Дачу мы сняли в том же «Отдыхе» у соседей наших прошлогодних хозяев. На этой даче мы провели потом десять летних сезонов. С этим местом связана вся моя юность и ранняя молодость. Как уже говорилось, место это было дачным кооперативом, где летом отдыхало много молодёжи моего возраста. Кто-то учился в Институте международных отношений, кто в Инязе, кто в Педагогическом, а некоторые даже в Московском Университете.
Я снова начал свои занятия на скрипке, после полного отсутствия их в течение почти шести месяцев. Недели через две-три, к моему удивлению мне почти полностью удалось восстановить свою былую форму. Это также придало мне дополнительную веру в себя и, вполне понятно, укрепило мой оптимизм. Будущее снова казалось захватывающе интересным и волнующим!
Как отличалась наша жизнь от жизни молодёжи, даже десять лет спустя! Несмотря на то, что на дачах ещё не было телевидения (было у единиц), мы несколько раз в неделю собирались на разных дачах на танцы. Это было и общением, и местом знакомств. Вся молодёжь отличалась прежде всего дружелюбием и любознательностью. Там от нескольких просвещённых девиц я узнал о начале издания журнала «Иностранная литература». Это стало огромным культурным событием!
Мы узнали, что благодаря усилиям И.Г. Эренбурга, С.В. Образцова и ряда других литераторов был создан этот литературнохудожественный журнал. Строго говоря, журнал был воссоздан, так как начал своё существование ещё в конце XIX века, потом до 1943 года существовал как литературное приложение, а позднее за «ненадобностью» и вовсе заглох. Теперь же его значение стало совершенно иным.
Он стал настоящим «окном в Европу». Собственно, даже больше, чем в Европу, – в мир! Там впервые на русском языке публиковались произведения Хемингуэя, Кафки, Альберто Моравиа, Роже Вайяна, Филиппа Веркора, Андре Моруа, Эриха Ремарка, Лиона Фейхтвангера, пьесы Беккета, Ионеско, Ануйя, поэзия Бодлера, Вийона… А также новые пьесы, сценарии, новости искусств со всего света.
В 1956 году в новом журнале стали публиковаться мемуары Монтана «Солнцем полна голова» – по названию одной из его песен. Читателей удивило, что его настоящее имя – Ив Ливи. Ливи или Леви? Нет, Ливи…
Как-то в начале лета мы случайно встретились на кратовском рынке с Фридой Полякиной и уже с ней вместе встретили нашего бывшего учителя Самуила Евремовича Каменковича. Его комментарии к событиям дня были, как всегда краткими и остроумными. Вообще его речи для меня как-то перекликались с историями Шолом-Алейхема. Даже бесконечные речи нашего нового вождя, он комментировал, как и всегда – весьма своеобразно: «Никитка? Он конечно человек тёмный, а стало быть, антисемит! Но что-то хорошее, кажется, в нём всё-таки есть». Когда мы с Фридой, по его приглашению, посетили его на даче в том же Кратове, он сказал: «Видите того человека? Это мой тесть – хозяин этой дачи. У каждого богатого еврея есть свой бедный родственник! Так вот, друзья мои, бедный родственник – это я! А богатый еврей – это мой русский тесть!»
В то лето, каждый дачный дом, где имелся магнитофон, становился неким «клубом любителей джаза» и одновременно танцевальной площадкой. Магнитофон, подаренный мне отцом ещё осенью 1954 года, теперь работал всё лето, выполняя не только свою функцию для моих профессиональных занятий, но и несколько раз в неделю работал по два-три часа во время наших «танцевальных собраний». У меня собралась в то время одна из самых интересных коллекций записей классической музыки, американского джаза и французских шансонье. Так что приходили к нам на дачу не только потанцевать, но и послушать.
