В то лето родители решили не снимать дачи под Москвой, а взять в Союзе композиторов «путёвки» в Дом творчества композиторов под Одессой. Ничего более нелепого в 1946 году нельзя было придумать! Впрочем, они были не одиноки. Там же решили провести почти два месяца старый приятель отца – композитор Владимир Георгиевич Ферэ с женой и с сыном, композитор Салиман-Владимиров с женой, двумя сыновьями и дочерью, жена и дочь композитора Баласаняна. Приезжал на несколько недель к своей семье знаменитый пианист Григорий Гинзбург. Почему все ринулись в Одессу? Ведь все знали, что Одесса в результате боёв почти полностью разрушена – уцелели только Оперный театр и нескольких зданий в центре. И всё-таки вполне благоразумные люди решили ехать с семьями для отдыха в совершенно неподходящее место!
Я не горел желанием вообще уезжать из Москвы, так как в недалёком прошлом «всласть» наездился на поездах. Конечно, на этот раз поезд шёл «всего» только три ночи. Мы приехали среди дня на абсолютно разгромленный вокзал. Собственно, от вокзала уцелела какая-то арка, часть здания, а в основном всё было наскоро сколочено из фанеры. Перрон сохранился, но он тоже был ещё не готов встречать поезда, и мы подъехали к низкому перрону, а потом спускались с вагонной лестницы почти на землю. За всеми нами приехал из Дома творчества автобус – совершенно обшарпанный, помятый, но двигавшийся довольно уверенно. Это был бывший военно-санитарный автобус, списанный из армии после окончания войны.
Мы недолго поплутали среди развалин по кое-как расчищенным проездам между ними и выехали на Приморское шоссе, которое вело к станции Шестнадцатый Фонтан. Почему Шестнадцатый и почему «фонтан», никто толком не мог объяснить. «Шоссе» оказалось дорогой наподобие застывших морских волн. Довольно высоких волн. Конечно, взбираясь на «гребень волны» а потом опускаясь вниз, автобус не полностью исчезал из поля зрения едущих сзади (впрочем – ни спереди, ни сзади никто не ехал). И вдруг с левой стороны, где я сидел у окна, открылся вид на море! Это было чем-то невероятным и неописуемым! Вода и справа, и слева, и далеко впереди! Столько воды?! До того дня кроме Москвы-реки я никаких водных гладей вообще не видел. А тут – серое море, даже не море, а что-то гигантское тёмно-серое (была пасмурная погода) – и, как оттеняющая декорация, белёсое небо лишь подчёркивало невиданную мной и другими детьми бескрайнюю громаду воды и её ширь. Впечатление было огромным, и я перестал жалеть о нашем путешествии. Ради этого одного стоило приехать в Одессу!
Вторым зрительным впечатлением от вокзала до Шестнадцатого Фонтана, кроме моря, конечно, было огромное количество валявшихся повсюду красно-оранжевых обручей. Это были части обезвреженных мин. Ими было усеяно всё вокруг. Их было тысячи, наверное, сотни тысяч – в Одессе и на побережье. Какую нечеловечески опасную работу проделали сапёры Красной Армии для того, чтобы люди могли просто ходить по улицам! Или по тому, что от этих улиц осталось…
К морю мы пока не спускались. Берег этого «Шестнадцатого Фонтана» был очень высоким, и вниз вело много более или менее крутых спусков, серпантинных немощёных дорог для машин и пешеходов. Но все пока воздерживались от спуска к морю из-за красных колец – обручей от мин.
Постепенно наиболее инициативные ребята постарше решили испробовать самую удобную дорогу к морю и стали пользоваться ею. В собравшейся там компании были уже ребята 16–18 лет. Среди них старший сын композитора Салимана-Владимирова Павел, сын Григория Гинзбурга Лёва (будущий музыкальный журналист «Лев Григорьев») и другие юноши даже и постарше.
