Долго кататься на новом велосипеде, объезжая друзей и знакомых, однако, не пришлось. Недели через полторы после окончания школы нужно было подавать документы для поступления в Консерваторию. Это оказалось делом хлопотным и непростым. Нужны были многочисленные «справки», нужно было явиться для прохождения медицинского освидетельствования и рентгена в один из корпусов Университета на Моховой. Одним словом, оказалось, что простая подача документов сопряжена с большим количеством трудностей, о которых никто не имел понятия. Но самая важная преграда открылась совершенно неожиданно и её следовало преодолеть в короткий срок.
Как-то, во время одной из репетиций с Цыгановым в Консерватории, он, сидя на диване рядом с моим отцом спросил: состою ли я членом Комсомола? Отец сказал, что нет, не состою. Тут Цыганов возбуждённо сказал: «Ты с ума сошёл! Тебя же не примут в Консерваторию! Сейчас же отправляйся в ЦМШ и выясни там, когда и кому ты должен подать заявление о приёме в Комсомол. Сейчас же! На сегодня всё! Иди скорее!»
Дело было в том, что я не вступил в Комсомол не по каким-то, немыслимым тогда идейным соображениям, а просто по стечению обстоятельств. Наш класс начали принимать в Комсомол осенью 1951 года. Я тогда сидел дома по поводу своей «юношеской гипертонии» и в тот общий набор не попал. Потом мне никто не напоминал об этом, всё это вроде бы забылось, если бы не столь тревожный вопрос Дмитрия Михайловича. Он и вправду был так взволнован, что только тут я понял, что дело обретает серьёзный оборот, и надо действовать как можно скорее.
Весь приём в Комсомол носил совершенно формальный характер: уже через неделю Райком «утвердил» мою кандидатуру. Никто из членов строгой комиссии, состоявшей из весьма перезрелых «комсомольцев», даже не взглянул на меня и не задал вопроса – отчего это я так запозднился со своим «приходом в ряды»?
Это мне совершенно ясно дало понять, что никто серьёзно там не воспринимал ни меня, ни моё присутствие или отсутствие в этой организации. Тем не менее дело было сделано и теперь в анкете для поступления я честно написал: член ВЛКСМ.
Другую проблему разрешить было много труднее: у меня катастрофически не хватало знаний по гармонии и умения играть на рояле «гармонические задачи» с модуляциями в разные тональности. Увы, в последние годы у нас были исключительно слабые преподаватели. Они часто менялись, но и те, что остались преподавать этот предмет просто не умели. Несколько недель пробыл в школе превосходный педагог Блюм, – из «Мерзляковского училища». Но вскоре его сократили (возможно, что из-за его фамилии) и мы остались совершенно без профессиональной помощи. Люди, преподавашие этот предмет, были исключительно милыми и интеллигентными, но это ничего не прибавляло к их неумению преподавать гармонию.
Мой отец хорошо знал одного из ведущих профессоров Консерватории по гармонии – Семёна Емельяновича Максимова, который рекомендовал для меня в качестве платного репетитора своего бывшего ассистента на «национальном отделении» Консерватории. Так как это отделение было недавно упразднено, то вместе с ним был упразднён и его ассистент. Это был скромный еврей лет сорока с небольшим, безработный, очень милый и весьма сведущий в экзаменационных делах. Он отлично подготовил меня к экзамену по гармонии и научил за короткое время всем премудростям игры на рояле гармонических задач. Остальные экзамены беспокойства не вызывали, но тень Трошина витала над нами всеми, кому грозил изначально «неуд» по истории СССР из-за нашего, совершенно неудобоваримого для него происхождения и фамилий. Понятно, что с двойкой по любому предмету стать студентом было невозможно. Но это было пока ещё в будущем. Начинались экзамены, естественно, с прослушиваний по специальности, а потому и все силы следовало приложить для максимально-эффективной подготовки.
За несколько дней до экзамена по специальности я совершенно физически обессилел. На предпоследней репетиции Цыганов это, конечно, заметил и сказал мне, чтобы на следующий день я вообще не прикасался к скрипке, а только бы немного гулял и ел шоколад – хотя бы съел одну коробку конфет (он сам любил сладкое, и совет этот дал не без некоторого удовольствия). Через день я должен был придти к нему для последней репетиции, но он взял с меня слово, что заниматься дома я до того не буду. Мне всё это казалось огромным риском, но его опыт полностью себя оправдал.