А с 11 вечера каждый день нас ждал, начиная с 1-го января 1955 года, потрясающий радио-голос Уиллиса Коновера с его программой «Музыка США – час джаза». Недавно известный джазовый трубач Валерий Пономарёв сказал: «Если бы не Уиллис Коновер, история нашего времени была бы другой». Он, безусловно, прав в том смысле, что эти передачи невероятно сближали расстояния между Москвой и Вашингтоном, откуда Коновер вёл свои передачи из здания «Голоса Америки», да и джаз сам по себе – действительно музыка свободного общества. На это можно возразить, что негры, практические родоначальники джаза, свободными не были? Не были. Но мечтали ими быть. И стали. И вот теперь мы могли наслаждаться, а часто и записывать на магнитофоны эти изумительные передачи. Записи Коновера были исключительного качества, да ещё пропущенные через ревербератор, создавали эффект живого звучания исполнений Гленна Миллера, Бэнни Гудмэна, Вуди Германа, Эрол л а Гарнера, Чарли Паркера, певцов Кросби, Синатры, Эллы Фитджералд, Сары Воан, Джун Кристи – всех суперзвёзд не перечислишь.
Кроме того Коновер стал одним из главных организаторов Нью-Портского джазового фестиваля, в котором принимали участие все звёзды: Луи Армстронг, Дюк Эллингтон, Диззи Гиллеспи, Джерри Маллиген… Коновер стал всемирной знаменитостью – когда он приезжал в Польшу, Венгрию, Чехословакию, Румынию и Болгарию, то его встречали как действительного культурного посла США.
То лето было одним из самых прекрасных и беззаботных за все десять лет нашего пребывания в «Отдыхе». Последние дни августа 1955 года были великолепными, и теперь я с нетерпением ждал встречи со своими новыми соучениками.
При первом посещении Консерватории я неожиданно встретил Володю Ашкенази. Он незадолго до того выиграл премию на Конкурсе им. Шопена в Варшаве. Я его поздравил и мы даже расцеловались. Он уже знал, что я буду теперь с ним и всей его компанией на одном курсе. Его поразительное великодушие сыграло в будущем значительную роль в моём музыкальном становлении: обладая огромной коллекцией пластинок с записями симфонической, камерной и инструментальной музыки, привезённой его отцом Давидом Ашкенази и постоянно пополняемой самим Володей, он щедро давал всем переписывать свои бесценные для Москвы пластинки. Он нисколько не заботился о качестве проигрывателей, с которых производились записи на магнитофон. Таким образом,
для тех, кто серьёзно относился к своему будущему музыканта-исполнителя, коллекция Володи Ашкенази была не просто полезной, но можно сказать бесценной в интеллектуальном и духовном развитии его друзей и знакомых. Для примера можно привести несколько записей лучших оркестров мира только одной «Прощальной Симфонии» Гайдна. Те, кто это слушал, изучал действительно серьёзно, были в будущем гораздо лучше подготовлены для своего собственного прогресса в вопросах стиля, звукоизвлечения, красоты тона и естественного построения музыкальной фразы. И совершенно неважно, что это была симфоническая, а не скрипичная или фортепианная музыка. Это давало огромный стимул для собственных поисков и прогресса в художественном развитии и росте исполнительского мастерства.
Даже периодическое общение с таким артистом, как Володя Ашкенази способствовало моему духовному обогащению. Для меня это была редкая удача. Так, «благодаря» болезни задержавшись на первом курсе, я был теперь сполна вознаграждён той атмосферой, которая была совершенно иной по сравнению с 1953-м годом. Конечно, эта новая атмосфера отражала и новое время – небольшое поднятие «железного занавеса», сразу дало мощный стимул для раскрепощения творческой мысли писателей, критиков, артистов и композиторов.
Именно с той невероятно волнующей осени, мы стали особенно близкими друзьями с Анатолием Агамировым-Сацем. Знакомы мы были ещё в ЦМШ, но находясь в разных классах с разницей в год, общались от случая к случаю.
Происхождение моего друга было несколько необычным. Его мать Татьяна Александровна Сац принадлежала к семье киевских Сацев. Знаменитый театральный композитор Илья Сац был её сводным братом. Его дочь Наталья Ильинична Сац стала известным театральным деятелем и основательницей первого Детского оперного театра. Она приходилась матери Толи племянницей, а ему – двоюродной сестрой.
У матери Толи была родная сестра – известная в своё время актриса Наталья Александровна Розенель-Луначарская, то есть жена первого наркома культуры в правительстве Ленина. Их брат – литератор Игорь Александрович Сац – многолетний член редакционной коллегии Твардовского в журнале «Новый мир» – личность необычайно колоритная, хорошо описанная в книге Войновича «Портрет на фоне мифа».
