Северин вымыла меня и налепила коррекционный пластырь на раненые руки и грудь. За время пребывания в фуге ушибы и синяки от побоев, перенесенных на Падмураке, не прошли. Их она тоже заклеила. Медика была оборудована в пещере из монолитного камня, но приспособлена под людей, и поэтому инструменты казались здесь инородными телами. За манипуляциями следили охранники-сьельсины. После процедур меня покормили пресной кашей из бромоса с горбушкой черного хлеба. Но все лучше, чем то, что давали в лотрианской тюрьме.

На этом радость закончилась.

После трапезы я был отправлен ведьмой МИНОСа к Бледным, которые сразу же меня поколотили, а затем самый низкорослый из них надел на меня металлический ошейник. Застегнувшись, ошейник зажужжал, и на нем загорелась тусклая красная лампочка.

Я еще не до конца пришел в себя после фуги и поэтому плохо помню винтовые лестницы и петляющие коридоры, по которым меня вели, лифты и звон цепей, раздававшийся в этом жутком бастионе. Я не Валка и никогда не мог с ней тягаться. Моя память отказывает. Тускнеет. Я забываю.

И за это я благодарен больше, чем за что бы то ни было.

Но забыть запах, вонь Дхаран-Туна невозможно. Железо и сера. Кровь и огонь. Гниль и смерть. Несмотря на пандемоническую роскошь одеяния Князя князей, его владения были ужасом, нашедшим воплощение в камне и металле. Это было царство в изгнании, царство-беглец, неотесанное и пугающее, выдолбленное в блуждающей луне. Я так и не узнал его истинных размеров, но оно точно было больше, чем луны Эмеша и некоторые планеты. Дхаран-Тун был полноценным миром, планетой, движимой гигантскими, как империи Старой Земли, двигателями. Поверхность его была темна, холодна и покрыта ледяной коркой. Однако подо льдом, в тоннелях и залах, размаху которых позавидовал бы мифический Нидавеллир, обитали миллионы, а может, миллиарды сьельсинов и их рабов.

Помимо тоннелей и залов, здесь были и пещеры. Подземелья… и казематы.

Дверь зашипела и захлопнулась за мной. Замочная панель загорелась тусклым, противным красным светом. К тому времени я перестал дрожать, но все равно поежился. Северин выдала мне свободную одежду, наподобие рясы священнослужителя, с узкими рукавами, но в остальном широкую и длинную, до самых лодыжек. Обуви мне не дали, и я босиком пошлепал в темноту своего нового дома, щурясь, чтобы разглядеть хоть что-то в свете дверной панели.

Темнота смотрела на меня в ответ.

Осторожно передвигая босые мозолистые ступни, я вошел во мрак, пробуя пол пальцами. Воздух здесь был теплее, чем в кубикуле, где меня разбудила Северин, и чем в медике, где она обрабатывала мне раны. В воздухе пахло сыростью, плесенью и землей с примесью чего-то сладковатого.

Во мраке что-то плескалось.

– Кто здесь? – окликнул я, пробираясь на ощупь, придерживаясь забинтованной рукой за стену.

Камень под рукой был гладким, как будто обожженным плазмой или лазером. Через несколько шагов я был вынужден остановиться. Голова еще кружилась от побоев, ран, голода и недавнего пробуждения. Северин продержала меня в медике – унылой каменной пещере, полной медицинских приборов, – кажется, больше суток. Я не был уверен. Низкая гравитация, темнота и ощущение дезориентации смешались с одним тяжелым, гнетущим чувством, которое я испытывал с тех пор, как мой фаэтон разбился на мосту.

С печалью.

Всплеск.

На миг зажмурившись и загнав печаль подальше, я зашаркал вперед:

– Ау?!

Мне вдруг показалось, что сейчас в ответ из темноты раздастся хор голосов Братства и покажутся его распухшие руки. Но ничего не произошло. Оглянувшись, я увидел красный свет дверного замка. Слабый, далекий, словно звезда, хотя коридор вряд ли был длиннее десяти футов. Впереди во мраке я уже различал очертания комнаты.

– Покажись!

Тишина.

Тишина распространялась вокруг.

Еще один всплеск.

