Я засекал время по приемам пищи, начиная с того случая, когда Урбейн и Северин оставили меня у кромки пруда. В пакете оказался скромный протеиновый батончик с густым химическим привкусом, по текстуре напоминавший нечто среднее между песком и наждачкой. Одним я не наелся, хотя содержание питательных веществ в батончике было рассчитано так, чтобы для полноценной жизнедеятельности в сутки хватало двух таких. Принеся целый ящик, Урбейн сыграл со мной злую шутку. Полный контроль над рационами не только мешал мне следить за ходом времени, что позволяли делать визиты тюремщика, но и возлагал на меня всю ответственность в случае преждевременного истощения продовольственного запаса.

Но я отказался играть в эти игры и строго соблюдал план: два батончика в сутки – или приблизительно в сутки. С каждым приемом пищи я делал острым камешком засечку на стене, а с окончанием дня зачеркивал ее так, что получалась буква «Х». Оберточную фольгу аккуратно укладывал обратно в ящик, туда же сложил коррекционный пластырь, после того как мои криоожоги затянулись, оставив свежие белые шрамы.

Пользуясь одинокой светосферой, которая почти наверняка также была и камерой, фиксировавшей для МИНОСа и Сириани все мои перемещения по тюрьме, я исследовал свою темницу. Темница была самой большой, где мне приходилось сидеть, не считая поместья Маддало, но определенно и самой гадкой. Даже в клетке под Народным дворцом в Ведатхараде имелась канализация. Здесь, в подземном мраке Дхаран-Туна, единственным источником воды был горький пруд, наполнявшийся сквозь трещины в потолке. Повсюду росли сталактиты, похожие на пальцы сьельсинов. Компанию мне составляли только удивительные инопланетные рыбы, безглазые и слепые. Единственными звуками, что я слышал, был их плеск и мерное «кап-кап-кап». Я осмотрел все уголки, все щели, даже нырнул в ледяную глубь пруда в поисках пути к побегу.

Такого пути не было. Даже если я мог бежать из этой пещеры… куда мне деваться? Я был один в нескольких милях под поверхностью незнакомой планеты, на мне не было даже нормальной одежды, а шею сжимал ошейник Урбейна. Я подумывал о том, чтобы задушить стражу, с помощью зубов нахуте распилить ошейник и скрыться в глубинах этого темного мира, как прежде в тоннелях под Ведатхарадом… но это было возможно лишь в мечтах.

Стражники ко мне даже не заглядывали.

На стене все дальше и дальше тянулась вереница крестиков. Двадцать. Тридцать. Никто не приходил.

Я разговаривал сам с собой. Рассказывал себе сказки, вспоминал легенды о Симеоне Красном, Касии Сулье и Сиде Артуре. Декламировал отрывки из «Истории Александра Великого», «К самому себе» Марка Аврелия и «Книги разума». Пел песни, которым меня еще в Колоссо научили Паллино с Хлыстом и те, что за долгие годы слышал от Валки. Одним словом, коротал время и боролся с тишиной как мог.

Но тишина все равно одолевала, и со временем я перестал бродить по темнице, словно тигр по клетке, и ограничился тем, что тихо бормотал себе под нос. Я все меньше и меньше спал, и пусть мои раны затянулись, меня одолела какая-то непонятная слабость, усиленная грустью оттого, что мои друзья были мертвы или пленены. Но во мне еще теплился последний, пугающий лучик надежды, который не позволял все время грустить.

Я не готов был это принять. Не готов был выбрать.

Дверь открылась, и ее скрип вытащил меня из унылого пространства между сном и явью.

– Uimmaa o-tajun! – прохрипел сьельсин.

Я медленно пошевелился, не в силах сразу подняться от недосыпания. В пещеру вошли пятеро воинов Пророка в блестящих черных доспехах с эмблемой «Белой руки» на груди.

– Ijanammaa o-tajun junne wo!

«Держите его, чтобы не дергался!»