Отцом Толи был Сурен Агамиров – закавказский революционер, занимавший впоследствии ряд ответственных постов, пока не был арестован и расстрелян в марте 1938 года. Первой женой и революционной подругой Сурена Агамирова была Ольга Шатуновская – именно ей была поручена Хрущёвым подготовка тысяч дел по реабилитации жертв сталинского террора.
Мать Толи была третьей женой Сурена Агамирова. Она была артисткой балета Большого театра, а когда арестовали и расстреляли её мужа, её многочисленные и верные друзья сделали всё, чтобы помочь ей. Её с двухлетним сыном и матерью немедленно выселили из «Дома над Смоленским гастрономом», где жила семья в небольшой квартире. Она продолжала работать в Большом театре, ей дали маленькую комнату над поликлиникой в здании Филиала Большого театра, где она с матерью и сыном прожила до 1961 года. В тот год главный балетмейстер Большого театра – Леонид Михайлович Лавровский, бывший многолетним добрым другом семьи, выхлопотал им отдельную квартиру на улице Вавилова – одной из первых новостроек вблизи Ленинского проспекта – или Калужской улицы.
В той квартире мне доводилось встречать Николая Робертовича Эрдмана, известного «италиста» Николая Борисовича Томашевского, Л.М.Лавровского, заезжал иногда к ним и М.И.Царёв со своей женой – словом в том доме собирались порой действительно выдающиеся люди искусства.
Сам Толя Агамиров был личностью совершенно незаурядной – он всегда знал обо всех новых событиях в мире театра, кино, литературы, исполнительского искусства, о музыке и музыкантах – так много интересного и никому не известного, что общение с ним всегда было полезным, приятным, совершенно по-другому отражавшим окружающий мир. Из-за болезни рук, он с начала 6о-х не смог продолжать свою профессиональную деятельность, как исполнитель (хотя и был контрабасистом в одном из первых составов Камерного оркестра Рудольфа Баршая).
На первом курсе Консерватории мой друг пережил серьёзную жизненную драму: девушка, в которую он был влюблён и с которой встречался уже несколько месяцев, оказалась любовницей его же приятеля, тоже студента Консерватории. Эта история поразила и меня – я никак не предполагал в этой мягкой и мечтательной девице, дочери известной балерины и крупного театрального деятеля, такого невероятного коварства, лживости и бессердечия. Право же, нужно было обладать незаурядным актёрским мастерством и хладнокровием, чтобы так ловко обманывать всех. Толя Агамиров мечтал на ней жениться, но, даже узнав правду, ещё некоторое время продолжал с ней встречаться. Меня поразило в этой истории отсутствие логики в поведении его возлюбленной – к чему было всё это, если она не собиралась выходить замуж ни за одного, ни за другого? В личном общении она производила исключительно скромное и симпатичное впечатление. Впоследствии мой друг был женат шесть раз, найдя действительное счастье и взаимопонимание только со своей последней женой Ольгой. Надо сказать, что этот длинный путь «проб и ошибок» никак не повлиял на оптимистический и в какой-то мере легкомысленный характер моего друга. До последних дней своей жизни он оставался таким же, каким я его знал всегда. Легкомыслие его сказывалось в первую очередь в отношении к самому себе. Впрочем, это было, кажется свойством его семьи – никто из известных мне его родственников не относился сколько-нибудь серьёзно к самому главному – своему здоровью. Толя осознал, что его жизнь заканчивается лишь за несколько дней до смерти. Он умер на 70-м году жизни, что для его состояния здоровья было пожалуй что невероятным – почти что долголетием! Его потерю мы ощущаем всегда – вот уже скоро ю лет, как он ушёл от нас, но, пожалуй, нет дня, чтобы мы его не вспоминали. Его очень не хватает всегда – всем, кто его знал; как писали Ильф и Петров – «без него не так смешно жить»!
