Поднимаясь с Дхаран-Туна, мы приближались к Эуэ, пролетая над милями бесконечных болот и низких холмов. Сириани утверждал, что на Эуэ не движется время. По крайней мере с точки зрения геологии это было так. С высоты нашего полета планета казалась мертвой, навсегда застывшей в вечности. Здесь не было животных, здесь не росло ничего, кроме плесневых грибков, превративших водные артерии в желтушные и ядовито-зеленые болячки. Над этими пустошами тянулись нагорья, покрытые серым песком, лишь изредка прерываясь каменными грядами.

– Yukajji-kih! – воскликнул генерал-вайядан Ауламн. – Сейчас ты узришь то, чего не дано видеть вашему отребью! Тебе несказанно повезло.

Я не отреагировал. Молча, в цепях, я стоял рядом с великим князем, который был также молчалив. Разорванный круг нашей тени опережал нас, возвещая о нашем прибытии. Взглянув вверх, я увидел за изогнутым окном, как снижаются сопровождающие корабли – спокойно, не сотрясая воздуха, погружаясь в атмосферу Эуэ. Я также увидел Дхаран-Тун, его бледный и обманчиво яркий лик. Отсюда уже не были видны фабрики, шахты, неразличимы те ужасы, что творились в глубинах этого ледяного ада.

– Да здесь ничего… – вырвалось у меня, и я тут же закрыл рот, чтобы не наговорить лишнего.

Эта планета отчасти напоминала мне Анитью, такую же пустую и бесформенную.

Ауламн зашипело и угрожающе расправило металлические крылья. Я опасался, что химера ударит меня, как за подобные богохульства били другие ее сородичи, но она не осмелилась в присутствии хозяина.

– Sim ejaan, – ответил князь. – Отнюдь. Смотри!

Мы летели низко, и от нашего прохождения слизистые болота и задушенные реки бурлили. Впереди мерцал горизонт, над которым поднималось нечто черное. Болота остались позади, и мы наконец очутились над огромной пустыней из угольно-черного песка. Дюны тянулись от горизонта до горизонта, черные, изредка забрызганные похожей на сопли плесенью. Пустыня была так велика, что я предположил, что когда-то на ее месте было море.

Хорошенький подарок, ничего не скажешь.

Черная громада на горизонте с каждой секундой поднималась все выше и выше, превращаясь из пятна на границе зрения в темную линию холмов. Из холмов – в горы. Горы были невероятно высокими, и всякий раз, когда я пытался прикинуть их высоту, понимал, что до них еще лететь и лететь. Безжизненная пустошь перед ними была настолько плоской, что дистанция скрадывалась, и высчитывать ее было бессмысленно. Горы могли быть и в десяти милях от нас, и в двухстах. Их высота стала более-менее понятна, лишь когда мы оказались в их тени.

Мы снизились над пустыней настолько, что от прохождения катера на песке появились борозды. Горы на многие мили возвышались над пустынной равниной и тянулись вдоль горизонта на десятки миль. По мере приближения во мне появилась уверенность в одном: эти горы не были естественными. Даже издали я подметил, что их серо-зеленые склоны излишне плоские и лишены рельефности; они поднимались из песка, словно стены замка. Кроме того, ничто на Эуэ не намекало на тектоническую активность, в результате которой могли бы подняться такие массы камня. Судя по поверхностному рельефу – точнее, его отсутствию, – геологическое сердце планеты давно умерло и остыло, как и существа, возводившие на планете сооружения.

Эти горы были невероятны. Нереальны.

Как описать их словами, чтобы впечатлить вас? Их громадная тень, их острые вершины и гладкие склоны нависали над планетой, как бы расплющивая наблюдателя. Даже облака Эуэ склонялись перед их величием и рвались об их вершины. Такого грандиозного впечатления на меня не произвела даже Ураганная стена на Беренике.

– Гляди! – воскликнул Пророк, указывая рукой. – Здесь собрались все князья кровных кланов! Видишь их знамена?

Я открыл было рот, но промолчал. Сначала я ничего не увидел. Но нужно было смотреть ниже.

– Вижу, – ответил я наконец.

Высокие узкие знамена реяли на шестах, напоминавших церемониальные копья герольдов-котелихо. На полях перед горной стеной колыхались сине-зеленые и черно-белые моря знамен, по-прежнему настолько далекие, что каждое отдельное знамя казалось каплей в море. Нигде я не видел ни красного, ни желто-золотого. Ни оранжевого, ни коричневого. Зато здесь были представлены все оттенки синего и фиолетового, что только можно вообразить. Я предположил, что даже некоторые черные знамена в глазах сьельсинов были ультрафиолетовыми.