Один, в темно-синей накидке поверх доспехов, символизировавшей офицерское звание, стоял в стороне, пока остальные держали меня и надевали наручники. Я не сопротивлялся, и солдаты грубо подняли меня, расцарапав кожу когтями.

Спустя долгие дни и недели молчания язык не слушался.

– Куда вы меня ведете? – спросил я.

Они непонимающе моргнули, один дал мне подзатыльник. Я повторил вопрос на сьельсинском.

Офицер осклабился прозрачными зубами, но не ответил.

– А Великий точно запретил нам позабавиться? – спросил один из воинов, наклонив рогатую голову.

– Suja wo! – рявкнул офицер, оттолкнув от меня подчиненного. – Это для князя! Приказ есть приказ! Было сказано «целым и невредимым», а ты забавляться хочешь?! – Сьельсин растопырил ноздри. – Не видишь, оно же вообще другого рода. Подохнет, как и твой отпрыск. А мы потом на стол к Великому попадем. Ясно тебе, Гурана? – Он снова пихнул солдата.

– У меня уже сил нет вынашивать! – ответило Гурана.

– Так засунь его куда-нибудь еще, – огрызнулся командир. – Это для князя!

Даже спустя почти три столетия я не полностью овладел языком ксенобитов. Безусловно, меня можно было считать едва ли не главным экспертом в Империи, но нам по-прежнему были неизвестны многие аспекты сьельсинской культуры. У сьельсинов не было городов и библиотек, информация передавалась из поколения в поколении почти исключительно устно, благодаря хранителям-баэтанам вроде Танарана, и смысл этого обмена репликами был мне до конца не ясен.

Однако я догадывался, о каких забавах говорило Гурана. Несмотря на голод и сонливость, я понял, что мои враги только что открылись для меня с новой ужасной стороны. Сьельсины были гермафродитами, однополыми существами, но при этом имели две роли, активную и пассивную, – акаранта и иэтумна. В начале войны считалось, что сьельсины размножаются подобно нам, осеменяя друг друга, но все оказалось сложнее. Они размножались при помощи партеногенеза, и любой из них мог самостоятельно зачать себе ребенка, который являлся его генетическим дубликатом. Вместо того чтобы осеменять партнеров, сьельсины подселяли к ним уже готовых эмбрионов, после чего зародыш приобретал некоторые генетические черты носителя. Таким образом ребенок, изначально бывший точной копией одного родителя, получал черты другого. Наши маги называли этот процесс «чародейством». Более того, если второй родитель не желал вынашивать плод, то мог на малом сроке передать его другому, так что ребенок становился продуктом не двух, а трех или даже более родителей.

Но я и представить не мог, что носителем не обязательно должен был быть представитель сьельсинской расы.

Меня едва не стошнило, но я ничего не сказал потащившему меня из камеры офицеру.

Чем дальше мы уходили, тем громче по коридору разносились крики. Сьельсин в железной маске провел мимо нас группу скованных цепью людей-рабов в ошейниках. В тусклом красном освещении невольно рождались ассоциации с попаданием в ад после смерти. Конвоиры бо́льшую часть пути молчали, сопровождая меня по витой лестнице, вырубленной прямо в скале. Бледные стены с низко повешенными светильниками слабо отсвечивали рыжим. Мы поднимались все выше и выше.

Внешний облик коридоров изменился. Я больше не видел отесанного камня, пробитых в нем ходов и закрытых тоннелей. Поднявшись еще по одной лестнице, мы прошли между двумя жуткими скульптурами – трехголовыми сьельсинами, глядящими в разные стороны черными стеклянистыми глазами, в которых были спрятаны камеры слежения, не упускавшие из виду никого, кто проходил здесь. Затем мы вышли в просторный зал с высокими, похожими на черные кости, ребристыми сводами, под которыми разносилось эхо. Встречные сьельсины бросали свои дела и глазели на нас, некоторые поспешно убирались с дороги. Большинство носило уже привычные взгляду темные, органического вида доспехи. Одни ходили группами, другие стояли на часах, гордо подняв к кровавому свету лица в белых масках и рогатые гребни. На многих были шелковые мантии или безрукавки белого, серого или синего цвета, реже – зеленого и фиолетового. Среди них с пустыми глазами бродили изможденные люди-рабы, голые или в лохмотьях. Несколько человек пронесли паланкин, где восседал хозяин-сьельсин. Какой-то мужчина, словно двуногий мул, таскал из прохода в проход тяжелые мешки.