Осенью того же 1955 года, прошла незабываемая «Неделя французского фильма». За семь дней мы познакомились с выдающимися работами лучших режиссёров, сценаристов и актёров Франции. Наверное всем, кто тогда видел эти фильмы, они запомнились навсегда. Это были: «Большие маневры» – режиссёра Ренэ Клэра (в главных ролях Жерар Филипп и Мишель Морган), «Терэза Ракэн» (по Золя) – режиссёр Марсель Карнэ, с Симоной Синьоре и Рафом Валлоне, «Красное и чёрное» (по Стендалю) режиссёра Клода Отан-Лара, в главных ролях Даниэль Дарьё и Жерар Филипп, «Плата за страх» – режиссёра Анри-Жоржа Клюзо, с Ивом Монтаном и Шарлем Ванелем, «Жюльетта» – режиссёра Марка Аллегре, с Дэни Робэн и Жаном Марэ. Практически все актёры и режиссёры были звёздами первой величины в кино и театре. Пребывание этих знаменитых актёров и режиссёров в Москве (за исключением Синьоре и Монтана) широко освещалось в газетах и журналах. Помнится, что в одной из статей, посвящённых встрече с французской делегацией советских кинематографистов и критиков в Доме кино произошёл довольно забавный эпизод: один из советских кинокритиков (кажется это был Р. Юренев) выразил удивление тем, что такой мастер, как Ренэ Клэр поставил с выдающимися актёрами Жераром Филиппом и Мишель Морган «мелкотемный» фильм «Большие маневры». Это выступление очень удивило всё французскую группу. Клэр на это замечание ответил: «А разве есть в жизни что-нибудь более важное, чем любовь?» В понимании французского режиссёра именно любовная тема его фильма и была высшей ценностью в жизни и в искусстве. Советский кинокритик не смог бы объяснить Ренэ Клэру, что коммунистические ценности в его стране совершенно иные. Больше дискуссий на эту тему не было, так как французы на каждой встрече и при каждом удобном случае выражали восторги по поводу «Броненосца Потёмкина» Эйзенштейна.
Московская публика была ещё долгое время под впечатлением той «Недели», и многие фильмы люди смотрели потом по многу раз – ничего подобного на московском экране до той поры ещё не появлялось! Действительно, каждый новый просмотр уже виденного фильма открывал всё новые тонкости игры актёров, работы режиссёров и операторов. Все фильмы шли не с субтитрами, а были дублированы, так что было легче состердоточиться на происходящем на экране. Помнится, что в «Терезе Ракэн» Симоне Синьоре удавалось поразительно передать волнение её героини в сцене первого свидания с возлюбленным в каком-то кафе: движение пальцев её рук и глаза говорили о душевной взволнованности так много – больше любых слов. Пожалуй, что таких тонкостей игры актёров кино мы ещё не видели никогда до тех дней. Вот это и было тем новым, что пришло вместе со временем первой «оттепели».
Строгий и суровый лаконизм фильма Анри-Жоржа Клюзо «Плата за страх» был сделан хотя и с позиций почти что коммунистических, однако сценарий давал возможность при экранизации обойти «агитпроповские» моменты оригинала книги Жоржа Арно и дать возможность основным двум актёрам – Иву Монтану и Шарлю Ванелю проявить весь свой актёрский талант, который сделал фильм столь реальным, что многие зрители действительно корчились от страха за каждый метр пути водителей грузовиков, везших в канистрах нитроглицерин для тушения пожара на нефтяной скважине.
Далеко не все были в восторге от экранизации «Красного и чёрного» по Стендалю. Помню, как мой профессор Цыганов выражал своё неприятие некоторыми сценами фильма, которых не было в романе. Когда Даниэль Дарьё, игравшая мадам де Реналь, целовала ноги Жюльена Сореля (Жерара Филиппа), Цыганов выражал своё омерзение этой сценой, в общем, справедливо заметив, что Стендаль вполне мог эту сцену написать, но ведь не написал! Мне тогда казалось, что кроме этой спорной сцены в остальном фильм был безукоризнен. Мастерски написанная музыка финала особенно подчёркивала трагизм фильма, когда Жюльен Сорель шёл на казнь.
Запомнился и тонкий дуэт Жерар Филиппа и Мишель Морган в «мелкотемных» «Больших маневрах». Ренэ Клер стал всемирно известным режиссёром ещё до войны, прославившись своим фильмом «Под крышами Парижа». В этом фильме он показал всю многогранность человеческих чувств в самой старой и вечно молодой истории любви.
Ещё весной 1955 года на советских экранах шёл второй французский фильм за все десять послевоенных лет (первым был «Скандал в Клошмерле»). Это был фильм «Папа, мама, служанка и я» режиссёра Жана Поля Ле Шануа. Блистательный ансамбль актёров: Робер Ламурэ, Николь Курсель, Габи Марлей и Фернан Леду сделал этот фильм лёгким, блестящим, остроумным. В небольшой роли играл даже знаменитый комик, тогда ещё молодой Луи де Фюнес. Режиссёр создал действительно поразительный фильм – смешной, человечный, доходящий до сердца всех категорий зрителей.
