Боль притупляла все ощущения, даже саму себя. Во мне онемела каждая клеточка тела, но с любым, даже самым осторожным движением боль снова вспыхивала белым огнем. Я открыл глаза. Передо мной медленно предстал окружающий мир.

Я предпочел бы его не видеть.

Впереди и внизу раскинулся огромный город из железа и черного камня. Зловещие башни высились над яркими реками магмы, сталактитами свисали с металлической крыши мира в тысячах футов надо мной. Грубые металлические трубы уродливых фабрик и заводов, питаемых вышеупомянутыми реками, густо дымили, вокруг пахло гарью и серой. Я различил вдали силуэты людей, несущих стальные балки на строительную площадку, где под бдительным надзором Бледных хозяев возводилась то ли новая башня, то ли какой-то монумент. Подземелье было столь обширным, что тут могли бы спокойно стоять два купола Ведатхарада, да и для третьего осталось бы место. С высоты я рассмотрел и сводчатые проходы, ведущие в другие пещеры и не менее внушительные тоннели.

Прежде мне не доводилось видеть столь огромный и устрашающий вражеский город. У сьельсинов не было более крупных поселений, за исключением одного, выстроенного не их руками.

Я не сразу понял, что нахожусь в тех же подземельях, через которые меня вели по дороге к Дхар-Иагону и трону Пророка в черном городе Дхаран-Туне. Я попробовал вытянуть шею, но вдруг почувствовал, что падаю.

Вскрикнув, я посмотрел вниз и увидел в сотне футов внизу грубую мостовую. Мои ноги свободно болтались над пропастью. От движения руку до кисти обожгла болевая вспышка, и постепенно ко мне пришло осознание реальности, которая никак не укладывалась – не могла уложиться – в голове.

Меня подвесили на цепи за одну лишь правую руку, а другая рука и ноги были свободны. От резкого движения я закачался, как маятник старых часов, и ударился о стену, отчего по руке и истерзанной спине прокатилась волна боли. Лишь тогда я вспомнил порку и, опустив глаза, увидел на голых ногах засохшие струйки крови. С меня сняли лохмотья, и теперь я висел у всех на виду абсолютно голым. Моя изувеченная правая рука была направлена вверх, как напоминание и предупреждение всем, кто меня видел.

Я бросил вызов Князю князей, и теперь всем были ясны последствия этого вызова.

Не знаю, как долго я здесь висел и как долго пробыл без сознания. Сьельсины ходили по площади внизу, останавливаясь и тыча в меня пальцами. Рабы-люди отводили глаза и торопливо проходили мимо, звеня цепями. Лишь много позже я в точности узнал, где находился. На стене за внешними вратами Дхар-Иагона.

Когда я последний раз пил? Когда ел?

Титаническим усилием воли я дотянулся свободной рукой до цепи над зажимом, где было закреплено мое запястье. Подтянувшись, я снизил нагрузку на раненую руку, хотя мне и пришлось зажмуриться, чтобы не видеть ее и не вспоминать, как мои пальцы оказались в зубах у Сириани. Зажим впивался в плоть, и по руке стекали капли крови. Я как бы обменял одну боль на другую: от подтягивания рука и плечо благодарно всплакнули, зато резко вспыхнула истерзанная спина. От шока я выпустил цепь и снова повис всем телом на одной руке. От резкого короткого падения и внезапной остановки в глазах побелело. В сознание меня вернул звук лебедки, лязг цепей и шкрябанье грубого камня по спине.

Меня втащили на утес и втолкнули в тесную каморку с низким потолком, откуда открывался вид на площадь. Плохо соображая из-за тупой боли в руке и плече, я лишь смутно почувствовал, как ксенобиты сунули мне в рот грязную, мерзкую на вкус тряпку. Я настолько измучился жаждой, что не думая обсосал ее и едва не подавился: вкус был гадким, солоноватым и щелочным.

Ксенобиты расхохотались на всю каморку.

Лишь тогда я узнал вкус мочи и, закашлявшись, выплюнул тряпку на пол.

– Pitatonyu edediu! – воскликнул тюремщик.

«Не ценит нашу заботу!»

Одни бледные руки схватили меня, другие снова впихнули тряпку мне в зубы. Я едва не задохнулся и тщетно попытался отбиться от сьельсинов, но потерпел неудачу. Меня оставили валяться на голых камнях, по-прежнему прикованного за запястье. В одиночестве. Я раздумывал, не обмотать ли цепь вокруг шеи и броситься с открытого утеса, но даже для того, чтобы перекатиться на бок, мне понадобились все оставшиеся силы, последние капли энергии.

В таком положении меня и нашел следующий посетитель.

Дверь открылась. Я не попытался повернуться, даже когда спину обожгло холодом. Запахло антисептиком. Спиртом.

На меня смотрел старый человек с как бы выдубленной от времени и мучений кожей. У него были простые плебейские черты лица: тусклые глаза, приплюснутый нос, большие уши. Пока он протирал мои раны с помощью губки и ведерка с жидкостью, которую я принял за антисептик, его челюсть то и дело вздрагивала.