Это была улица.

Сьельсинская улица.

Мальчик во мне остановился бы, разинув рот, но конвоиры не позволили. Они толкнули меня вперед, мимо таращащихся рабов. По землистому цвету кожи я принял их за лотрианцев, но среди них был один седовласый мужчина с зелеными глазами, который мог быть уроженцем Империи. Наши взгляды ненадолго встретились, но достаточно, чтобы я прочитал по его губам одно-единственное слово.

«Палатин».

Я кивнул. Мужчина отвел глаза.

Гурана с конвоирами провели меня мимо шеренги ксенобитов-охранников и втолкнули в коридор, выходивший в поистине громадный зал, больше, чем купола Ведатхарада и подземные чертоги Воргоссоса. Тут я действительно остановился в восхищении, за что был награжден тумаками от Гураны. Перед нами протянулся узкий мост над бездной; множество таких же мостов, похожих на спицы громадного колеса, вели к причудливо искривленному зданию, Дхар-Иагону, дворцу-крепости в самом сердце Дхаран-Туна. Высокие заостренные врата, освещенные сиянием жидкой магмы, исходящим из бездны внизу, дожидались, чтобы впустить меня.

Когда до них было рукой подать, раздался пронзительный клич, и гигантские ворота распахнулись. Шаркая огрубевшими ступнями по гладкому камню, я вошел, подталкиваемый ксенобитами, под арку и оказался в большом зале, по обе стороны которого увидел чудовищные барельефы.

На них были изображены не сьельсины.

Когда мы проходили в сени этих монолитов, мои конвоиры подняли голову, тем самым демонстрируя покорность. Я невольно скопировал их жест, уставившись на барельефы с ужасом и восхищением. Тогда мне не пришло в голову, что у нас со сьельсинами все было наоборот: они наклоняли голову, когда искали драки, и поднимали, обозначая повиновение, в то время как мы кланялись, чтобы проявить почтение, и выпячивали подбородки, провоцируя оппонента. Жест, которым они выражали благоговейный трепет перед высеченными в камне существами, для меня был последней тщетной попыткой воспротивиться воле этих темных божеств, почитаемых моими захватчиками.

Я заметил завитые щупальца и перепончатые крылья, складчатые и морщинистые, похожие на нёбные миндалины морды существ, многочисленные уродливые глаза и конечности. Одно напоминало гигантского змея, другое – многорукий мозг. Еще одно цеплялось за резную колонну подобно летучей мыши, а внизу под следующей аркой бурлила бесформенная каменная масса.

– Наблюдатели… – выдохнул я, не переставая оглядываться.

Мои сопровождающие не знали языка людей и не обратили на мои слова внимания.

К нам присоединились еще солдаты и проводили к лифту, на котором мы поднялись в другой зал, еще больше первого. Потолок здесь подпирали изогнутые косые колонны. Ряды Бледных со всех сторон наблюдали, как конвоиры тащили меня по роскошным коврам, на которых оставались следы моих грязных ног.

В воздухе пахло благовониями, где-то трещал огонь. Мы взошли по пологой лестнице к арке, там несли караул стражи в черно-белых доспехах, вооруженные начищенными до блеска алебардами. Наверху я понял, что мы прибыли в пункт назначения. Сквозь высокие окна лился фиолетовый свет, и я узнал фрактальные искажения гиперпространства, размытые и вытянутые в линии звезды, измененные от высокой скорости нашего прохождения. От этого на гладком черном полу создавался эффект волн. Ни в одном здании, построенном людьми, нельзя было встретить такой дьявольской геометрии, таких очертаний, какими обладали здешние железные арки и заостренные окна. Пол был ребристым и неровным, а из стен и колонн как будто выступали сьельсинские кости.