Так что, в какой-то мере та незабываемая «Неделя французского фильма» была как бы продолжением захватывающего знакомства с искусством Французского кино, начало которому положил фильм «Папа, мама, служанка и я».
В те годы, как уже говорилось, все мы посещали концерты своих знаменитейших старших коллег: прежде всего Давида Ойстраха, Леонида Когана, Бориса Гольдштейна, Юлиана Ситковецкого, Игоря Ойстраха, Виктора Пикайзена. И большинство даже этих знаменитостей посещали концерты друг друга! Сегодня такое может казаться невероятным, а в те времена было обычной жизнью музыкантов – ведь каждый концерт приносил как самому артисту, так и его публике нечто новое, до того неизведанное ни самим солистом, ни его слушателями.
До 1956-го года – первого года «культурного детанта» – западные исполнители в СССР почти не приезжали. Нужно отметить, что советские исполнители выезжали на Запад даже в самые мрачные времена последних лет сталинского правления. А уже со второй половины 1953 года многие группы советских артистов выступали в Лондоне, Париже, Праге, Будапеште, Софии и Бухаресте. В первой представительной группе советских артистов был и Игорь Ойстрах. С ним в Лондоне выступали тогда Эмиль Гилельс, Белла Давидович, Зара Долуханова. Все они выступали с сольными концертами, центральным моментом были, конечно, их выступления в прославленном лондонском зале Ройял Альберт-Холл.
Нельзя сказать, что эти гастроли широко освещались в газетах. Даже и сегодня не совсем понятно, почему Агитпроп не использовал большой успех советских артистов в пропагандистских целях внутри СССР. И всё же факт, что очень большой успех советских артистов в Англии, в Москве прошёл практически незамеченным.
Наступило время – где-то в середине ноября, когда нужно было снова выйти на эстраду. Быстро повторив 1-ю часть Концерта Хачатуряна, с которой я поступал в Консерваторию, выйдя на эстраду я неожиданно для себя почувствовал, что на этот раз практически не нервничаю и чувствую себя совершенно свободно и раскованно. Не иначе, как моя нервная система здорово отдохнула за прошедшие полтора года, да и моя собственная система авто-тренировки для расслабления психологического напряжения и постепенного усиления концентрации для выступления в самый последний момент перед выходом – всё это дало положительный результат.
Теперь я был твёрдо уверен в том, что самое неприятное с моим здоровьем позади, и что соблюдая достаточно твёрдый режим работы и отдыха, мне больше не будут грозить никакие неприятности. Быстро приближался Новый год. Мой друг детства Николка пригласил меня с собой на встречу Нового года на дачу, владельцем которой был математик и профессор Инженерно-строительного института Бермант. Он был автором многочисленных учебников математики для вузов, и вероятно поэтому мог себе позволить постройку невероятной по тем временам загородной виллы. К сожалению, он ушёл из жизни молодым – в 53 года, из-за болезни сердца.
С дочерью этого профессора мой друг Николка в это время встречался, и среди её гостей были и её друзья, которых я знал ещё с осени 1955 года – мы неоднократно собирались у общих знакомых на танцевальные вечеринки.
Встреча Нового 1956-го года на даче была исключительно приятной. Я впервые попал в настоящий загородный дом со всеми городскими удобствами – ванной, горячей водой, несколькими туалетами, комнатами для гостей и другими невиданными диковинами. Мой магнитофон был привезён братом Люды Бермант и исполнял роль главного «музыкального развлекателя» – мы слушали с удовольствием концерт Монтана, джазовые записи оркестров Гленна Миллера, Стэна Кентона, Бэнни Гудмана, Дюка Эллингтона и многое другое. Тот Новый Год выдался на славу! После 12 ночи все пошли гулять по свежему снегу. Жизнь снова стала прекрасной.
В первые дни каникул в январе 1956 года я решил навестить свою приятельницу Таню Ингема. Теперь она жила зимой и летом на своей даче на Сходне. В это время она была беременна, и жизнь на даче была в высшей степени нелёгкой – нужно было топить печи дровами, у неё с мужем были две собаки – безусловно, полезные «жильцы» в дачном Подмосковье тех лет. О них тоже нужно было заботиться. Продукты привозилось в основном из Москвы.