– Зачем все это? – выдавил я.

Старик не ответил, лишь достал бутылочку и выдавил из нее мне в рот немного чистой воды. Подозревая очередную издевку, я мигом выплюнул ее. Во рту до сих пор стоял вкус сьельсинской мочи. Я подозрительно посмотрел на незнакомца. Тот покачал головой и подвигал челюстью туда-сюда.

– Кто вы?

В ответ старик указал на мой ошейник, а затем на свой.

– Вы… не знаете стандартного? – спросил я.

Мужчина помотал головой и открыл рот, продемонстрировав зияющую пустоту на месте языка и зубов.

– Простите, – сказал я.

Он развел руками и снова предложил мне воды. Я взял бутылку левой рукой и смог попить, после чего снова стиснул зубы, когда спирт попал на оставленные плетью раны. Затем я тихо лег, позволив рабу выполнить то, что ему было приказано: обработать мне раны и убедиться, что я выдержу еще один день пытки.

Закончив со спиной, он занялся запястьем и искалеченной кистью. Пока он возился со мной, я заметил на его шее татуировку солнца и почти выцветший номер: «111».

– Вы бывший солдат? – прошептал я, слабо качнув пальцем в сторону метки.

Такие татуировки делали легионеры. Его захватили либо в бою, либо в фуге. Наверняка он был еще молод, когда это случилось, и с тех пор всю жизнь провел в рабстве. От одной мысли об этом мне стало не по себе.

– Что меня ждет?

Старик остановился и с прищуром снова указал на свой изуродованный рот. Мне стало стыдно, и я отвернулся. Секунду спустя он взял меня за руку; я отдернулся, но старик поймал меня и прижал губку к огрызкам пальцев. От боли я едва не потерял сознание и выругался, снова попытавшись дернуться. Солдат держал меня крепко. Как бы я ни вырывался, он не отпускал мою руку, и когда я сквозь слезы разглядел его лицо, то понял, что его взгляд к чему-то прикован.

К кольцу императора.

Немой раб посмотрел на меня, затем снова на кольцо. И, как и прохожий на улице, он беззвучно пошевелил губами, произнося слово «палатин».

– Да, – хрипло подтвердил я. – Адриан. Меня зовут Адриан.

Раб кивнул и снова посмотрел на мою руку. Кажется, он о чем-то задумался. Закусил щеку. Я слишком поздно понял его намерения. Он схватил императорское кольцо и стянул с пальца, а когда я возмущенно закричал, он резко вскочил, повалив ведерко с антисептиком. Я тоже попытался встать, но врачеватель пнул меня ногой, и я повалился на спину. Невысокий старик навалился на меня, и не успел я прикрыться, как он схватил мою цепочку, на которой был подвешен фрагмент скорлупы Тихого.

– Нет! – прошипел я и сбросил с себя старого солдата.

Цепочка оборвалась, и кулон покатился по полу. Мои раны мешали мне подняться, и старик быстрее обрел равновесие.

– Стража! – закричал я, но, вспомнив, где нахожусь, перешел на сьельсинский: – Shuindu!

Надеяться, что сьельсины придут мне на помощь, было глупо. Сейчас воспоминания об этом вызывают у меня смех.

Однако я все-таки напугал раба. Пошарив рукой в поисках кулона, старик схватил его и, глядя на меня, сделал проклинающий жест – выставил указательный палец и мизинец. «Палатин», – снова беззвучно произнес он.

Я попробовал встать, но не смог.

Немой раб снова дал мне пинка, и все вокруг потемнело.

О возвращении сьельсинов мне сквозь сон возвестил громкий топот их ног. Не успел я толком проснуться и слова сказать, как они схватили меня за руки и ноги и скинули с обрыва в зловонную пропасть. Цепь натянулась, наручник порвал кожу на запястье, и я почувствовал, как плечо выскочило из сустава. Боль была нестерпимой, и глаза теплой чернильной пеленой застелила ревущая тьма.

Это был уже четвертый раз, когда меня подвешивали на цепи, – или пятый, если считать самый первый. Пять дней или временных отрезков, принимаемых за день в Дхаран-Туне, я висел. В конце каждого дня, когда у меня уже не оставалось сил дышать, меня втаскивали обратно в клетку, пытали и оставляли на попечение другой рабыне – немой женщине, которая обрабатывала мои раны, кормила кашей и поила. Я так и не узнал, какая участь ждала раба, укравшего императорское кольцо, и мог лишь гадать, почему он не украл и остальные мои кольца. Женщина не могла мне ответить. У нее тоже был вырезан язык.

Не стану подолгу расписывать свои страдания, потому что о многом не хочется даже вспоминать.

Я снова открыл глаза и почувствовал в плече боль, что обжигала сильнее безмолвных звезд. Передо мной раскинулась столица сьельсинов. Город казался нереальным, словно кошмарный плод воображения Мильтона, Босха или Чамберса, словно полотно, изображающее ад.