Это место было похоже на тронный зал, только без трона. Вместо него над пространством под высокими узкими окнами господствовала белая каменная полусфера с круглой дверью, к которой можно было подойти только по узкой каменной полоске над бездной, на дно которой невозможно было спуститься живым.

Бум!

Как только я перешагнул порог этого темного зала, громыхнул барабан.

Ту-дум!

Под сводами, вокруг низких дымящих курильниц, по обе стороны собрались сьельсины в белоснежных шелках. Один за другим они падали ниц, прижимаясь лицом к земле.

– Teke! – провозгласил глашатай, и собравшиеся ответили: – Teke! Teke! Tekeli!

Это было не сьельсинское слово, хотя непосвященному вполне могло показаться таковым. Я задумался, прокручивая его в голове, а головой, в свою очередь, крутя по сторонам. Я уже слышал это слово. На Беренике. Но не знал его значения.

Ту-дум!

– Raka attantar Aeta ba-ajun, Ikurshu ba-Elu! – провозгласил сьельсин с церемониальным копьем, звякнув серебряными колокольчиками.

«Слава вождю нашего клана, потомку Элу!»

– Yaiya toh! – раздалось в ответ.

– Слава вождю нашего клана, мудро управляющему нашим миром-флотом и всеми сородичами!

– Yaiya toh!

– Слава вождю нашего клана, Белорукому Богоборцу!

– Yaiya toh!

– Слава Князю князей Эве!

– Yaiya toh!

– Слава Сириани Дораяике! Нашему хозяину! Нашему хранителю! Нашему отцу! Нашей матери!

Возгласы глашатая дошли до высочайшей точки, и с каждым последующим толпа отвечала yaiya toh все быстрее, в такт нарастающему темпу барабанов. Солдаты стучали древками алебард по каменному полу в унисон с барабанами, пока весь дворец Дхар-Иагон не начал содрогаться от грохота.

Черная дверь в белом куполе за узким мостом открылась, явив за собой кромешную тьму, и шиому-Пророк явился. На Дораяике был тот же самый черный доспех, что и в день нашей первой встречи, та же черно-серебристая тога и накидка. То же серебро сверкало в его короне, а длинная белая коса, перекинутая через плечо, свисала до пояса.

В голове невольно всплыло замечание Гибсона: «Неужели все, что ты говоришь, обязательно должно звучать как эвдорская мелодрама?» Несмотря на плачевность моего положения, я усмехнулся, но смех вышел нервным, как у осужденного при вынесении приговора.

Сириани Дораяика шагал по узкому мосту, уверенно переступая ногами. Мост был не шире моей ладони с растопыренными пальцами, но Пророк не обращал на это внимания. Вдруг он вскинул руки, и все вокруг умолкли.

– Tekeli! – произнес он странное слово, и толпа повторила его, не поднимая глаз. – Я шиому, Пророк Сириани, выведший вас из тьмы. Я князь из пророчества Элу, и мне предписано вести вас к новой жизни. Я карающий меч, что очистит вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!

– Yaiya toh! – заголосила толпа, приподнимаясь на колени. – Yaiya toh!

Еще до этих возгласов я выпрямился, и теперь глаза Пророка нашли меня.

– Cielcin ba-koun! – обратился он к собравшимся. – Мой народ! Пламя возжено! Почти все клановые вожди, наши сородичи, в сборе. Грядет Aetavanni. Я созвал его.

Aetavanni? Vannuri означало «встречаться», vanni – «встреча». Следовательно, Aetavanni было встречей аэт, клановых или военных вождей.

Вече.

Уже не в первый раз кровь застыла у меня в жилах.