Я прошел, наверное, с дюжину шагов от начала коридора, когда мои ноги нащупали воду. Лужа? Бассейн?.. Подобрав полы одеяния, я вошел в воду по колено, стуча зубами от холода, и вдруг почувствовал, как дрожат мои израненные руки. Я остановился, стараясь не замочить робу. Что-то коснулось моей ноги. Отшатнувшись, я с плеском выскочил на берег. Какое бы слепое существо ни обитало в этих странных водах, я не испытывал желания с ним встречаться. Присев на берегу, я прижался спиной к грубо отесанной стене.

«Просто рыба, – повторял я себе. – Просто рыба…»

Один в темноте, я поджал ноги.

Наконец-то один.

Темнота сомкнулась вокруг меня. Темнота и осознание реальности моего пленения – реальности, в которой «Тамерлан» был уничтожен, а Валка погибла. Все, кого я знал и любил, были мертвы. Мой Красный отряд. Моя команда.

Заливаясь горючими слезами, я стиснул кулаки, не обращая внимания на боль, расцветшую под черным коррекционным пластырем. Я призывал эту боль, нуждался в ней… заслуживал ее. Я сжимал кулаки, пока боль в ободранных пальцах не стала такой сильной, что мои резкие крики заполнили все в этой непроглядной пещере. Вдруг из мрака возникла улыбка Иована. Его злобное серокожее лицо ухмылялось мне, сверкая искусственными глазами. И тогда я понял, что, должно быть, чувствовала Валка, преследуемая призраком Урбейна. Я всхлипнул, и этот звук был сродни первому удару по камню при разрушении плотины.

Какие слова я сказал ей напоследок? Я наклонился, чтобы поцеловать ее, прежде чем взбираться по лестнице на крышу того проклятого фургона. Наклонился и сказал, что скоро вернусь. Но я не вернулся. И теперь уже не вернусь никогда. В некотором смысле я обманул ее. Теперь Валка была мертва – вероятно, мертва.

«Откуда ты знаешь?»

Ее голос, звонкий тавросианский голос, прозвучал во мраке пещеры так отчетливо, как будто она сидела напротив, разделив со мной заключение, как прежде в подземелье Кхарна Сагары.

«Откуда ты знаешь?»

Это были ее последние слова в мой адрес, напоминание о том, что я не всегда прав. Я чуть было не рассмеялся. Лучшей эпитафии для Валки Ондерры Вхад Эдды, родом из Тавроса, было не придумать. Воспоминание шло за воспоминанием, и все это время за мной из сумрака следили ухмыляющиеся глаза Иована.

«Ваша тавросианская любовница, – сказал как-то он. – Ее имплантаты нас беспокоят, особенно…»

Особенно что?

Я резко выпрямился. Иован выражался так, как не говорят об умершем. Значит, когда я садился на шаттл, на котором меня сюда привезли, Валка была жива. Сколько времени прошло с тех пор? Как долго я был заморожен? Сколько занимал путь с Падмурака на Дхаран-Тун? С надеждой и гневом я поднялся и вытер щеки ладонями. Промчавшись обратно по короткому коридору, я замолотил в дверь, зовя Северин и Сириани, но никто не появился. Наверное, я стучал битый час, прежде чем отступить. Пятки путались в робе. Сосредоточившись, я посмотрел сквозь бесконечность вероятностей в поисках мира, где мне удалось открыть дверь и бежать.

Не нашел.

Читая мои дневники, вы могли подумать, что мое тайное зрение безгранично, но оно ограничено моими познаниями. Доверившись технику, отключавшему коллайдер на Эйкане, я на самом деле полагался на его навыки и лишь подтолкнул нас на тот поток времени, что был открыт благодаря его умениям. Я не знал, как устроена сьельсинская дверь, не знал, был ли замок электрическим или механическим и как он управлялся. С моей ограниченной точки зрения, дверь была все равно что стена, и сколько бы я ни пытался, дверь в том виде, в котором она представала в моем сознании, не открылась бы. Я оказался котом в ящике Пандоры, не живым и не мертвым, и не способным сбежать из тюрьмы.

Не мог я и избавиться от ошейника. Я сунул пальцы под обод и потянул, надеясь услышать хруст замыкающего механизма, но ошейник не поддался ни в этой, ни в какой-либо иной вселенной. Я не мог выпутаться из ситуаций, которых не понимал.

