициативу. До этого момента я даже не догадывался, как языковые формы могут показать согласие, когда все говорят в одном тоне. Будущий схоласт внутри меня пребывал в безмолвном восхищении, но зазвучавший в голове голос отца заглушил этот восторг. Время для него еще найдется.

Обернувшись, я крикнул Бассандеру и Олорину:

– Я буду говорить с их командиром около алтаря.

Если они и были удивлены этой новости, то не подали вида. Через мгновение Бассандер Лин пробрался мимо своих солдат и заявил:

– Я пойду с вами.

– Да, конечно, – кивнул я и посмотрел на свои руки: они больше не тряслись. – Думаю, все должно получиться.

Вечность в молчании. В тишине мира, темноте и одиночестве сердца. В таких случаях мгновения длятся бесконечно, а четыре десятка шагов по гладкому полу превращаются в эпохи. Я шел впереди Бассандера Лина и чувствовал всю тяжесть взглядов чужаков, направленных на нас… на меня. Если сьельсины и возражали против присутствия лейтенанта, то никак не показали этого. Они хранили напряженное молчание, настороженные, как вечные звезды, что притаились где-то за каменной толщей, составлявшей крышу нашего мира. Мы с Бассандером остановились посреди империи тишины.

Затем послышались тяжелые шаги. Один, другой, третий.

Капитан сьельсинов появился из темноты и встал, тяжело опираясь на одну из наклонных колонн, окружавших алтарь. Существо держало свой шлем на сгибе длинной, почти в рост человека, руки. Приближаясь, оно поджало губы и оскалило острые зубы. Ни одно мудрое изречение схоластов не пришло мне на ум, ничего, что помогло бы сдержать ярость или страх. Но я и не нуждался в этом, потому что ярости во мне не было. Как и страха. Я чувствовал ясность. Незамутненность. Готовность. Как только я погрузился в темноту, прочь от света и порядков мира, в котором я прозябал столько лет, все проблемы этого упорядоченного мира унесло прочь.

– Я забыло, как мал ваш народ. – Голос сьельсина был сухим, как солома, как старая кость, лишенная жизненной силы.

Это существо казалось меньше ростом, чем то, в которого я выстрелил из дисраптора в пещере наверху, но все же никак не ниже восьми футов. Непривычные черты лица более заострены, чем у другого сьельсина, глаза скорее раскосые, чем круглые, волосы заплетены в косу, лежавшую на левом плече.

Я остановился, перед тем как ответить, и заметил, что существо прижимает руку к боку чуть ниже того места, где у человека находились бы почки.

– Tuka okarin ikuchem.

«Ты ранено». Я использовал пассивную форму. Существо не стало возражать.

– Eka, – согласилось оно, повернув голову вправо и вниз, а затем добавило: – Ничего серьезного. Основной удар принял доспех. Я могу говорить за свою команду.

– Я верю тебе, – ответил я и показал на лейтенанта. – Сьельсин, это Бассандер Лин, он… – я не смог найти слово, соответствующее званию «лейтенант», – он младший капитан.

Лин услышал свое имя, и мне пришлось повторить для него на галстани.

– Меня зовут Адриан Марло, – обернулся я к сьельсину.

– Адриан… – ксенобит вывернул зубастую пасть, пытаясь произнести мое имя, – Марло.

Существо снова поджало губы, и в белом свете фонаря Бассандера я различил его черные десны.

– Я Итана Уванари Айятомн, ichakta корабля, который вы сбили.

Ichakta означало «капитан». Существо указало пальцем на свод над головой, простонало, зашипев, словно раненый кот, и тяжело привалилось к колонне.

– Вы сдаетесь? – повторил я на сьельсинском.

– Ты можешь гарантировать безопасность моей команде?

Существо окинуло меня взглядом с ног до головы. Я понимал, что оно видит: маленького человека в неприспособленной для войны одежде, изможденного, с растрепанными волосами. Детали моего костюма могли привести к более ясному пониманию, перебросить мост через бездну между нашими расами. Я не был и не хотел быть солдатом.