Во время монолога Сириани не сводил с меня огромных черных глаз. Теперь я понял, почему до сих пор не был казнен. Меня собирались провести на триумфе перед сьельсинскими князьями, как я сам выступал с трупом химеры Иубалу перед кесарем и великими домами Империи. Глаз за глаз. Зуб за зуб. Я не знал, всегда ли сьельсины практиковали подобные публичные унижения, или Сириани подцепил эту традицию у людей, как и моду на ношение тог.

– Nietada Iubalu oyumn ekan ka’iri o-manasie, – с вызовом, повысив голос, обратился я к Пророку, чтобы услышали все собравшиеся.

«По словам Иубалу, вы собирались принести меня в жертву».

– Не смей произносить ее имени! – взвыл высокий голос.

Между ребристых колонн и преклонивших колени сьельсинов сверкнул красный огонек. Голос был знакомым, я слышал его на Эйкане. Из пустоты вылетел глаз, белая металлическая сфера с красной лампой, не больше полуметра диаметром.

– Okun ne? – спросило Хушанса.

Это было настоящее Хушанса, мозг и разум, управлявший железными марионетками, с которыми я сражался на Вирди Планум. Оно посмотрело на меня из летающего кокпита. Позади пошевелились статуи.

– Тише, ushan belu. Onnanna, – остановил его Сириани.

Пророк приблизился, одной рукой придерживая полы тоги, и перешел с родного языка на галстани:

– Марло, без вас не было бы меня.

Сириани Дораяика склонился надо мной, и его зловонное дыхание вытеснило сладковатый дым курильниц. Одной когтистой рукой он пригладил мои спутанные волосы назад, за ухо.

– Все, что я делаю, – благодаря тебе. Ты моя почва. Мой фундамент. Все, что я строю, я строю на тебе.

Он отступил, оскалив прозрачные зубы, и обвел рукой белый купол с черной дверью:

– Узок путь к власти! Но путь, предназначенный мне, еще у́же.

– Что это за путь? – спросил я.

– Я стану богом, – ответил Пророк. – Я принесу ваш народ в жертву богам, живущим во Тьме за самыми далекими звездами, и так уничтожу Утаннаш. Уничтожу ложь.

– Тихого? – машинально нахмурился я, а внутри как будто что-то оборвалось.

У Сириани определенно тоже были какие-то видения, иначе откуда ему знать о том, что среди множества вероятных будущих жило Тихое – существо, чье появление зависело от выживания человечества.

– Вы его так называете, – прошипел Сириани и отступил на несколько шагов к пропасти.

Я вообразил, как вырываюсь из цепких рук стражников, отчаянно бросаюсь к Пророку и вместе с ним лечу в смертоносную бездну. Но похоже, мои мысли отразились на лице, потому что не успел я об этом подумать, как раздался лязг, похожий на звон шпор, и из-за колонны появился белый силуэт. Генерал-вайядан Вати. Он стоял далеко, но я знал, что химера может двигаться со скоростью мысли.

Даже опередив стражников, я бы не добрался до Сириани, но все равно попробовал дернуться. Это закончилось лишь болезненным пинком под дых. Скованный, я упал на колени в нескольких шагах от темного властелина.

– Утаннаш есть ложь, создатель этой лживой вселенной, этой тюрьмы! Оно ложно! – воскликнул увенчанный серебром Сириани с высоты своего восьмифутового роста. – Его сила подведет тебя, и, когда это случится, ты узришь истину.

Одновременно с этими словами в сумраке сбоку зашевелилась какая-то громадная тень. Повернувшись, я увидел гигантский силуэт, неуклюже ползущий за ближайшим рядом колонн, у которых склонились сьельсины. У существа было шесть ног, как у наших ходячих танков. Его одноглазая голова вращалась, как у Хушансы, а белый панцирь слабо отливал красным в сумрачном свете курильниц.

– Нет богов, кроме наших, – произнес Пророк, обращаясь ко всем собравшимся.