Я вернулся к черному бассейну и прислушался к плеску воды у дальнего берега. Не знаю, сколько я провалялся без сна, ибо в этой темноте растворялось даже само время.

Дни тянулись без происшествий. К концу первого дня я уже не мог игнорировать тягостное урчание в животе, а от жажды готов был пить прямо из бассейна. Я не знал, безопасна ли эта вода, но на вкус она была не так ужасна. Горька, но не ядовита. Последствия должны были проявиться совсем скоро. Если я допустил ошибку и проглотил с водой болезнетворные бактерии, то вскоре у меня начнет крутить живот и вода польется из всех концов моего желудочно-кишечного тракта. Мне вспомнилась смерть Кэт. Вот это был бы всем концам конец. Адриан Полусмертный, которого, как верили простолюдины, нельзя было убить, который голыми руками укрощал высшую материю и не получил ни ожога от орбитального лазера на Беренике, умер в темнице от инопланетной дизентерии.

Но если бы я не стал пить, то скорее умер бы от жажды.

Дверь распахнулась, впустив внутрь луч кроваво-красного света.

– Смотрю, удобно устроились, – раздался протяжный голос.

В дверном проеме появились двое. После нескольких дней во тьме даже слабое сьельсинское освещение казалось ослепительным. По насмешке в голосе я понял, что это были не слуги Сириани и не рабы. Когда они подошли, то одна из визитеров зажгла светосферу и подвесила в воздухе на уровне плеча.

Ее белый, куда более яркий, чем красный, свет ослепил меня по-настоящему. Когда мое зрение приспособилось, я узнал лицо доктора Северин, ее серые, как у Иована, глаза. Но обращался ко мне ее спутник. Его голос и лицо были незнакомыми, но облик в целом подсказывал, что где-то мы уже встречались. С молочно-бледной кожей, без волос на голове, он был высок и худощав, наподобие своих хозяев-сьельсинов. И куда же без механических серых глаз. На мужчине был доходивший до колен парчовый кафтан мандарийского кроя, темно-фиолетовый, почти черный, с высоким воротником и подвязанными рукавами, такого же цвета туфли и белые чулки.

Несмотря на боль в несчастных глазах, которые мне давно не приходилось напрягать, я огляделся. Сверху свисали сталактиты – белесые иглы торчали из темных каменных вен, напоминая наш фамильный некрополь в Обители Дьявола на Делосе. Грубый пол огибал полумесяцем берег бассейна – точнее, естественного пруда, который раскинулся на пару сотен футов до дальней известняковой стены, ступеньками нависшей над водой. Вдоль стены протянулся узкий, не больше шести дюймов в ширину, желоб, упиравшийся в грубую железную трубу, покрытую слизью. Вода из пруда стекала туда тоненькой струйкой. Примитивный туалет.

Других удобств не было, если не считать таковыми железные кольца, вбитые в стену на равном удалении друг от друга.

– О, вам камеру люкс дали! – воскликнул мужчина, заметив, что я разглядываю туалет, и покосился на Северин, но та промолчала.

– Чего вам надо? – хрипло спросил я.

В присутствии других людей я вдруг вспомнил, что давно не мылся, почувствовал маслянистую пленку на лице и руках. Мне вдруг захотелось броситься в пруд и вымыться дочиста. Но даже на малейшее движение желудок отзывался возмущенным урчанием.

– Покормить вас, чего же еще? – выдохнул мужчина. – Князь распорядился, чтобы его гостю было комфортно.

– Это, по-вашему, комфорт?

– Рад, что общение с Иованом не лишило вас имперского стержня и темперамента, – сказал мужчина и вышел из коридора на берег. – Будет на что посмотреть, когда вы снова встретитесь с князем. Он, знаете ли, художник.

Пока мужчина говорил, из коридора прилетел блестящий дрон на репульсорах и привез какой-то ящик. Опустив его, дрон улетел обратно в открытую дверь. На миг я задумался, смогу ли одолеть двух колдунов и бежать.

Но понял, что не смогу.

– Жаль, что вы птичек с собой не захватили. – Лысый сокрушенно почесал шею. – Одна мне голову должна.

Внутри меня все перевернулось и вспыхнуло от ярости.

– Так вы… Урбейн!