Оказалось, что до Революции здесь, на этой огромной даче, летом жил Пётр Соломонович Столярский со своими питомцами – целой детской музыкальной школой! Там он занимался с ними и работал целыми днями. Иногда дети приходили к нему на урок по два раза в день! Этим детям поистине нужно было обладать крепким здоровьем, чтобы в летней жаре ежедневно играть по много часов на скрипке, да ещё и заниматься со Столярским! Как-то под вечер мы прогуливались с отцом по немногочисленным дорожкам вокруг Дома творчества и встретили седую даму, казавшуюся мне тогда довольно пожилой, хотя и не старой. Оказалось, что отец был с ней знаком. Это была мама легендарного Буси Гольдштейна!
Я, затаив дыхание, слушал почти часовой разговор моего отца с Сарой Иосифовной Гольдштейн. Разговор скорее был её монологом и касался концертной работы вундеркиндов, сравнению методов работы с учениками профессоров Столярского, Ямпольского, Мостраса и Цейтлина. Всё это было захватывающе интересным! Сара Иосифовна довольно критически отзывалась о методе работы с юными одарёнными учениками – «вундеркиндами» – профессора Ямпольского. Почему? Потому что она считала, что только концертный опыт начинающего артиста позволяет ему расти гораздо быстрее, чем посещение ежедневных занятий по школьной программе, когда выступления на эстраде ограничиваются несколькими случаями в течение учебного года только на ученических концертах, а самостоятельные сольные концерты дети почти не играют. В этом была своя правда. Если конечно иметь в виду таких вундеркиндов, как Иегуди Менухин, Буся Гольдштейн, позднее Майкл Рабин или Ицхак Перельман. Но в 1946 году сомнения в методе самого профессора Ямпольского показались мне прямо-таки невероятными! Я никогда до того не слышал и слова критики в адрес такого знаменитого профессора. Кстати говоря, все анекдоты о «Бусиной маме», начавшиеся с лёгкой руки одной газеты, напечатавшей фельетон о Саре Иосифовне ещё до войны, были, безусловно, недобросовестными и вообще, можно сказать, «недоброкачественными». Они носили слегка антисемитский привкус, кто бы их ни рассказывал. Сара Иосифовна излагала свои мысли прекрасным русским языком интеллигентного человека. Иначе и быть не могло – ещё до революции она с мужем содержала частную гимназию в Одессе.
Она же и рассказала нам, что на этой главной даче «Шестнадцатого фонтана», где теперь размещался композиторский Дом творчества, летом жил Столярский со своими питомцами.
Естественно, что всех детей привлекали знаменитые одесские катакомбы. Входов в эти катакомбы было очень много со стороны моря, а иногда и во дворах окрестных жителей. Но всем строго-настрого запретили даже приближаться к ним. Вполне возможно, что ещё не все мины были обезврежены, так как немцы очень плотно запечатывали партизан, как-то сумевших жить в этих катакомбах и даже делать иногда вылазки против оккупантов. Через год – кажется, в 1947-м – начала печататься в журналах и передаваться по радио книга Льва Кассиля и Макса Поляновского «Улица младшего сына», посвящённая памяти мальчика Володи Дубинина, подорвавшегося уже после освобождения на немецкой мине. В 90-е годы появились статьи и начались разговоры, что никакого Володи Дубинина вообще не было, что всё это пропагандистские выдумки Кассиля и его соавтора. Всё могло быть. Но для нас, тогдашних детей, это был дорогой символ. И Володя Дубинин, и молодогвардейцы. Я часами слушал по радио в Москве передачи глав из «Молодой гвардии» Фадеева. Для меня и сегодня совершенно безразлично, что Фадеев придумал, а что было правдой. Странно? Нет, нисколько. Эти молодые ребята отдали единственную ценность, которой они обладали, – свою жизнь, – и потому, что бы они ни сделали, сам факт хоть какого-то сопротивления нацистам стал и символом и очень дорогой иллюзией (если даже и был ею), с которой большинство моего поколения вряд ли когда-нибудь расстанется. Мы были искренними патриотами и так любили свою страну! А она, как показала жизнь, всё меньше и меньше любила нас, и постепенно – год за годом – сделала из нас будущих потенциальных, а впоследствии и реальных эмигрантов!