Через день я пришёл на последнюю репетицию почти что свежим, уверенно исполнил всю программу без предварительно разыгрывания, и ушёл домой, провожаемый добрыми напутствиями своего профессора. Он лишь рекомендовал мне поиграть вечером «вполноги» один час, чтобы проверить самые трудные места в Каприсах Паганини.
Итак, настал день приёмного экзамена по специальности. Он проходил в 42-м классе на четвёртом этаже. Там была небольшая эстрада. Говорили, что именно в этом классе в 1934-м году имела место историческая встреча Яши Хейфеца со студентами Московской Консерватории.
Когда я вышел на эстраду, ко мне обратился председатель жюри профессор К.Г.Мострас. Он попросил сыграть только две части из Партиты ре-минор Баха и дал точные инструкции относительно сокращения повторений. Едва я начал играть, как в класс вошёл ректор Консерватории А.В.Свешников. Этот его случайный приход на приёмный экзамен оказался для меня редкой удачей. Я сыграл две части баховской Партиты с максимальной сосредоточенностью и глубиной, на которую был способен. Вторая часть – «Жига» – была сыграна технически законченно, легко и свободно. Едва я закончил играть эти две части, как вошла секретарь и вызвала Свешникова для каких-то, вероятно, срочных дел.
Комиссия слушала мою игру очень внимательно и благожелательно. Я сыграл ещё Каприс Паганини № 19 и экспозицию 1-й части Концерта Хачатуряна. Затем Константин Георгиевич Мострас извинился и меня прервал – этой программы было вполне достаточно, что оценить моё выступление. Играло всё же около 6о кандидатов, и время было дорого.
Экзамен прошёл в высшей степени успешно, и я тогда не подозревал, каким важным было даже краткое присутствие А.В.Свешникова.
По литературе и русскому языку я сдал экзамены без всяеих проблем – в обоих случаях я получил «отлично». Теперь предстояла встреча с Трошиным.
Мы его увидели до экзамена в коридоре третьего этажа. Это была серая личность во всех отношениях – невысокого роста, немного седеющий, в сером костюме, он производил самое заурядное впечатление. В качестве членов экзаменационной комиссии должны были присутствовать профессора Б.В.Кузнецов и М.Н.Тэриан. Михаил Никитич Тэриан не приехал со своей дачи, ссылаясь на то, что у него заболел зуб (у него их всего было не больше четырёхпяти, но всё могло быть). Таким образом, в приёмной комиссии остался из объективных людей только один Борис Евгеньевич Кузнецов, знавший профессиональный уровень каждого из нас.
Вызывали по алфавиту. К моему удивлению, к нашей соученице Лиле Бруштейн Трошин практически не придирался и у неё осталось вполне радужное впечатление от встречи с ним. Она получила «четыре». Дальше пошло хуже. Абитуриенты, которым он ставил четвёрки или пятёрки свои ведомости получали довольно скоро. Тем же, кому он запланировал ставить два балла, ведомости не выдавались до самого конца. Вскоре один из моих приятелей, Миша. Б. также поступавший к Цыганову, вышел смущённо улыбающимся и удовлетворённым – он пока единственный получил пятёрку, хотя это не была ни его заслуга, ни его недостаток. Просто он удовлетворял строгим расовым «критериям» нашего «экзаменационного палача».
Дошла очередь, наконец, и до меня. Я вытащил билет, и у меня было минут пять для подготовки. Главный вопрос о предреволюционной России я знал достаточно хорошо, но второй вырисовывался не так уж чётко – это был вопрос о бесоконечных российско-польских войнах в 18 веке.
Едва я начал отвечать по своему билету, как Трошин тут же стал меня перебивать – то ему не нравилось употреблённое слово, то он старался сбить с толку, сразу задавая не относящиеся к делу вопросы – словом, хотя я и был готов к такому ходу «допроса», но всё же это вызвало во мне неожиданное раздражение и желание не дать ему возможности заткнуть мне рот и выпроводить вон. Я стал его перебивать, не отклоняясь от темы, он же старался перебивать меня как можно чаще – всё это никак не напоминало экзамен, а было похоже именно на допрос. К удивлению своему я заметил, что его ассистентка Багирова смотрит на меня вполне дружелюбно и даже с некоторой симпатией. Она задала два вопроса после затянувшегося «собеседования» по первому вопросу билета. На оба вопроса я чётко ответил. По второму вопросу билета было ясно, что и сам Трошин не слишком в курсе дел по истории русско-польских конфликтов. Он несколько раз снова перебивал меня, но мне удалось закончить ответ на второй вопрос самому. Я видел по лицам Кузнецова и Багировой, что они ясно на моей стороне, но… но что могло произойти дальше, они, пожалуй и сами не знали. В таких случаях очень часто по лицам людей можно прочесть многое.