– Собственной персоной, – насмешливо поклонился колдун МИНОСа, когда-то залезший в голову Валки и едва не сделавший ее калекой.

– Я надеялся, вы мертвы, – сказал я, понимая, что мои надежды пошли прахом.

Тонкие губы Урбейна сложились в улыбку.

– Вы не единственный в галактике, кому непросто умереть. – Он смерил меня взглядом. – С удовольствием проверю, насколько правдивы легенды о вас, милорд. Как я понимаю, кое-кто в Империи почитает вас как бога. Даже князь, долгих ему лет, думает, что вы посланник какого-то божества. Но богов нет. Магии тоже нет – лишь еще не решенные загадки.

С этими словами он открыл ящик, достал завернутый в фольгу пакет и бросил мне с видом человека, дающего объедки собаке.

Пакет упал на землю.

Это был легионерский протеиновый батончик.

Я не стал его брать. Не хватало, чтобы Урбейн и Северин решили, что я отчаялся. Я не собирался тешить их, подбирая объедки, как они рассчитывали.

– Этого должно хватить… – Северин задумалась, – на стандартный год? Если экономить.

Она хищно улыбнулась. Я ответил тем же.

– Как вам удалось выжить? – спросил я Урбейна.

– Вы не нашли мой второй передатчик. – Колдун двумя пальцами указал в область сердца. – Он перенес проекцию моего деймона сюда, пока вы возились с беднягой Бахудде.

– Думал, для такого нужен передатчик побольше.

– Как те, что на Эринии? – улыбнулся Урбейн и сел на ящик с пайком. – Там вам не хватило считаных минут. Нет, на Эринии нам нужно было передать несколько десятков проекций деймонов на расстояние в половину светового года, и сделать это быстро. На Беренике был только я… и мне всего-то нужно было попасть на орбиту. – Колдун ехидно ухмыльнулся. – Я смотрю, вы не слишком-то разбираетесь в машинах?

– Достаточно, чтобы понимать, что вы собой представляете.

Я пожал плечами и, придерживаясь за шершавую стену, поднялся на ноги. Грязная роба липла к телу.

– И что мы собой представляем? – с той же улыбкой спросила Северин.

– Вы призраки. Вы умерли вместе со своими оригинальными телами.

Женщина фыркнула.

– Примитивная чушь! – со смехом сказал Урбейн.

– Не чушь, – возразил я, прекрасно понимая глубину связи между телом и сознанием. – Говоря вашими же словами, вы лишь проекция, тень… того, кем вы были прежде.

– Когда-то мы были тенями, – загадочно произнесла Северин. – Теперь мы больше чем люди.

Я присмотрелся к ним. Внешность Северин была вполне человеческой, типичной для женщины-мандари, а вот Урбейн явно отказался от некоторых деталей своей человечности. Его нос был плоским и широким, отдаленно похожим на носы сьельсинов, а уши, кажется, полностью приросли к голове?

– Я встречал кое-кого, кто раньше следовал таким же убеждениям. Он настолько отдалился от своей человечности, что теперь, наверное, даже не понимает, что потерял.

– Вздор, – отмахнулся Урбейн.

– Нет, – возразил я. Если бы это было вздором, мне бы наверняка встретилась хотя бы одна химера, сохранившая немного нравственности и морали. – Нельзя стать больше чем человеком, изначально делая себя меньше чем человеком.

– Нет такой вещи, как «человек». – Урбейн грациозно поднялся. – Мы скопление данных. Генов. Мыслей. Не важно, в какую форму все это облачить.

– Форма определяет функции, – парировал я. – Меняется тело, меняется разум.

– Мы тут не затем, чтобы о философии дискутировать!

– Нет, – согласился я. – Вы тут затем, чтобы позлорадствовать. Так валяйте.

Я вытянул руки и пошевелил пальцами. Боли не было. Пока я сидел во тьме, пластыри сделали свою работу. Это подтверждало, что прошло по меньшей мере несколько дней.

Несмотря на ошейник и клетку я, кажется, обрел почву под ногами. Урбейн это заметил.

– Марло, не забывайте, что вы пленник! Вы проиграли!

– Это так. Проиграл.