Вернёмся в Одессу лета 1946 года. Мои приятели нашли какое-то подобие входа в катакомбу, правда, на высоте метров тридцати над пляжем, то есть над уровнем моря. Туда вела узкая дорожка вдоль отвесной стены. Но перед самым входом дорожка обрывалась, и нужно было прыгнуть на её продолжение – расстояние было метр с небольшим. Но внизу чернела пропасть минимум в 30 метров! Было страшновато. Но в 11 лет ещё никто не испытывал головокружения, и мы по очереди делали прыжок. В общем, оказалось, что за входом была маленькая пещера, пол которой был засыпан местными растениями. Эту пещеру явно по вечерам посещали смельчаки – влюблённые парочки. Как-то раз снизу мы увидели такую молодую пару. Наверное, это приключение придавало их встречам особую романтическую остроту.
Заниматься на скрипке, хотя бы даже и на бывшей даче Столярского при такой жаре становилось просто невмоготу. Питьевая вода, как и в большинстве приморских городов, включая средиземноморские города Испании или Израиля, как я это выяснил в 80-е годы, была довольно солёной, что скоро начало влиять на наши желудки.
Два события за время нашего пребывания в Одессе запомнились довольно ярко. Как-то раз мы с отцом и его приятелем композитором Владимиром Георгиевичем Ферэ поехали в город на рынок – знаменитый одесский Привоз. Я был очень разочарован видом этого хотя и большого базара, – он ни в какое сравнение не шёл с фрунзенским рынком времени нашей эвакуации в 1942 году. Яблоки тут были совсем небольшими, арбузы не слишком аппетитными, лук маленький, дыни тоже какие-то не те. Единственно, что впечатляло, – это рыбные ряды. Тут действительно были такие виды рыб, которых мы никогда не видели в Москве. Особое впечатление произвела на меня совершенно плоская камбала. Ну, и кроме камбалы запомнились одесситы, говорившие все без исключения с идишистским акцентом, всегда что-то яркое и остроумное. С «одесским» акцентом говорили все – и русские, и украинцы, и вернувшиеся в свой город евреи, в общем, вся многонациональная Одесса говорила на своём, хотя и вполне понятном, наречии.
После посещения рынка мы вместе с Ферэ попытались найти какой-нибудь общественный туалет. Вошли на одной из недалёких от рынка улиц в разорённый войной четырёхэтажный каменный дом. Лестница была без перилл, мы стали медленно подниматься по такой лестнице, державшейся только на одной стене. Это было с нашей стороны очень неосторожно, но, кажется, мальчишеский азарт овладел моим отцом и его другом. Мы поднялись на третий этаж. Все комнаты стояли без дверей, оконных рам и вообще каких бы то ни было следов прошлой жизни и присутствия людей – ни остатков мебели, ни вещей, ничего. Только крошево от обвалившихся кирпичей и штукатурки. В потолке была дыра до самой крыши, и открывался вид на небо. Все стены, однако, были расписаны надписями, примитивными порнографическими рисунками со стихами по-русски. Я не заметил ни одной надписи по-немецки. Вид из оконного проёма большой комнаты меня потряс – окна выходили на море. Мы постояли несколько мгновений.
Вдруг как из-под земли возник офицер-пограничник! «Ваши документы! Что вы здесь делаете?» – довольно грозно произнёс офицер. Отец и Ферэ предъявили свои документы, которые капитан (как я понял, взглянув на его погоны) внимательно изучал. Потом он задал много вопросов – где кто работает, что мы вообще делаем в городе, и так далее. После всего он сказал довольно строго, чтобы мы больше никогда не ходили по необитаемым домам – прежде всего потому, что там ещё могут быть необезвреженные мины, и, во-вторых, потому, что власти запрещают посещение необитаемых развалин вообще всем жителям города, чего мы, конечно, не знали. Он любезно всё-таки указал нам место недалеко от дома, пригодное для туалета.