Они иначе видели цвета.

Помня об этом, я окинул взглядом наш черный корабль. Был ли он и для них черным? Или здесь прятались и другие оттенки, тайные краски, невидимые человеческому глазу? От этой мысли мне стало еще более одиноко.

– Сколько здесь кланов? – спросил я.

– Тысячи! – ответило Вати.

– Всего тринадцать, – перебил генерала Дораяика и пояснил: – У каждого много отдельных ветвей. Они раздроблены.

В голосе Пророка прозвучали нотки меланхолии. Сожаление.

Досада.

Слово «уатания» – «ветви» – пробудило во мне воспоминания.

– Араната Отиоло, – произнес я, привлекая внимание Великого и его рабов. – Араната Отиоло называло себя правителем Семнадцатой ветви.

Глаза Пророка медленно закрылись.

– Предатель! – механическим голосом то ли выкрикнуло, то ли выругалось Ауламн. – Обманщик! Отиоло отравило кровные кланы! Убило Утайхаро, хотя было всего лишь вайяданом и должно было знать свое место!

Химера ударила железным крылом колонну и высекла искры, осыпавшиеся у края помоста. Северин и другие сотрудники МИНОСа вздрогнули.

– Поделом, что ты его убил! – сказал сьельсин мне.

– Род Утайхаро тянулся от времен, предшествующих Арашаике Недоблагословленному, – произнес Сириани, не обращая внимания на выходку крылатого генерала. – Древний род, с эпохи Элу лишь семнадцать раз надломленный насилием. Отиоло отнеслось к нему без уважения.

– Не понимаю, – признался я.

Глаза Сириани резко открылись, и я понял, что он смотрит прямо на меня, хотя его зрачки были неотличимы от радужки.

– Ты ведь знаток вашей истории? Разве ты не знаешь, что династии распадаются? На руинах великих империй образуются царства под управлением наследников и помощников, переживших период хаоса. Хаос есть uatanyr – разветвление. – Великий князь посмотрел на Вати и Ауламна. – Мои вайядан умрут, если покусятся на меня. Ваши колдуны об этом позаботились.

– Никогда! – поспешило заверить Вати, распростершись перед хозяином. – Никогда, о Великий!

Сириани Дораяика почти любовно наступил подчиненному на голову и с прищуром взглянул на меня.

– Поверженное тобой Отиоло принесло Утайхаро клятву вайядана. Его предательство было dunyasu – святотатством. Вместо Утайхаро встали другие. Отиоло, князь-кощунник. Аджимма. Туаноло. Райазу, – загибал пальцы Сириани. – Разветвление. Хаос, – прошипел он и убрал ногу с головы Вати.

Я немного подумал об этом, пока наблюдал, как встает пристыженное Вати.

– Диадохи, – сказал я наконец.

– Мне неизвестно это слово, – сказал Великий.

– Оно древнее, – улыбнувшись такому повороту, объяснил я.

Пророк понял иронию и не обрадовался.

– Диадохи – это преемники одного очень древнего императора. Его звали Александр. В некоторой степени его можно считать нашим Элу… После его смерти завоеванные им земли были разделены между его генералами.

Сириани качнул головой, что на языке жестов его народа означало «да», и снова прошел мимо Вати к окну. За окном все пространство заполонили зеленоватые склоны гор, а цветные знамена стали уже размером с пальцы.

– Каждый itani, каждый кровный клан, ведет родословную через свои uatanyr к одному из первых аэт – Элу. Говоря твоими словами, к одному из диадохов. – Из уст ксенобита греческое слово прозвучало неприятно. – Ты аэта Восемнадцатой ветви дома Захаки, который был аэтой при Элу. Дважды шесть и шесть.

После этого Сириани перешел на родной язык и обратился к Вати:

– Отдай команду садиться у ворот и прикажи остальным выстроиться по обе стороны от нас. Пускай рассредоточатся. Покажут нашу численность. Всем должно быть ясно, почему у Дораяики есть право призвать их сюда.

Генерал поклонился и, не разгибаясь, подал сигнал пилотам с помощью имплантатов. По крайней мере, мне так показалось, потому что наш катер сразу же приступил к снижению, по дуге уходя направо. Загудели репульсоры, поднимая с земли огромные черные облака пыли.