Отвернувшись, я уставился в воду у ног и отстраненно, как бы про себя, добавил:

– Ваш приятель Иован обмолвился, что ваша цель – уничтожить Империю.

– И освободить человечество, – подтвердил Урбейн, раскинув бледные длиннопалые руки.

– Отдав его в рабство сьельсинам?

Колдуны переглянулись.

– Новые системы понятий, – ответила женщина. – Новое развитие. Сьельсины открывают новые, ранее недоступные возможности.

– Включая ликвидацию Империи? – Я оглянулся на колдунов.

– Включая это, – сказала Северин. – В Империи человечество расслабилось. Сколько времени прошло с последнего громкого изобретения? С последней индустриальной революции? С последней инновационной идеи? Ваши лорды вполне довольны, играя в темное средневековье и делая вид, будто Золотой век до сих пор продолжается.

Я отвернулся и зашагал к берегу пруда. Там плавала рыба, целые косяки мелких серебристых рыбешек длиной меньше моей руки.

– Сьельсины хотят уничтожить нас.

– Они хотят уничтожить yukajjimn, – согласился Урбейн. – Мы же не yukajjimn. И вы не будете, если всего лишь преклоните колено.

Из пруда на меня посмотрело мое отражение.

– Это социальный статус? – не в силах скрыть удивление, произнес я.

Давным-давно, когда я встречался с князем Аранатой Отиоло, тот говорил о людях-юкаджимн так, как будто это относилось только к Соларианской империи. Кхарн Сагара в эту категорию не входил. Тогда я не слишком об этом задумался – были дела поважнее, но теперь мне стало понятно различие и важность этого различия. Сагара служил тому князю, чтобы сохранить мир и иметь возможность торговать с ним. Таким образом он встал на низшую ступень иерархии, наверху которой находился сам князь. Неудивительно – для темного властелина Воргоссоса клятвы не имели значения, только личные интересы. Сьельсины не собирались уничтожать все человечество… только тех людей, кто не склонится перед ними.

– Вы сами аэта, – сказал Урбейн. – Человек-аэта.

– Юкаджимн-аэта, – добавила Северин.

– Это социальный статус… – тупо повторил я, по-прежнему глядя в воду. – Значит, вы заставите людей склониться перед завоевателями?

– Мы спровоцируем перемены, – ответил Урбейн. – Прогресс.

– Это не одно и то же.

– Одно! – возразил Урбейн, и его тень мелькнула на стене за прудом. – Под управлением Пророка человечество расселится по всей галактике, по многим галактикам. Мы будем служить в его армиях, строить его города. Мы возвысимся. Эволюционируем. Человечество превзойдет себя. Мы должны превзойти себя.

Я обернулся на колдуна, посмотрел на его лицо – имитацию облика хозяев. Разглядывая, я понял: его манила власть. Все эти доводы о возвышении человечества были для него самого. Он продал бы триллион человек в рабство и на бойню, если бы мог этим завоевать престиж. Он рассчитывал стать по меньшей мере визирем при дворе нового императора-ксенобита. Но этим дело не ограничивалось. Урбейн, несмотря на свои заявления, был фанатиком.

– Колдун, вы же человек науки, – сказал я, покосившись на его вдруг умолкнувшую коллегу. – Вы говорите, богов не существует. А по мне, и религия, и наука – испытания веры. И то и другое – поиск, и, по моему опыту, поиск одного и того же.

– Вы глупец, – хмыкнул Урбейн. – Мы строим лучший мир.

– Рай, – уточнил я. – Просвещение? Называйте как угодно.

Это застало колдунов врасплох, и я продолжил:

– Согласно сугубо научному подходу, почти любые изменения ведут к худшему. Всякое изменение усиливает энтропию, а энтропия – это лишения, утрата. – Я не переставал думать о финальном, апокалиптическом видении тьмы в конце времен, о последних звездах, гаснущих, как свечи, под действием темной энергии. – Чего-то хорошего можно добиться, лишь сохраняя то, что есть, – людей, организации, что угодно, – то, что приносит пользу.

– И кто определяет, что приносит пользу, а что нет? Вы? – возмутилась Северин.

– В Империи триллионы людей. Триллионы людей, готовых погибнуть, защищая ее. – Я повернулся и гневно посмотрел на Урбейна и Северин. – А вас сколько?

Было видно, что я уязвил их.