Второй наш выезд в город был посвящён посещению Одесской Оперы. Все одесситы вполне уверены, что их оперный театр – «копия венского». Нас даже уверяли, что «строил тот же архитектор». Действительно, этот театр похож на венский, но не на Штатсопер, а на Бургтеатр, то есть Городской театр.
Сцена одесской Оперы видела в прошлом великих гастролёров – Карузо, Баттистини, Шаляпина и многих других мировых звёзд. Да и в самой Одессе ещё до революции пели знаменитые на всю Россию собственные её певцы.
В тот вечер шла «Царская невеста» Римского-Корсакова. Насколько помню, певцы были вполне хорошие, профессиональные, особенно женские голоса. Неплохо звучал небольшой оркестр. Хор был слабый. Мы тогда не знали, что одесская Опера функционировала во время оккупации. Кто были те люди, которые остались в городе? Они пели, репетировали с хором, художники готовили декорации, костюмеры подгоняли на артистов сценические костюмы, хормейстеры и дирижёры были заняты своим делом… Кто же были эти люди? Имена их сегодня известны. Но вопрос мой – «кто» – относится не к фамилиям, а к их, так сказать, социальному статуту – во время войны их можно или нужно было рассматривать как предателей-коллаборационистов? Или как людей, делавших героические усилия для поддержания какой-то видимости культурной жизни в оккупированном городе? Наверное, даже и сегодня однозначного ответа на этот вопрос нет. Хотя в это же время в другой части Одессы в ямах и рвах расстреливали не успевших эвакуироваться евреев. Пятнадцать человек – родственников моего отца – от младенцев до глубоких стариков было убито в одной из таких ям. Румынами или немцами? Мы не знали. Знали только, что всех убили…
В антракте спектакля кто-то обратил наше внимание на многих женщин, у которых были марлевые повязки на правой ноге пониже колена. Оказалось, что эти молодые женщины во время оккупации были «мобилизованы» нацистами в армейские бордели для «обслуживания» своих солдат и офицеров. Повязки они носили из-за татуировки на голени (или икре). Их было довольно много, этих женщин. Все они были хорошо одеты, причёсаны и вообще имели вполне приличный вид. Не их была вина в том, что случилось. Во всяком случае, они были на свободе, не арестованы, и хотя ещё ходили с повязками, но казалось, что окружающие вели себя с ними совершенно нормально, без какого бы то ни было предубеждения.
Одесситы участливо, как видно, относились к происшедшему с ними. У них было доброе сердце. В том моём возрасте я об этом не столько размышлял, сколько ощущал это.
Колония московских композиторов жила своеобразной жизнью – даже и на отдыхе. Один композитор играл на пианино в своей комнате до бесконечности одну и ту же тему. Как-то отец его спросил, почему он играет часами всё ту же короткую мелодию? Ответ композитора меня тогда удивил: «Видите ли… Когда я играю свою тему, я надеюсь, что придет её продолжение…». Потом уже в Москве кто-то из композиторов узнал, что его мелодия «перекочевала» в песню другого композитора… Было, говорят, шумное разбирательство. Кому присудили авторство, я не знаю. Знаю только, что такое происходило и в композиторском доме на Малой Миусской улице не раз. Слышимость между стенами квартир была превосходной.