– Нет, не могу.

Я вдруг понял, что мгновение назад сказал прямо противоположное, поэтому придержал свою откровенность и добавил:

– Но я могу попытаться. Попытаюсь.

Я оглянулся на Бассандера и передал ему озабоченность сьельсина.

Лейтенант покачал головой в шлеме:

– Марло, я не знаю, что сделает с ними рыцарь-трибун.

Перейдя на галстани, чтобы ему было понятней, я объяснил:

– Я не могу сказать ему это.

Лейтенант пожал плечами. Лица его было не разглядеть под шлемом, руки лежали на прикладе плазменной винтовки.

– А какой у него может быть выбор?

Мне показалось, будто я слышал, как поднялись под шлемом брови Бассандера.

Я повторил этот вопрос ичакте сьельсинов. Существо снова оскалило свои острые, как осколки стекла, зубы в беззлобном рычании, а потом закрутило головой в другую сторону, чем прежде.

– Выбор есть всегда. – Оно запрокинуло голову к переплетенью изогнутых колонн и черных арок, поддерживающих высокий свод. – Люди никогда не забывают о смерти, yukajji-do.

Странно было слышать от сьельсина слово «люди» в таком контексте. Они произносили его иначе, чем мы, – с твердыми, резкими согласными. С силой.

– Ты хочешь умереть? – спросил я.

Уванари посмотрело на меня с высоты своего роста, чуть растянув губы, как собака, готовая зарычать. Его ноздри затрепетали, и оно снова отвернулось.

– U ti-wetidiu ba-wemuri mnu, wemeto ji.

Это напоминало стихи, цитату из священного текста. Я замешкался с переводом: «Когда придет время умирать, мы умрем». Я сдержал восхищенный вздох. Если не стихи, то определенно цитата. Земля и император, я словно говорил сам с собой. Пока я пытался соединить новые филологические знания с моим пониманием сьельсинского капитана, оно воспользовалось моим задумчивым молчанием и добавило:

– Не самое плохое место для смерти.

И это была ошибка с его стороны – дать мне возможность ответить просто. Зная, что в темноте скрываются другие сьельсины, я сказал:

– Может быть, и так, но не сегодня! Сегодня никто из вас не умрет. Сдавайтесь!

Я постарался вложить как можно больше убедительности в свой голос, молясь не знаю кому, чтобы эмоции помогли преодолеть пропасть между расами. Пусть Платон окажется прав.

– Сдавайтесь, бросьте оружие, и мы не причиним вам вреда. Вы сможете выйти отсюда. Никто из вас не умрет здесь.

Мне хотелось объяснить им, что я лорд и могу предложить им свою защиту, какой бы та ни была. Но даже если у сьельсинов имелся эквивалент этому титулу, то я его не знал и потому промолчал.

В темноте послышался слабый шум, взволнованное перешептывание. Уванари оглянулось через плечо, произнесло какое-то ругательство и восстановило тишину. Чей-то глубокий голос ответил ему, слишком быстро, чтобы я смог разобрать.

– Что происходит? – крикнул нам от входа в зал Олорин, воспользовавшись возможностью повторить действия сьельсинов.

– Не знаю, – ответил Бассандер.

Я махнул рукой, призывая их обоих к тишине, и шагнул вперед.

– Это не наша война, капитан. Мы получили ее в наследство – ты, я и каждый из нас. Она может продолжаться лишь до тех пор, пока твои и мои люди будут согласны умирать ради нее.

– Ни один из людей не сдавался таким, как ты, за все эти поколения.

– Значит, пришло время сделать это в первый раз, – сказал я без колебаний и без раздумий, с полной убежденностью. – Вы можете пожертвовать собой, но эта жертва ничего не изменит.