Вдруг я усмехнулся. Мне удалось подавить смех, но слишком поздно.

– Dein? – спросил Сириани.

– Дважды шесть и шесть! – со смехом ответил я, понимая, что не смогу объяснить, чем примечательно это число в отношении символов моего рода.

Восемнадцать. Три шестерки.

– Пустяки, – сказал я, удивляясь, откуда во мне взялись силы смеяться над таким банальным совпадением.

Или столь удивительным предзнаменованием.

Поверив мне на слово, Пророк изобразил нечто вроде пожатия плечами и обратился к Ауламну.

– Iamarara o-scaharim wananuri ti-jattin! – приказал он готовить почетный караул. – Мы на месте!

Трап нам не подали. Я стоял далеко позади Сириани Дораяики на спусковой платформе в трюме княжеского катера. Генералы Вали и Ауламн прикрывали хозяина, словно различные шахматные фигуры. За мной молча стояла Северин в окружении группы сотрудников МИНОСа в серых и черных костюмах. Вокруг собрались около двухсот скахари с упертыми под локти саблями наголо и смотанными на поясе блестящими нахуте.

Схожие ощущения я испытывал, когда спускался на лифте колизея, потея от волнения и перешептываясь с другими мирмидонцами. Я оглянулся. Рядом не было ни Паллино, ни Элары, ни Сиран, ни Гхена… ни Хлыста. Единственными человеческими лицами в толпе были Северин и ее спутники, но их нельзя было назвать людьми.

Я ожидал громких слов или властных заявлений, но их не последовало. Великий вождь кровного клана Дораяика молчал. Кто-то из воинов закричал, и красные тусклые лампы вокруг нас, в глазах ксенобитов наверняка яркие и бледные, вдруг стали синими. Платформа под ногами дрогнула и со скрипом, подобным скрипу несмазанного часового механизма, начала спуск. Мы медленно поплыли к земле.

Вокруг задувал затхлый ветер, разнося черные, холодные, колючие песчинки, больно жалившие открытое лицо. К моему удивлению, здесь можно было дышать – вероятно, этому способствовали водоросли и произраставшие повсюду бурые грибки. Здесь пахло серой и тленом, давно никем не тронутым запустением.

Могилой.

Вперед выступил котелихо в белом и взмахнул геральдическим копьем, увенчанным разорванным кругом – символом, общим для геральдики всех сьельсинов, – под которым расположилась «Белая рука» в серебряном кольце. За герольдом вышли двое скахари – построенные МИНОСом химеры с белыми руками и в белых доспехах. В руках они несли длинные узкие знамена черного цвета, украшенные символом «руки» и сьельсинскими глифами.

Но я смотрел не на них и не на тройную колонну бледных воинов в черных доспехах и черно-лазурных плащах, вышедшую следом.

Мой взгляд был прикован к горам.

Теперь мне не мешали ни окна посадочного катера, ни низкие облака, и, стоя между двумя рогами шаттла, я смотрел на причудливые, неестественно угловатые горные пики, бьющие в тонкое серое небо.

Это были не пики. Не горы.

Это были сторожевые башни.

То, что я принял за горные склоны, выросшие под прямым углом из черно-серого песка, вовсе не было таковым. Это были стены. Они возвышались над землей на пять миль и были увенчаны прямоугольными башнями с колонными галереями и трапециевидными арками в сотни футов высотой на самом верху. Я с трудом мог оценить их протяженность и объем, потому что стены занимали пространство от горизонта до горизонта.

С земли я видел лишь немного; полная планировка и внешний вид оставались для меня загадкой. Я предположил, без уверенности, что гигантская постройка, возведенная посреди бескрайней пустыни, представляет собой кольцо и что внутри стены располагался тот самый город, о котором рассказывали Сириани и Северин. Я видел лишь рога-близнецы этого открытого, разорванного кольца, такие же, как украшали посохи сьельсинских герольдов. Величественное сооружение отчасти напоминало сведенные пальцы – большой и указательный – в половине дюйма друг от друга.

Между ними был только песок, а за ними, за великим кругом, унылые ровные пески тянулись без конца и края. С земли дальний конец города-кольца казался серо-зеленым размытым пятном под небесами.

– Это построили энар? – с любопытством спросил я, застыв в благоговении перед этим поистине олимпийским сооружением из зеленоватого камня.