Не дождавшись окончания срока наших путёвок, мы с родителями вынуждены были уехать дней на десять раньше, так как состояние моего кишечника из-за постоянного «слабительного» – солёно-горькой питьевой воды – стало угрожающим. Мы выехали на вокзал на машине «Форд», принадлежавшей, согласно легенде, американскому консулу (которого в Одессе тогда, конечно, не было). Директор Дома творчества Блок заверил отца, что заплатить шофёру надо 200 рублей. С нами ехала ещё одна семья. Когда мы приехали на вокзал, шофёр потребовал в ультимативной форме по 250 рублей с каждой семьи! То есть в два с лишним раза больше оговорённой суммы! Блок мудро не детализировал таких «мелочей», и родители как-то договорились с шофёром на 200-х рублях за каждую семью. В этом тоже была Одесса.
После трёхдневной ужасающей жары в вагоне – по дороге кто-то сошёл с поезда из-за сердечного приступа – мы наконец приехали в Москву. Как было приятно снова очутиться дома!
Так как было ещё начало августа, то мои родители решили снять дачу на оставшийся месяц. Кто-то познакомил маму с милейшей женщиной, доцентом Института эндокринологии Ниной Сергеевной Лаготкиной, обладательницей дачи в Салтыковке. Она не носила фамилии мужа. Его фамилия была Рыков, и когда моя мама узнала об этом, она сказала понимающе Нине Сергеевне: «Ого!» Борис Васильевич Рыков был одним из заметных авиаинженеров ЦАГИ в Жуковском. Он, кажется, как однофамилец расстрелянного бывшего премьера Рыкова, был ненадолго арестован перед войной, но отпущен – то ли по ходатайству ЦАГИ, то ли по бериевской амнистии. Их семнадцатилетняя дочь Наташа Рыкова была красивой и очень способной девушкой. Она мечтала поступить в Институт внешней торговли – туда после войны надеялось поступить много молодёжи, полагая, что это даст возможность бывать за границей и вообще жить лучше и интереснее. Но большинство, конечно, туда не попадало. В 1948 году Наташа поступила в виде «утешения» в Институт иностранных языков, что было совсем неплохо и часть своей профессиональной жизни в будущем она действительно провела за границей – правда, в Чехословакии. Её мечты частично осуществились.
Пока что вечерами на их даче собиралась молодёжь и танцевала под патефон на веранде первого этажа. Мы с мамой обитали на втором этаже в комнате с балконом, довольно тёмной из-за отсутствия окон и очень густого леса, окружавшего дачу.
Всё это не имело никакого значения для меня – снова, как и во время войны, мы с моим другом Николкой, по-прежнему жившим со своей бабушкой у Констанции Игнатьевны неподалеку от нас, проводили окончание лета вместе. Мы, наконец, дорвались до футбола. Имена звёзд команд «ЦДКА», «Динамо», «Спартак», «Торпедо» вызывали у нас восторженный энтузиазм. Иногда удавалось с родителями или родственниками посетить матч на стадионе «Динамо». Позднее – летом 1947 года я видел матч ЦДКА – Локомотив на стадионе «Динамо». В том матче играл легендарный нападающий ЦДКА Григорий Федотов. Это был артист футбола. Виртуоз с совершенно незаметной техникой, вводящей в заблуждение всех защитников. Тогда футбол ещё не был сегодняшним – почти регби, когда игроков сносят с ног, калечат и вообще играют в разрушительный футбол. Тогда никакие силовые приёмы не допускались и, как правило, футбол был чистым. Иногда он был почти искусством.
Помню момент, когда Федотов получил мяч где-то метрах в 25–30 от ворот «Локомотива». Перед ним было много игроков – своих и чужих. Неожиданно почти незаметно он пробил по воротам как снайпер – в единственную открытую для него точку ворот. Вратарь даже не успел понять, что произошло, когда мяч уже находился в сетке ворот!
Несмотря на все музыкальные впечатления сезона и почти полтора месяца новых впечатлений в Одессе, остаток нашего лета прошёл под знаком футбола!
Наступил август, и у стен дачи появились нелюбимые мне цветы – «золотые шары» – символ осени и возвращения в школу. Теперь уже очень хотелось продлить лето. Впереди ждал тяжёлый учебный год.