А потом я сделал, возможно, величайшую глупость в своей жизни – обошел вокруг капитана и встал между ним и его спрятавшимися соплеменниками, шесть ли их там было или десять. Ошеломленный Бассандер издал странный возглас, но не последовал за мной. Оставалось надеяться, что плазменные ружья окажутся эффективней станнеров, если возникнет необходимость.

– Бросьте оружие, капитан, – сказал я. – Пожалуйста.

Уванари повторило тот высокий холодный звук, который я уже слышал раньше, и поморщилось, схватившись за бок.

Я кинулся к нему, чтобы подхватить, пока оно не упало на колени. Позади меня зашипели другие сьельсины, и один из них поспешил на помощь, несмотря на то что Бассандер вскинул винтовку и закричал:

– Назад!

Существо поняло смысл и подняло вверх длинные шестипалые руки, показывая, что у него нет оружия.

Повторяя приказ лейтенанта, Уванари прошипело:

– Lenna udeo, Tanarankih!

Сьельсин – по имени Танаран, как догадался я, – застыл на месте. В отличие от других, кого я видел прежде, это существо носило не громоздкий доспех, как у того же капитана, а плотно запахнутый халат с узкими рукавами, похожий на боевой костюм ниппонской глатриатриссы, посетившей Мейдуа в годы моей юности. Его распущенные белые волосы были грубо обрезаны на уровне плеч. Оно растерянно приоткрыло рот. Что-то в очертаниях его лица, в том, как натянулась кожа у основания костяного гребня, подсказало мне, что это очень молодое существо.

Оно продолжало стоять на месте, и Уванари повторило команду:

– Назад!

– Tuka udata ne? – спросил я, усадив капитана спиной к колонне.

– Ничего серьезного, просто сломано ребро.

Черная кровь, еще теплая и густая, пропитала одежду под твердосплавными броневыми пластинами. Доспех действительно был изготовлен по древним технологиям, на столетия отстающим от наших. Меня поразило это несоответствие. Разве раса, зависящая от космических перелетов, не должна заботиться о развитии своих технологий? Может быть, у сьельсина и было сломано ребро, но мне показалось, что это повреждение должно беспокоить его в последнюю очередь. Я не врач, но, судя по всему, что-то пронзило его доспех, кожу и мышцы и раздробило одну из прозрачных костей.

Я посмотрел на сьельсина по имени Танаран и хотел попросить у него аптечку, но не знал, как она называется.

– Panathidu! – выпалил я и протянул руку к ксенобиту, сбитому с толку моим бессмысленным бормотанием. – Лекарство! Лекарство!

Я обернулся к Бассандеру, который все еще стоял, пригнувшись, и переговаривался с солдатами, что остались у входа в тоннель.

– Принесите аптечку! Их капитан ранен!

Танаран смотрело на Уванари, сощурив большие черные глаза в узкие щелки. Оно закрутило головой и спросило:

– Что оно собирается делать?

– Он, – ответило Унавари, используя активную форму для обозначения меня, – пытается помочь мне. – Затем переключило внимание на меня. – Брось, yukajji-do, у нас ничего нет.

Оно с кряхтением постаралось выпрямиться.

– Возможно, я умру здесь, с миром или без него. – Лицо ксенобита приобрело почти по-человечески печальное выражение. – А мы были так близко…

– Близко? – переспросил я. – К чему?

Уванари закрыло глаза, перед тем как ответить, его голос спал до тонкого, призрачного шепота.

– Они не здесь… не здесь.

Оно прислонило голову к колонне, вынуждая другого сьельсина, Танарана, броситься к нему.

– Ты получишь свой мир, маленький человек, – сказало существо мне.

Танаран втянуло воздух сквозь зубы:

– Veih. Нет, капитан, ты не можешь.

– Eka de, – ответило Уванари.

«Я могу».

Оно открыло черные глаза и добавило:

– Uje ekau.

«И я хочу».

Оно сложило руки на груди. В знак салюта? Или капитуляции? А может, присяги на верность? Не могу сказать.

– Мы сдаемся, человек.