– Нет богов, кроме наших! – ответили придворные, и их высокие голоса вознеслись до самых сводов.

– Я уничтожу и его, и тебя, – понизив голос, чтобы слышал только я, сказал Сириани Дораяика. – И все.

– Так убейте меня! – воскликнул я и, вспомнив об аудитории, повторил: – Shuza biqqa o-koun wo!

По мановению руки великого князя кто-то, возможно Гурана, дал мне подзатыльник. Я шлепнулся плашмя и остался лежать. Из-за слабости даже не подумывал о том, чтобы встать.

– Сородич, ты здесь не указ, – прошипел вождь. – Держишь меня за дурака? Хочешь спровоцировать на ошибку? Не выйдет. Твоя смерть назначена. Она случится. Но это произойдет в установленный час.

– На вашем вече.

– Aetavanni, – произнес Сириани с придыханием, в его языке придававшем высказыванию утвердительную окраску. – Вижу, ты хорошо меня понимаешь. Твое время на исходе.

– Чего тут непонятного? – парировал я. – Хотите сделать из моей казни спектакль. Произвести впечатление на других аэт и заставить их склониться перед вами.

Я вдруг заметил, как умолкли собравшиеся. Все придворные Дораяики стояли на коленях неподвижно, как каменные изваяния.

– Впечатление? – Из глотки князя вырвался высокий пронзительный звук. Сьельсинский смех. – Да. Конечно.

Резко подул ветер, и, подняв взгляд, я увидел на выступе между двух колонн светящуюся бледную фигуру. Ее тело было стройным и гибким, как у искусно сделанной металлической змеи, ноги – тонкими, плечи – узкими, едва шире, чем у подростка. Бронированную белую голову украшала рогатая корона, как у запасных тел Хушансы. На моих глазах существо раскинуло громадные тонкие крылья и спланировало вниз. Одновременно с ним к Вати и Хушансе подползла и химера-паук.

Их было четверо.

Из шести.

Сосчитав их, я понял, что передо мной четыре оставшихся пальца «Белой руки», четверо выживших Иэдир Йемани, возвышенных святых рабов Пророка.

– Этот yukajji убил Бахудде! – заверещала крылатая химера, пока я раздумывал, и распласталась перед своим хозяином, сложив крылья за спиной. – И Иубалу тоже! Мы требуем крови!

– Тише, Ауламн! – прикрикнул Сириани, пробежав взглядом по толпе. – Rakayu uelacyr udantha.

«Всему свое время».

Мы были на сцене. Пророк сочинил пьесу для придворных, а я исполнял главную роль в этой инсценировке племенного суда. Вайяданы Иэдир Йемани действовали строго по сценарию. Уже дважды Пророк заставил замолчать свою «руку», дважды отверг их требования.

Громадная шестиногая тварь повернула голову-башню.

– Иубалу и Бахудде были нашими сестрами-братьями, – произнесла она низким, глубоким, как бездна за спиной Дораяики, басом. – Это существо должно понести наказание. Его жизнь – dunyasu, святотатство! Каждый его вздох украден у твоих святейших рабов.

– Тихо! – в третий раз воскликнул Сириани Дораяика.

И тогда перед хозяином склонилось Вати, но даже так осталось не выше Дораяики. Рогатый, украшенный перьями гребень химеры отклонился назад, когда она откинула голову в жесте повиновения.

Вати было последним из «Белой руки», кто еще не высказалось.

– Теяну верно говорит, о Великий. Dunyasu Марло осквернил наших кровных сородичей! Наша честь попрана! Кровь можно смыть лишь кровью.

– Жизнь за жизнь! – воскликнуло крылатое Ауламн.

– Uja raka Aeta wo! – ответил Пророк. – Это аэта, и потому был созван Aetavanni. По законам Элу оно под защитой.

– По законам Элу это клятвопреступление, – возразило гигантское Теяну.