Никто не ответил мне, но я сам понял, что угадал. Люди вряд ли могли построить такой храм, а сьельсины? Сьельсины не строили вверх.

Они взрослели как раса не в тени Тихого, не в тоннелях Се Ваттаю, как я когда-то считал, а в тени этих энар, этих первых служителей темных богов. Здесь, на Эуэ. В Актеруму.

Но я ошибался.

Из тысяч нечеловеческих глоток раздалось громкое протяжное улюлюканье. Впереди и по краям от гигантских врат под знаменами сверкнули белые клинки и копья. Синие флаги затрепыхались над серо-зеленым миром. Тысячи Бледных плотно стояли по обе стороны от нас рядом с десантными башнями и неописуемо причудливыми шаттлами, потрясая руками и древками флагов. На большинстве были боевые маски или шлемы с черными забралами, типичные для их народа. Но в отличие от солдат Дораяики, оставлявших маски девственно-белыми, у остальных они были раскрашены яркими полосами и завитками, которые мне было не распознать. Эти клановые отметины мы с Валкой могли бы расшифровывать до конца дней своих.

Одни наблюдали за нами сквозь тонкие прорези, похожие на отверстия для монет в торговых автоматах. Только так можно было защитить глаза от солнца. Другие носили толстые очки, скаля прозрачные зубы, а третьи – низшие по рангу, вероятно иэтумна, – просто щурились от слабого света тщедушного солнца Эуэ.

Кое-кто, как Сириани, обходился без масок и шлемов. На Пророка солнечный свет, кажется, вовсе не действовал. Я невольно задумался, не носит ли он какие-нибудь линзы, – а может, МИНОС установил жуткому властелину какое-нибудь вспомогательное устройство.

По сигналу великого князя мой почетный караул – четверка солдат, еще не переделанных в химер, – потащили меня вперед. Они поставили меня на колени перед Сириани, который удостоил меня коротким взглядом, после чего поднял голову к башням-близнецам, высившимся по обе стороны от могучих врат.

– Актеруму, – произнес князь, – город энар. Видишь их?

Он кивнул в направлении гигантских грубых изображений, выбитых на стене в полумиле над землей.

Как описать их, эти полустершиеся за множество веков барельефы? Как описать облик энар? Их приплюснутые тела с кривыми конечностями – у кого четыре, у кого шесть и даже восемь – напоминали крабов. Среди них не было двух одинаковых. Я не видел ни глаз, ни даже голов, зато в руках-клешнях было оружие. Барельефы изображали, как энары побеждают других существ, еще более причудливых и жутких, чем они сами. Над скульптурами и под ними тянулись неразборчивые надписи, несомненно подробно перечисляющие подвиги и достижения древних завоевателей.

– Почему вы не уничтожили эти изображения? – спросил я, вспомнив абстрактные барельефы самого Сириани, повествующие об истории его народа. – Разве они не лживы?

– Они служат нам напоминанием, Oimn Belu, – ответил Сириани. – Энары были достойны стать разве что нашими глашатаями. Их ошибки напоминают нам, что нельзя терять веру. – Он c удивительно безмятежным видом посмотрел на меня. Задумался? – Актеруму – памятник их позору, их ошибкам – и нашей славе.

Великий князь на миг застыл как статуя, задумчиво обратив лицо к этим грандиозным скульптурам. Судя по всему, он дожидался своей очереди, чтобы присоединиться к марширующей колонне, и я должен был его сопровождать.

– Baetayan рассказывают, что Миуданар приказал защищать город, ибо сам Элу запретил его осквернять. Однако сокровища Актеруму он прибрал к рукам. Их оружие. Их машины. Благодаря им мы стали сильнее.

Я кивнул, мысленно представив, как древние сьельсины высаживаются здесь из ковчегов, оказываясь под тусклым, но все равно ослепительным солнцем.

– Элу их покорил? Этих энар?

– Veih, – ответил великий князь, кутаясь в черный плащ от ветра. – Нет. Они вымерли, когда мой народ еще глодал кости под землей Се Ваттаю.

– А почему? – спросил я, по-прежнему приглядываясь к барельефам.

Руки – или ноги – энар выглядели закованными в броню и сегментированными, как панцири некоторых Возвышенных.

Не дождавшись ответа князя, я добавил:

– Они были машинами?

– Не знаю, – ответил Сириани. – Никому, кроме богов, не ведома причина их исчезновения.