– Здесь вы не умрете, – произнес холодный голос.

Передо мной встала тень, и, повернувшись, я увидел на стене своего брата Криспина. Он куснул яблоко и ухмыльнулся. Выглядел он тем же пятнадцатилетним мальчишкой, которого я давным-давно повалил на пол в Аспиде.

– Вы умрете там.

– Криспин, заткнись, – прокряхтел я.

Но когда я снова посмотрел, его уже не было. Я вдруг почувствовал, что скучаю по нему, по брату, который ненавидел меня, и по дому, который никогда не был мне родным. Глупо, но я расплакался.

Он был прав. Я не должен был умереть здесь. Меня везли на Актеруму. Здесь был просто ад. Смерть ждала дальше.

– У него крыша едет! – заключил холодный голос.

Мне стоило усилий понять, что он принадлежал не Криспину. На площади внизу стоял Урбейн в уже знакомых мандарийских шелках; его неестественно вытянутая лысая макушка пряталась под круглой шапочкой.

– Быстро он, – кивнула стоявшая рядом Северин.

– Милорд Марло, вы меня разочаровываете! – воскликнул Урбейн. – Говорят, вы избранник самой Земли. Не годится избранному так страдать! – И рассмеялся.

Я пытался. Тысячу раз я пытался воспользоваться своим тайным зрением, чтобы увидеть колебания потенциалов, и тысячу раз терпел неудачу. Зрение не приходило. Голодный, измученный, я не мог дотянуться левой рукой до правой, чтобы снизить на нее нагрузку, – что уж говорить о том, чтобы дотянуться до рек времени? В беспамятстве я не мог достаточно сосредоточиться, чтобы освободиться.

Вдали какие-то люди тащили камни.

Я не мог освободиться. Не мог улететь. Лишился всех своих способностей. Тихое в самом деле замолчало, как и говорил Сириани.

– Милорд, спускайтесь! – насмешливо позвал Урбейн. – Возвращайтесь к нам, простым смертным. Хватит витать в облаках!

– Лучше вы ко мне! – прохрипел я, качнувшись на цепи, отчего все мышцы руки заболели. – Вид здесь отличный!

– Отсюда лучше! – со смехом ответил Урбейн.

– Я до вас доберусь! – крикнул я, и по руке пошли судороги.

Наперекор здравому смыслу я угрожающе закричал:

– Клянусь Землей, я вас убью!

В висках застучало, и я представил, как вырываю собственную руку из сустава и падаю прямо на чернокнижника.

Улыбка не сошла с бледного лица Урбейна.

– Извините, что не присутствовал на вашей встрече с Великим! – крикнул он, имея в виду князя Сириани. – Слышал, зрелище было что надо!

Я ничего не ответил. От крика меня покинули последние силы, и я повис в серой мгле. Урбейн и Северин растаяли. В лицо подул теплый ветерок, и, подняв голову, я увидел над собой громадную птицу, широко раскинувшую темные крылья.

– Удакс? – произнес я, протянув левую руку, чтобы хлопнуть ирчтани по плечу.

Но Удакс был мертв, погиб в бою с Бахудде на полях Береники. Это был простой орел, птица, посланная Зевсом, чтобы терзать Прометея. Орел смотрел на меня темными змеиными глазами.

– Так он долго не протянет, – донесся издалека женский голос.

Валка? Нет, Северин. Валка погибла. Погибла ли? Нет, это невозможно. Она не могла. Иован и другие колдуны это выдумали.

Прометей молил Геракла, чтобы тот убил его, и внебрачный сын Зевса – Зевса, который и пленил старого титана, – попросил отца направить его стрелу и избавить Прометея от мучений. Но своенравный Зевс вместо этого прислал того же самого орла, что мучил Прометея, чтобы тот отнес Геракла прямиком к титану. Это была хитрость: даже Геракл не справился с цепями, которыми верховный бог сковал Прометея, и Зевс расхохотался с вершины Кавказских гор. Но Геракла это не остановило; вместо того чтобы рвать цепи, он отрубил титану руку и сбежал с ним с темной скалы. После многих испытаний Геракл принес калеку Прометея к его сыну Девкалиону, и Зевс наслал на землю великий потоп, чтобы погубить всех людей. Но высокомерие Зевса сыграло с ним дурную шутку: огонь Прометея в руках Девкалиона спас людей от потопа.

Только здесь не было ни Геракла, ни орла. Для мучений хватало одной цепи.

Урбейн был прав. Моя история не была сказкой. В ней не было ни героя, который освободил бы меня, ни всепобеждающего добра. Зато зла было хоть отбавляй. Зло есть всегда – и сьельсины были тем потопом, что смоет людей.

Я моргнул.

Орел исчез. На меня по-прежнему смотрели Урбейн и Северин, один – с усмешкой, другая – с каменным лицом.

– Пусть его снимут, – сказала Северин.

– Рано, – ответил Урбейн. – Он еще посопротивляется.