Так Пророк и его Иэдир оказались в патовой ситуации. Кажется, я понимал. По древним законам, которым подчинялось сьельсинское общество, один князь не мог убить другого во время перемирия, а созыв аэтаванни автоматически означал перемирие. Но по тем же, а может, и еще более древним законам – законам джунглей и пещерных тоннелей, законам птиц и рыб – выходило, что любой, кто нападал на итани – клан и скианду – мир-флот, должен был быть казнен. Кодекс чести требовал, чтобы Дораяика убил меня, и он же требовал, чтобы князь обеспечил мне защиту.

Противоречие между этими требованиями и стало поводом для спектакля, и, скорее всего, из-за этого меня продержали в темнице так долго. Фракции внутри клана Дораяики, вайяданы и баэтаны, воины и жрецы, а также близкие советники потратили недели, чтобы обдумать и организовать это представление.

– Аэта не может убить другого аэту, когда зажжен Огонь, – повысив голос, объявил подданным Князь князей. – Мы отправимся на Актеруму, где великий Элу встретился с шепчущими богами! Или вы хотите, чтобы я нарушил священные законы?

– Veih! – хором воскликнули придворные.

На языке сьельсинов это означало «нет».

– Но это dunyasu убило двух наших сестер-братьев! – не поднимаясь с колен и не опуская головы, от лица всей «Белой руки» сказало Вати. – Двух наших кровных сородичей, с которыми мы делили постель! Почему его надо пощадить? Это ли не нарушение священных законов?

– Veih! – снова хором ответили придворные.

– И как нам поступить? – дождавшись своей очереди, спросил Сириани.

– Выпороть его! – ответило Ауламн.

– Умертвить! – настаивало Хушанса.

– Покарать! – добавило Теяну.

Я слушал вполуха, сосредоточившись на одном произнесенном ими слове.

Актеруму.

Сириани сказал, что мы отправимся на Актеруму. Это название я слышал дважды – от Танарана, баэтана князя Аранаты Отиоло, и от ичакты Уванари, которое узнало местоположение Эмеша и руин Тихого по пути от этого самого Актеруму. Третий раз оно явилось мне во сне; голоса произносили его в сени черного купола.

Я медленно поднялся на колени.

– Мне жаль, сородич, что до этого дошло, – театральным шепотом, чтобы мог слышать только я, произнес Дораяика на галстани. – Мои рабы правы. Ты напал на мой клан, убил двух моих друзей. Я не могу этого стерпеть. Не могу за это простить.

– Друзей? – вырвалось у меня, и я невольно обвел взглядом жутких железных химер, стоящих или распростертых перед своим повелителем.

Высоченное Вати с белым гребнем и в пластинчатом доспехе. Крылатый ужас Ауламн у ног Пророка. Теяну, неуклюжее шестиногое создание размером больше любого грунтомобиля. И Хушанса. Хушанса Многорукое, чей мыслительный центр кружил вокруг подобно зловещему спутнику.

Я размышлял о том, как аэта заставлял повиноваться своих ручных титанов и почему химеры попросту не убили Пророка и друг друга в борьбе за власть. Неужели им в самом деле мешала… любовь? Повиновение из преданности? Неужели сьельсинам были знакомы такие чувства? Потеряв дар речи, я следил за аэтой и его подданными, и вдруг, несмотря на все произошедшее, во мне вновь затеплилась надежда, которую я питал еще в юности, – надежда на то, что наши расы смогут мирно сосуществовать.

Она угасла миг спустя.

Не будет никакого примирения. Я не миротворец.

По сигналу Пророка конвоиры крепко схватили меня за плечи когтистыми руками. Сириани подошел и наклонился ко мне так низко, что его огромная физиономия оказалась напротив моего лица:

– Дай мне руки, сородич.

Я не шелохнулся, и тогда Гурана дернуло меня за волосы так, что моя шея оголилась в насильном повиновении. Я стиснул зубы и кулаки, когда Пророк взял меня за правую руку своей холодной лапищей. Левая рука, связанная цепью с правой, потянулась следом.