Я отвлекся от созерцания руин и посмотрел на Сириани. Великий князь сьельсинов прикрывал чувствительные глаза рукой.

– Рассказывают, что, когда Элу прибыл сюда, залы Актеруму были полны чудес. Оружия. Машин. Теперь ничего не осталось. Что-то было уничтожено, что-то расхищено племенами. Но это было давным-давно. О прежней роскоши можно только вспоминать. Кровные кланы многое разрушили, чтобы построить то, что ты теперь видишь. – Он качнул головой, указывая на космос, на скопление лун, заполнившее бледные, безжизненные небеса Элу.

Мне показалось, что в голосе великого князя я услышал печальные нотки. Понять эмоции сьельсинов было все равно что пытаться различить оттенки в чернильном пятне. Мне и самому стало немного грустно, ведь в Пророке я увидел свое искаженное отражение. Он, как и я, тосковал по утраченной античности и видел в величественных каменных руинах нечто достойное изучения – не важно, лживо оно или нет. Я чувствовал то же самое, как чувствовал над скалами Калагаха или на плацу форта Дин, когда над моей головой впервые пронеслись ирчтани. Такой же живой интерес вспыхивал на лице Валки, когда та перешагнула порог Великой библиотеки на Колхиде.

Я едва не подумал, что мы могли бы стать друзьями. В другой жизни, в другом мире, где наши народы заключили бы мир. Какими историями мы могли бы обмениваться, какие удивительные вещи узнать друг от друга, если бы вместо пыток посвятили свое время беседам.

Пытки.

Воспоминания о пытках захлестнули меня, и печаль сменилась презрением. Зажмурившись, я отвернулся от князя к стене и армии белых демонов, собравшейся у ее подножия. Затем открыл глаза и устремил взгляд над головами солдат и лесом мечей и копий к серой пустоши за могучими воротами.

– Жаль, – сокрушенно произнес князь, и из его четырех ноздрей вырвалось подобие вздоха. – Какие невероятные вещи мы могли бы узнать, если бы не так быстро выросли.

– Те, кто разрушает и зовет разрушение прогрессом, воюет с вечностью… – ответил я и покосился на князя. – И с истиной.

Он зашипел и погрозил мне двумя когтистыми пальцами:

– Сородич, будь осторожнее в высказываниях о моем народе.

Кровь застыла у меня в жилах, но я повернулся и твердо взглянул князю в глаза.

– Ваш народ – падальщики, – бросил я, едва сдерживая насмешку. – Грабители. Вандалы. Вы ничего не создаете. Все, что у вас есть, вы либо украли, либо получили в дар. Корабли, технологии. Даже вашу веру. – Я так разошелся, что чуть не сплюнул князю под ноги. – Этот ваш Элу. Что такого он сделал? Прилетел на планету-могилу, встал на нее и заявил, мол, глядите, какой я крутой? – И тут я в самом деле сплюнул. – А вам еще хватает наглости звать нас крысами!

Я даже не заметил удара. Сириани Дораяика не огрызался и как-либо иначе не выдал свое движение. Одна когтистая рука просто врезала мне по лицу. Мальчик, который когда-то точно так же сорвался на отца, с лязгом цепей впечатался в песок.

Боль пришла через секунду, ослепила и обожгла левую половину лица. Горячая кровь хлынула в глаз. С трудом поднявшись на колени, я проморгался, потрогал рваные раны пальцами, внезапно посетовав на потерю двух, когда пустая часть перчатки беспомощно махнула по лицу. От боли перед глазами встала красная пелена; я нащупал пять глубоких борозд на левой щеке и подбородке. Кровь была даже во рту, и я понял, что один из когтей прорвал мне щеку.

Еще микрон, и я лишился бы глаза.

Пророку этого было недостаточно. Он пнул меня, и я опять рухнул на песок, едва не задохнувшись.

– Не святотатствуй в этом священном месте, – заявил сьельсинский повелитель свысока. – Иначе придется отрезать тебе язык. Скоро от него в любом случае не будет прока. Я оставил тебе его из любезности. Больше не провоцируй меня.

Он протянул руку в сторону ладонью вверх, чего-то ожидая. Один из стражников понял жест и подскочил к хозяину. Сириани что-то рявкнул, и сьельсин сунул ему в руку мою цепь.