Несмотря на все трудности, она не теряла своей природной жизнерадостности, приняла меня очень тепло и даже угостила обедом. Вся её жизнь в таких трудных условиях, как уже говорилось, была следствием ареста её дяди ещё до войны, когда его комната была отдана соседу-доносчику. Теперь в той одной, оставшейся их комнате жили родители и её младший брат. Все её возможные музыкальные и иные развлечения ограничивались радио – о телевидении за городом тогда мало кто даже мечтал. Можно себе было представить, как тоскливо было загородом в долгие зимние вечера. А ведь ей было тогда лишь 22 года! Жителям дачного Подмосковья – «зимникам» – было привычно жить там и летом и зимой, но для людей, выросших в городе, это было нелегко. Она, однако не жаловалась, была очень оживлена, расспрашивала обо всех новостях и о моих делах – словом я чувствовал себя, как будто был в гостях в их московской «квартире». К сожалению её муж не смог долго выдержать такую жизнь и довольно скоро после рождения дочери они разошлись. Время от времени мы перезванивались, а последний раз я её видел во Дврце съездов в Кремле в середине 70-х на каком-то спектакле Большого театра. Она мало изменилась за 20 лет, зато её дочери – очень похожей на свою бабушку – было уже 20 лет! Быстро пролетело время! (В конце 2015 года на моё имя в адрес Интернетовского журнала «Заметки по еврейской истории» Евгения Берковича, где публиковались впервые главы этой книги, пришло письмо от младшего брата Тани Ингема, где он писал, что они читали эти главы и особенно были рады прочитать краткие воспоминания об их семье. Я был счастлив, что Таня успела при жизни прочитать эти воспоминания, как сообщил Женя Ингема – она ушла из жизни в начале 2015 года…)
Студенческая жизнь шла довольно весело – периодические «капустники» – самодеятельные эстрадные «шоу» всегда собирали полный Большой зал. Пользуясь некоторой свободой «оттепели», тексты с эстрады казались потрясающе смелыми и немыслимыми ещё два года назад. Когда такие тексты неслись с эстрады, кто-то из своих же «актёров» кричал из директорской ложи: «Отставить! Это запрещено!», что вызывало дополнительный смех зрителей.
Сегодня кажется, что после 1955 года окружающая меня жизнь стала совершенно другой – «железный занавес» в культурной политике страны поднимался всё выше и, казалось, что так будет продолжаться всегда. Но тогда люди литературы и искусства стали бы забывать о том, кто главный хозяин всего сущего в огромной стране – хотя теперь уже не Сталин, но какое-то странное «коллективное руководство». Борьба за власть продолжалась в верхах партийной иерархии, но она как-то перестала на время ощущаться в своём каждодневном давлении прошлых лет. А в целом всё это нас не слишком интересовало! Молодость и жизнь в своём кругу казалась пока что беззаботной и радостной. На то и молодость. Часто мы отправлялись в ЦДРИ на танцевальные вечера. Бывали мы там и с Толей Агамировым, с Наташей Румянцевой (Карандаш). Как-то меня пригласила на танец исключительно красивая девушка, напоминавшая чертами лица индианку, но с совершенно белой кожей, конечно. Мы разговорились, и оказалось, что она обо мне знает… от своей соседки Тани Ингема! Собственно, даже больше от соученицы Ингема – Тани Осьмёркиной, дочери знаменитого художника. Все они жили недалеко от Почтамта на улице Кирова, все учились в одной школе. Звали эту девушку Наташей Бухштаб. Впоследствии она стала женой Леонида Завальнюка – известного в Москве поэта и художника. А пока мы собирались друг у друга, с удовольствием общались, и вся атмосфера доверия была совершенно иной в это время – огромным контрастом с началом 50-х. Мама моей новой приятельницы была известным в Москве детским врачом. Дом их был очень гостеприимным и Наташа обожала быть хозяйкой своего «салона». Действительно, там мы с Толей Агамировым познакомились с несколькими удивительно приятными молодыми людьми и девушками.