У меня было ясное ощущение, что Трошин поставит мне «неуд» и потому я немедленно позвонил домой, чтобы сообщить об этом маме. Она страшно заволновалась, хотя и должна была быть вполне готовой к такому повороту событий. Приехал в Консерваторию мой отец между двумя «сменами» звукозаписи. На наше счастье из дверей класса, где проходил экзамен вышел Борис Евгеньевич Кузнецов. Он подошёл к отцу и сказал: «Тэриан не приехал на экзамен. Я не могу один бороться с этим бандитом (так и сказал моему отцу!) Позвоните Цыганову и попросите его срочно приехать сюда. Это совершенно необходимо!» Мы позвонили Цыганову, но у него никто не подходил к телефону. Моя мама начала звонить ему беспрерывно, пока, наконец, не прорвалась. Оказалось, что в квартире Цыганова циклевали полы, и он не слышал телефонных звонков. Без лишних вопросов, Цыганов сказал, что едет в Консерваторию. Я увидел его в летнем пальто, входящим в класс, где уже почти одержал над нами свою «победу» Трошин. Дмитрий Михайлович приехал после пяти часов. Экзамен продолжался ещё свыше двух часов! Наконец около восьми все пошли для обсуждения в кабинет А.В.Свешникова. За окнами было уже темно, когда нам раздали ведомости.
Трошин кое-кому уже поставил в ведомость «неуд», перправленный на «пос», но мне почему-то не поставил. Возможно, не успел. Потом Цыганов детально рассказал все перипетии обсуждения в кабинете ректора. За пятнадцать минут до конца экзамена он вышел из класса и прошёл в кабинет Свешникова. Там, как он позднее рассказывал, он сообщил Александру Васильевичу, что если Трошин осуществит свой план, то в скором времени ему, Трошину, самому придётся играть на международных конкурсах и поступать в лучшие оркестры страны. Свешников его успокоил и они вдвоём дожидались прихода Кузнецова, Трошина и Багировой.
По словам Цыганова, во время обсуждения, когда речь зашла обо мне, Александр Васильевич просто приказал Трошину: «Этому абитуриенту поставьте проходной балл!» Это означало спасительную тройку! После чего Александр Васильевич взял мою экзаменационную ведомость из рук Трошина и проверил своими глазами, что его приказ выполнен!
Произошло действительное чудо – такими именно для меня и выглядели все события того тяжёлого дня. Если бы Александр Васильевич не слышал меня на вступительном экзамене, кто знает… Скорее всего судьба повернулась бы ко мне не столь благосклонно.
Трошину было также указано переделать «неуд», уже поставленный в ведомость моей соученицы Юлии Дризиной, на «пос», то есть на тройку. Этих троек хватило нам всем для успешного поступления в Консерваторию.
Остальные экзамены – гармонию и музыкальную литературу я сдал на четвёрку и пятёрку и у меня таким образом было более чем достаточно баллов для зачисления в Консерваторию.
Совершенно выбившись из сил, я находился несколько дней после экзамена в очень подавленном состоянии. Встреча с Трошиным хотя и не была сюрпризом, но её реальность всё же произвела на меня тяжёлое впечатление и осталась в памяти в чём-то очень близким к изгнанию моего отца с работы тремя годами раньше. Ну, а теперь можно было немного передохнуть. До начала первого учебного года оставалось немногим больше двух недель.
Много лет спустя я часто задавал себе вопрос – действительно ли Свешникову понравилась моя игра настолько, что он без раздумья (хотя и, возможно, с «подачи» Цыганова) столь решительно меня поддержал? Не стояло ли за этим что-то ещё? В принципе я задавал себе эти вопросы (возможно и ненужные) спустя много лет, уже даже не только окончив Консерваторию и аспирантуру, но и успев приехать в Америку и начать свою работу в Метрополитэн опере.
Мы с отцом часто вспоминали, что заезжая иногда в те далёкие времена за мной на машине, и ожидая меня в раздевалке Консерватории, всякий раз проходя мимо, Александр Васильевич здоровался с ним, даже и на большом расстоянии.