Не сказав больше ни слова, Пророк повернулся и последовал за солдатами к воротам между двумя башнями богов. Я тащился за ним, кое-как умудрившись подняться на ноги. Кровь лилась из порванной щеки, острые песчинки забивались в раны, заставляя морщиться. Мои длинные волосы прилипли к лицу. Сириани шагал так широко, что мне пришлось бежать за ним вприпрыжку.

Так, должно быть, римляне таскали плененных германских вождей. Залитый кровью, я наверняка представлял собой душераздирающее зрелище. Воины Пророка маршировали по обе стороны от меня, как будто скользя над песком. Другие племена держались на почтительном расстоянии. Одни склоняли хоругви при приближении великого князя, другие улюлюкали. Приветствовали? Бросали вызов? Удивительно, но я был даже рад, что меня прикрывали колонны скахари и химеры в белых доспехах, шагавшие среди сородичей из плоти и крови. Захлебывающаяся слюной орда из тысяч сьельсинов выглядела так, будто в любой миг может переступить невидимую грань этикета и смять нас. Так же я чувствовал себя на Эринии, зажатый в колонне между молотом и наковальней.

Впереди колонна взяла вправо и уже подходила к входу в башню. Там не было ни дверей, ни опускной решетки, просто зияющий портал. Первые из солдат Сириани шагнули в него и скрылись, поднимаясь по высокой дугообразной лестнице к гигантскому «муравейнику». Я продолжал бежать за князем, воображая древних сьельсинов внутри этих залов и сумрачных галерей. Сколько здесь было этажей? На сколько тысяч миль тянулись коридоры и залы? Город-кольцо был больше крупнейшего человеческого города. Когда-то его могли населять миллионы Бледных. Теперь он опустел и вновь оживал, лишь когда кровные кланы встречались на вече.

Когда мы приблизились к входу и повернули, мне наконец-то удалось увидеть пустыню за руинами энар, не прикрытую бледной ордой. И хотя Князь князей вел меня на цепи, я задержался, зачарованный видом. Кольцо-руина было так велико, что я не видел его дальней стороны. Эуэ изгибалась, из-за чего прямоугольные шапки башен и удивительные парапеты, венчавшие стену, сливались с плоской серостью далеких гор. Запретные земли внутри великого кольца напоминали дно божественной чаши, высотой достигавшей небес, или необъятную арену. Снаружи стена была крутой и украшенной массивными барельефами, изображавшими завоевания энар, а внутри – ступенчатой, сегментированной, с меньшими стенами, бегущими параллельно и усыпанными трапециевидными окнами, означавшими, что внутри есть помещения. Внутренние башни и мосты, колоннады и арочные галереи тянулись по внутреннему периметру, из-за чего стена напоминала выпотрошенное чудище, чьи бренные внутренности вывалились наружу.

Я слишком долго разевал рот. Сириани дернул цепь; от неожиданности у меня заплелись ноги, и я второй раз шлепнулся в черный песок.

Ну и ладно.

Я все равно уже видел все это. Я знал, что должен увидеть, что должен прийти сюда в конце пути. Конце моего пути. Знал, что совсем скоро переступлю порог, чтобы пересечь пустыню.

Земля внутри была мертвой и гладкой как стекло, без единого холмика или впадины. Посреди этого запустения не росло ничего, даже плесень, цветные пятна которой я видел снаружи. Здесь ничего не было, если не считать леса тонких колонн из того же зеленоватого камня, из которого был выстроен сам многомильный город. Каждая была, наверное, в тысячу футов высотой, но все равно они казались удивительно короткими на фоне окружающего города-кольца. На первый взгляд колонны были расставлены без определенного плана, не рядами, не в линию. Позднее, когда я посмотрел на равнину с террасы одного из нижних этажей, я понял, что древние строители расставили колонны широкими спиралями, доходившими до купола, расположенного в самом центре равнины.

Но ни одной колонны не было между великими вратами внешней стены и черным куполом в сердце города. Благодаря тщательной планировке между двумя башнями и куполом осталось широкое пространство, дорога, по которой могла пройти армия, выстроившись шеренгами по сто бойцов. Дорога была устроена для существ, что были крупнее и людей, и сьельсинов. Я попробовал представить, как танкоподобные крабы топают по плитам к куполу и святилищу, расположенным в десятке с лишним миль отсюда.

Кровь не останавливалась. Я приподнялся, когда великий князь потянул цепь, и покалеченное плечо отозвалось болью. Задыхаясь, я с трудом обрел равновесие, но снова упал, когда Сириани потянул в очередной раз. Лицом в песок. Мне стоило немалых усилий высвободить руки и не обращать внимания на издевки и выкрики ксенобитов.