Так как мы продолжали жить в одной квартире с А.Б.Буше, то всегда были в курсе всех происходящих там событий и новостей. Примерно в это время – середине 50-х – в Московском цирке появился молодой артист, заставивший говорить о себе не только в Москве, но вскоре и во всём мире! Это был Олег Попов, человек феноменального таланта, виртуоз во многих цирковых профессиях. Он создал, как пишет сегодня Википедия, «артистический образ «Солнечного клоуна» – неунывающего паренька с копной русых волос в нарочито широких полосатых штанах и клетчатой кепке. В своих выступлениях использует такие приемы как эквилибристика, акробатика, жонглирование, пародирование цирковых номеров, но главное место в его выступлениях занимают антре, решённые средствами буффонады и эксцентрики». Да, выступления Олега Попова стали событием. Многие люди, далёкие от цирка, считали своим долгом обязательно посетить представление цирка с участием Олега Попова. Через много лет Попов перебрался в Германию. Вообще, по характеру своего искусства он был уже тогда скорее артистом Мюзик-холла, именно в западном понимании этого слова, и в меньшей степени цирковым «ковёрным». После крушения СССР Попов был очень разочарован отношением к нему цирковых властей и переехал в Германию, где выступает до наших дней (он родился в 1930-м году). Википедия отмечает, что причиной тому был также конфликт с одним из главных деятелей в цирковом мире – Юрием Никулиным. Вероятнее всего тут был элемент обыкновенной зависти (кто читал книгу Никулина поймёт, что ему очень трудно давалась профессия циркового клоуна, хотя он об этом написал совершенно честно. Легкость, виртуозность, сценическое обаяние и феноменальной мастерство Попова не могло оставить Никулина равнодушным. Мне уже и тогда казалось, что сравнивать Юрия Никулина с Олегом Поповым – тоже самое, что сравнивать игру ординарного оркестрового скрипача с великим Яшей Хейфецем).
Во второй половине учебного года, пользуясь правом свободного посещения лекций, я имел достаточно много времени для занятий на скрипке два и даже три раза в день, а потому продолжал активно выступать на открытых концертах кафедры и класса Цыганова. Во втором полугодии на прослушивании к открытому концерту в комиссии сидели С. М. Козолупов, А.И.Ямпольский, их ассистенты и члены кафедры. Я сыграл тогда в первый раз 2-ю и 3-ю части Концерта Бетховена, что вызвало неожиданную реакцию Семёна Матвеевича Козолупова. Он встретил у выхода из Малого зала моего отца и заговорил очень громко: «Я и не знал, что твой сын такой музыкант! Он превосходно сыграл Бетховена, и я даже получил удовольствие!» Надо заметить, что говорил он это при Ямпольском и Цыганове. Оба профессора как-то сникли в присутствии высокого и краснощёкого Семёна Матвеевича. Казалось, что им обоим было немного не по себе. Я догадался, что это было некоторым нарушением «границ влияния» – виолончелисты должны бы говорить о своих учениках, а вот так публично, хотя и при небольшом стечении профессоров и доцентов, это было как-то так, не совсем… В общем я продолжал активно работать над всем Концертом Бетховена, выступил также с двумя последними частями Концерта Хачатуряна. Продолжалась важная для всех скрипачей работа над Сонатами и Партитами Баха, Каприсами Паганини – словом работал я много, но старался не слишком утомляться за одни раз занятий – не более трёх часов утром, до обеда, и потом ещё часа два перед вечером. Таким образом, вечера у меня были большей частью свободными, и в эти часы мы нередко собирались у кого-нибудь для прослушивания новых записей, неизвестных композиций и скрипичных концертов – у Володи Ашкенази, как уже говорилось, была потрясающая коллекция записей, но и все мы старались, где только можно, переписывать на наши магнитофоны пластинки с записями мировых знаменитостей – Рахманинова, Крейслера, Стоковского, Тосканини, Орманди, Горовица, Мильштейна. Но главный сюрпи-риз ожидал нас в мае 1956 года. На улицах Москвы появилась афиша с неизвестным именем скрипача: «Исаак Штерн (США)». Быстро распространился слух – это потрясающий скрипач, изумительный музыкант, достигший всемирной известности (о чём в Москве, конечно, никто ничего не знал – кроме Давида и Игоря Ойстрахов). Как и всегда мой дядя достал мне один билет и я, счастливый обладатель оного отправился на концерт, который запомнили все скрипачи Москвы в тот памятный день.