В 30-е годы А.В.Свешников был хормейстером на радио, а мой отец дирижировал многими программами для так называемого «детского вещания». В начале тридцатых началась очередная «чистка» и Александра Васильевича «вычистили» с работы на московском радио, как «служителя культа», так как до революции Свешников был регентом церковного хора. Страшное «преступление»! Даже за давностью лет.
Мой отец отлично помнил, как совершенно удручённый Александр Васильевич спускался по лестнице и, встретившись с ним глазами, мой отец поздоровался. Мог ли он запомнить в такую минуту столь незначительный штрих? Может быть, и не помнил, а может быть что-то и отложилось в его памяти – ведь в тот момент хоть один человек поздоровался с ним после всего происшедшего! Кто знает… Мне бы хотелось верить даже и сегодня, что Александру Васильевичу понравилось тогда моё выступление, но как бы то ни было, студентом Московской Консерватории я стал благодаря его твёрдой поддержке. Позднее я также был ему обязан и своим поступлением в аспирантуру. Я всегда с благодарностью вспоминаю его имя, как и имена Г.А.Столярова (кстати, бывшего перед войной профессором Консерватории и проректором), И.Г.Гусева, генерала И.В.Петрова, В.П.Ширинского. Были люди!
Оставшиеся до начала занятий в Консерватории две недели, я с мамой провёл на даче на станции «Челюскинцы». Мы там находились по приглашению многолетнего приятеля отца – скрипача Ильи Борисовича Швейцера. В то время он уже не один год работал в оркестре Кинематографии. Илья Борисович, или, как его звали друзья – «Ильюша», был солидным скрипачём и отличным музыкантом. Много лет он руководил своим струнным квартетом, где виолончелистом был его брат. Он родился и учился в Одессе, и был, как уже говорилось, другом Давида Ойстраха в течение всей его жизни.
Дача предстаяляла собой обычный подмосковный летнесезонный дом, где в это время также обитал харьковский дядя Ильи Борисовича с двумя сиамскими котами, принадлежавшими Ойстраху. Всемирно известные артисты, как и всё человечество, делится на «собачников» и «кошатников». Пабло де Сарасате, был, например, кошатником, а Фриц Крейслер – страстным собачником. Давид Ойстрах всю жизнь обожал своих кошек – все они были породы «сиамских» – голубоглазых, с коричневыми ушками и хвостом и со светло-бежевой шёрсткой. Они были очень дружелюбными и симпатичными соседями. Я же с детства любил кошек и они, сразу почувстовав во мне «своего», часто подходили «пообщаться» – потереться об ноги, а утром – проверить встал ли я уже.
Отдых, однако, как-то «не шёл». Слишком огромным было перевозбуждение нервной системы. Вероятно, в моём случае мне нужен был минимум месяц, чтобы придти в себя.
Самым интересным, связанным со Швейцером, вероятно всё же была его тётя. Это была не простая тётя. Это была Розалия Землячка!
Да, да! Та самя Землячка, «прославившаяся» вместе с Белой Куном в Крыму во время Гражданской войны.
(Вот небольшой фрагмент о ней из Интернета:
«Всегда и со всеми была суха и замкнута и, можно сказать, совершенно лишена личной жизни. Многие считали ее равнодушной, а большинство боялось и ненавидело. Один из ветеранов партии, «последний из могикан» дореволюционной РСДРП, рассказывая о большевичке Розалии Землячке, долгие годы руководившей органами партийного и советского контроля, так оценил одно из ее качеств: «Кого полюбит – для тех землячка, кого не взлюбит – для тех болячка».
Умерла Землячка в 1947 г. Прах ее, как и многих других палачей собственного народа, погребен в Кремлевской стене.
Сергей ЧЕННЫК
Первая крымская N 87,19 АВГУСТА/25 АВГУСТА 2005).
Илья Борисович какое-то время даже жил в квартире тёти на правах племянника в «Доме на набережной» – Доме правительства. Правда, после смерти тёти, ему предложили в кратчайший срок «освободить помещение».
Он вскоре женился на своей сослуживице, работавшей в нотной библиотеке оркестра кинематографии. Я же всегда помню Илью Борисовича Швейцера, как превосходного рассказчика массы музыкальных историй и нашего доброго хозяина, гостеприимно приютившего нас на своей даче в далёком августе 1953 года.