– Aeta ba-Yukajjimn wo! – насмешливо кричал один.

– Yukajji! Yukajji!

– Aeta ba-Yukajjimn ne? Aeta ba-Gaunun!

– Warka shanatim madatim itteche en.

– Gau! Gau wo!

– Gau wo! Psanete wo!

– Teche!

Стоя на коленях, я медленно повернулся. Среди насмешек и животных визгов я различал незнакомые слова. Их как будто шептал мне на ухо низкий и глубокий, как сам космос, голос. Я резко крутанул головой, ожидая увидеть рядом кого-то из моих мучителей. Но я был один. Я протащился на цепи за Сириани футов десять, оставив в черном песке глубокую борозду. Но я был один.

– Ana mahriya teche!

Я повернул голову налево, следуя за голосом вдоль дороги к куполу и святилищу, вокруг которого энары строили свое общество. На моих глазах расстояние как будто сократилось, и святилище – в моем воображении – увеличилось в размерах, словно некая темная магия изменила фокусное расстояние зрения, приблизив судьбу, что меня ждала. Мне были видны ступени и смутно – железное кольцо, к которому меня прикуют перед казнью. В моем видении не было ничего, кроме этого. В действительности я никогда прежде не видел этого места; оно оставалось для меня смутным образом из снов.

Отсюда оно было как на ладони; купол и алтарь черного святилища, где, если верить Тихому, меня ждала новая смерть.

И вход… вход!

То, что я раньше принимал за простую круглую арку, не было ею. Это была вовсе не арка, а вместилище одинокого чудовищного глаза. И купол был не куполом, а макушкой черепа, достигавшей тысячи с лишним футов в диаметре, отполированной до блеска, как вулканическое стекло.

Актеруму не было производным от «акумн ба-терун», как я считал ранее. Это было «акуте ба-румумн». Святилище черепа.

Меня пробрала дрожь.

Одинокий безжизненный глаз уставился на меня зияющей пустотой, как бы призывая через пустыню и лес колонн; пустота затягивала, и я настолько исполнился ужаса, что закричал. Я не мог зажмуриться, хотя песок больно жалил глаза, вызывая слезы. Мои руки задрожали, а вместе с ними и цепи. Я не мог этому помешать. У меня получилось только сжать их в кулаки, но от этого задрожало все остальное тело.

Это был один из Наблюдателей – когда-то был. В этом я не сомневался. В самом деле здесь лежала голова самого Миуданара, Сновидца. Того, кто через необъятные просторы космоса призвал Элу к себе на службу, того, кто обучил сьельсинов искусству полета.

Даже мертвое существо источало ауру злобы, и его взгляд буквально прижал меня к песку. Древние энары построили город – целый мир, – чтобы воздать почести телу своего жуткого божества. Город-кольцо – и в некотором смысле вся Эуэ – был его могилой. Сколько тысячелетий лежал он в пустыне, сломанный и тлеющий? Его плоть сгнила, кости были обглоданы жадным песком.

– Teche!

Богомерзкий голос ударил меня как гром среди ясного неба. Я не понимал этого незнакомого языка, но мне было очевидно его черное, зловещее ликование. Позже я увижу над песчаной пустыней ребра и хребет мертвого бога и подивлюсь его поистине космическим размерам. Когда-то он, должно быть, ходил семимильными шагами, если, конечно, «ходил» – верное слово, ведь существо такого размера должно каким-то образом искривлять темную энергию космоса, чтобы не быть раздавленным силой притяжения.

Откуда он пришел? Сириани утверждал, что эти существа были старше самой вселенной, что Тихое, которого Пророк называл автором самого мироздания, заключило темных богов в плотские тюрьмы. Звучало сомнительно. Но пока мой разум отказывался верить, глаза видели. Передо мной было злобное существо, воевавшее – собиравшееся воевать – с Тихим сквозь вечность. Существо старше самой вселенной, старше бурлящего хаоса за пределами мироздания, устрашающее даже в смерти.

– Ammarka!

В глазах вспыхнула ослепительная боль, и я почувствовал, что в мою голову червями-нематодами лезут чьи-то пальцы, копошась в белой материи мозга. Меня схватили сьельсинские руки. Я едва почувствовал.

Я уже почти ничего не чувствовал.