– Мы с тобой – аэты, ты и я, – сказал князь на моем языке и, не выпуская моей правой руки, поднял вверх свою. – Но ты отнял у меня два пальца: Иубалу, Бахудде. – И загнул сначала один, потом второй палец.

То, что он сделал потом, я никогда не забуду. Сириани не спешил, но c нарочитым усилием сунул два моих крайних пальца себе в рот. Я так опешил от испуга, что не успел среагировать. Но секундного промедления было достаточно. Челюсти ксенобита с хрустом сжались и откусили мне два пальца. Взвыв, я выдернул руку, попытался вскочить, убежать подальше от этого чудовища, лишившего меня половины здоровой кисти. Мое сердце как будто стучало в обрубках пальцев, алая кровь хлестала, стекая по подбородку Сириани. Мои откушенные пальцы торчали между зубов Пророка. Вождь приподнялся и проглотил их.

В моей жизни очень редко случалось, что я терял дар речи. Я прижал раненую конечность к груди, и моя роба тотчас пропиталась кровью. Пророк улыбнулся мне окрашенными моей кровью зубами и рассмеялся высоким воющим смехом, присущим его расе.

Мне вдруг стало стыдно. Это была шутка, жестокая шутка: пальцы за пальцы.

– Taguttaa o-tajun-wo! – скомандовал Сириани.

Гурана схватило меня за шкирку и порвало робу надвое.

– Shiabbaa! Ute Aeta ba-Yukajjimn! – объявил Сириани всем собравшимся.

«Узрите царя человеческого!»

Мне хотелось сказать, что это не так, что я не император. Что император и аэта – не тождественные понятия. Аэты должны быть воинами, а наш кесарь находился в тылу, приказывая другим окроплять руки кровью во имя его. Сириани, несомненно, понимал это, знал, что в глазах людей я просто рыцарь. Но я победил Аранату и Улурани. С помощью соратников одолел Иубалу и Бахудде. Я был аэтой, более того, единственным человеком, достойным этого титула. Для сьельсинов я был Князем князей человеческих.

Неудивительно, что Пророк хотел провести меня на триумфе. Моя показательная казнь во время аэтаванни на Актеруму положила бы конец всем внутренним распрям.

«Все, что я делаю, – говорил Сириани, – я делаю благодаря тебе».

Благодаря мне, благодаря моей смерти, он утвердится аэтой ба-аэтани, Князем князей и верховным правителем сьельсинов.

Сириани поднял бледную руку и подал знак. Я услышал свист плетки до того, как почувствовал удар, и спину обожгла резкая боль. Горячая кровь хлынула, когда лопнула кожа. Плеть ударила снова, и я, подавив крик, упал и обмяк. Стражники подняли меня. Я не собирался кричать. Гибсон ведь не кричал. Плеть ударила в третий раз. В четвертый. Кровь пропитывала мое рваное одеяние и стекала по бедрам. Я зажмурился.

«Что есть боль?» – спросил учитель ученика.

«Иллюзия», – ответил ученик.

Учитель отвесил ученику оплеуху.

Урбейн был убежден, что вершиной садистского искусства является фантомная боль, которую он насылал на жертв. Может, и так. Возможно, ощущения, разработанные им, были уникальны в своей хитроумной жестокости. Но ничто не сравнится с настоящей болью. Она формирует основы морали, ведь ни один человек, испытавший боль, не усомнится в том, что боль есть зло. Ни один человек, испытавший боль, не станет задумываться о ее природе.

Сколько раз опустилась плеть? Десять? Тридцать?

Когда все закончилось, стражники отпустили меня, и я рухнул к ногам Сириани на окровавленный пол.

– Та же участь ждет всех его соплеменников, – объявил Пророк и, заметив упавшую тень, я понял, что он указывает на меня.

Сириани Дораяика подобрал тогу и повысил голос, обращаясь к моим конвоирам:

– Приковать его к стене! Пусть рабы видят своего царя!