Как и революционеры, составившие «Лотриаду», маги МИНОСа, очевидно, были малочисленной группой. Революционеры всегда малочисленны, они всегда навязывают свое ви́дение праздным массам, не заботясь о том, как эти массы будут страдать ради исполнения их мечтаний.

– О, наши люди повсюду, – ухмыльнулась Северин.

– Но хотя бы триллион-то найдется? – парировал я со своей издевательской ухмылкой.

– На вашем месте я бы засунул гордость куда подальше, – с каменным лицом заявил Урбейн. – Думаете, мы подчинили только Содружество? Наши руки дергают за ниточки везде. В Княжествах Джадда. В республике. В малых королевствах. В остатках Фригольдов…

– И не сомневаюсь, в самой Империи. – У меня не осталось сил удивляться. – Нужно было убить вас, когда была возможность.

Я не был уверен, что колдун умер бы, если даже вырвать ему сердце. Всегда оставалась вероятность, что проекция Урбейна, его деймон, хранилась на какой-нибудь далекой планете. Но это был бы уже не тот деймон, не тот же самый человек.

Как одолеть врага, для которого смерть не была серьезным препятствием?

– А теперь вы такой возможности уже не получите, – улыбнулся Урбейн, показав хищные волчьи зубы, и подошел ко мне. – Жаль, вашу женщину не удалось заполучить. Я бы с ней поразвлекся. С ее имплантатами чего только не сделаешь, – усмехнулся он, облизнув губы.

У меня перед глазами все побелело, и я бросился на колдуна с твердым желанием выбить ему зубы. Я был слаб, но все-таки наградил мага хуком справа, и тот сложился пополам, словно бумажная кукла, словно сухой сучок. На миг я оказался над человеком, чей червь точил мозг Валки. Этот человек на время сделал ее инвалидом и едва не убил. Сейчас был момент моего триумфа. Я занес кулак для нового удара.

Вдруг все мои органы чувств пронзила адская боль, как будто молния одновременно ударила во все нервные окончания и синапсы. Меня как будто залили расплавленным металлом, а кости набили горячим углем. Кожа зашипела и начала отслаиваться, связки рвались и вились узлами. Если я закричал – а я наверняка закричал, – то не услышал этого; столь велика была агония, в которую превратился мой мир. Так жечь не могли ни кислота, ни яд, ни болезнь, ни даже смертоносный дисфолид жрецов Капеллы.

И тут все закончилось, как по щелчку выключателя.

Когда я пришел в себя, то обнаружил, что лежу на спине, а моя роба и волосы мокнут в воде. Боль как рукой сняло, но след ее отпечатался у меня на сердце. Северин с Урбейном смотрели на меня сверху. Мужчина ухмылялся наподобие сьельсинов.

Его зубы были красными.

– Попал, – указал я на него.

Боль вернулась, ослепляющая, но кратковременная. Когда она прошла, мое горло саднило от крика. Я закашлялся и едва не задохнулся. Если бы я съел брошенный Урбейном протеиновый батончик, меня бы наверняка вырвало. Но так я только рыгнул.

– Думаете, это очередная сказка? – сказал колдун. – Думаете, вы герой и сражаетесь со злом? – Он покачал головой. – Ваша Империя держит вас за дурака. Нет никаких героев. Нет ни добра, ни зла. Сказки для детей… а дети рано или поздно вырастают.

Я понял, что произошло.

– Ошейник… – все, что смог выдавить я, не закашлявшись.

Кто-то из колдунов активировал устройство с помощью своих имплантатов. Сколько бы я ни пытался, победить их было невозможно.

– Нервная стимуляция, – объяснил Урбейн, дотронувшись до своей шеи у затылка. – Применяется прямо к спинному мозгу. Неприятно, да? Я сам настраивал. Изучил все возможные ощущения, испытываемые человеческим мозгом… поверьте, может быть еще хуже.

Он повернулся, как будто собираясь уходить, но остановился и пнул батончик прямо к моим ногам:

– Поешьте, лорд Марло. Силы вам еще понадобятся.

Доктор Северин последовала за ним, сопровождая клацаньем каблуков шорох его мандарийских туфель. Последним, что я услышал, прежде чем закрылась дверь, были ее слова:

– Свет оставим.