Спрятав один стаканчик до вечера, я дождался, когда грек-аптекарь уйдет, и позвал Абу Яхья поговорить.

— У нас проблема, — я достал стакан и протянул его ему.

— Не видно знаки, — тут же безошибочно определил он.

— Завтра отправитесь к лучшему ювелиру, закажите у него одну матрицу с тремя глубокими, хорошо вырезанными штампами, — попросил я его, — нашего вакфа побольше, слева и справа гончара и постоялого двора поменьше.

— Этого всё равно будет мало, — он показал мне на грубую глину, — всё равно штамп, даже хороший, едва будет тут виден.

— Как будет готов штемпель, — я покивал, признавая его правоту, — возьмите Хаджи Ильяса и вместе сходите к гончару. Дайте в руки Дауд аль-Багдади штемпель и попросите совета, как сделать так, чтобы все три штампа, было лучше видно.

— Зачем просить совета? — удивился купец, — ему просто нужно сгладить дно лучше, чем сейчас, тут дел на две секунды.

— Абу Яхья, — я посмотрел на него спокойным взглядом, — сделайте это, как прошу я.

Он удивлённо посмотрел на меня и затем кивнул.

— Хорошо, но лучший ювелир запросит очень много за работу, давай сэкономим лучше?

— Нам и нужно, чтобы он взял с нас много, — улыбнулся я, — верьте мне.

— Опять ты со своими тайнами и недоговорками, — покачал головой купец, — но хорошо, всё сделаю.

— Спасибо, — я подошёл, легко обнял его и сказал.

— Завтра снимут повязку, я продолжу копать погреб, если что соседям говорите, что у нас в Триполи так сохраняют продукты.

— Да? — иронично заметил он, — а ты не подумал, что могут приехать мои знакомые, что тогда им говорить?

— Справедливо, — задумался я, — хорошо, подсмотрели у бедуинов⁈ Как такая легенда? Бедуины сюда же точно не приедут?

Старик покачал головой.

— Ложи всё больше и больше, мы так проколемся точно.

— Выслушаю ваше предложение, — вздохнул я, соглашаясь с ним.

— Ты придумал и всё, — улыбнулся он, — многие и так знают, что ты умный, священник так вообще ко мне подходил, просил тебя помочь ему в церкви, я обещал подумать.

— А чего ему надо? — удивился я.

— В Галате, несмотря на её многообразие, — ехидно улыбнулся мне Абу Яхья, — крайне мало людей говорящих одинаково хорошо на латыни, генуэзском и арабском, а ещё меньше тех, кто на них ещё и писать может.

— Ему надо помочь, а то меня не поймут остальные католики, — вздохнул я, — скажите, что я могу помогать, но только когда свободен от домашних дел.

— Хорошо, передам ему, — кивнул Абу Яхья.

— Ну тогда ладно, врать не будем, я у вас буду не по годам умным сыном, — хмыкнул я, — главное, не перестараться.

Он тихо рассмеялся.

— Да, определённо это для тебя будет главной проблемой, — согласился он со мной.

Я тяжело вздохнул, снова его рассмешив.

— Да и ещё, — вспомнил я, — грек нам больше не нужен, оба разрешения получены, но чтобы не лишать его работы, поговорите с ним, объясните это и предложите вариант, поскольку он хорошо показал себя, то вы можете сдвинуть график его работы, пусть помогает мне с сушкой и сортировкой кофе днём, а также пусть приходит теперь до рассвета, варит кофе для медресе, и уходит пораньше ровно на то время, на какое он приходит.

Абу Яхья изумлённо посмотрел на меня.

— Разумно, — кивнул он, — и заодно разгрузит тебя от варки.

— Да, только скажите, что вы заняты и позовёте меня, чтобы я показал ему, как молят и варят его в Триполи правильно, — продолжил я, — а то он постоянно его переваривает.

— Хорошо, поговорю и со Ставросом.

— Тогда спокойной ночи, пусть Аллах пошлёт вам спокойные сны, — улыбнулся я ему и пошёл к себе.

— Инико? — его дрогнувший голос остановил меня.

Я повернулся, внимательно посмотрел на него.

— Да, отец?

Он улыбнулся, на моё «отец» и махнул рукой.

— Иди, сын.

Пожав плечами, я вышел, поскольку завтра предстояло после развоза еды, копать погреб, а ещё на завтра была запланирована была драка с флорентийскими ремесленниками, так что нужно было помочь своим из арабского квартала. В общем дел было невпроворот: вынести мусор, спаси мир, помыть ослика.

* * *

12 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Я вошёл в небольшую церковь, которая стояла в генуэзском квартале, совсем рядом с караван-сараем и перекрестившись, пошёл ближе к алтарю.

— Сын мой? — раздался голос на генуэзском, и я повернулся в сторону откуда он пришёл, увидев там сухонького, едва держащегося на ногах священника.

— Добрый вечер, отче, — я несмело улыбнулся, — отец сказал, что я могу помочь вам.

— А-а-а, — тут же обрадовался он, подходя ближе, и рассматривая мою арабскую одежду, — ты Инико, сын купца Абу Яхья Ибрахима?

— Всё верно, отче, — кивнул я, делая вид, что смущен.

— Все говорят, что ты католической веры, это правда?

— Да отче.

— Почему же ты тогда не ходишь в церковь? Не исповедуешься? — он строго посмотрел на меня.

— Я застрял между двух миров, отче, — улыбнулся я уже смелее, — как говорил фра Анджело, по матери я католик и читаю Библию, а по отцу мусульманин и с той же уверенностью, знаю Коран.

Его глаза расширились.

— Значит ты и правда говорить и пишешь на трёх языках?

— Вы можете проверить, отче, — заговорил я с ним на латыни, — но какой мне смысл вас обманывать?

Вот тут его изумление стало огромным.

— Кто тебя учил латыни, сын мой? Она прекрасна!

— Священник при венецианской фактории, к которому ходила матушка, пока господь не забрал её к себе, — тяжко вздохнул я и перекрестился.

— А почерк? Почерк у тебя хорош? — тут же заинтересовался он.

— Это лучше проверить, — скромно улыбнулся я, он принёс такую разбитую чернильницу и перо, что я вздохнул и потом написал первые слова молитвы к Святому Себастьяну, своим идеальным, каллиграфическим почерком.

Глаза священника, когда он увидел это так сильно расширились, что он задрожал и схватил меня за руку.

— Сын мой! Ты сокровище, которое я только что нашёл! Ты ведь хороший христианин?

— Я стараюсь, отче, — я пожал плечами.

— Мне нужна помощь, — тут же не стал затягивать он со своими просьбами, — Галата необычный город, ко мне может в один день прийти тот, кто говорит только на генуэзском, или вообще мавр-христианин, говорящий на арабском. Так что было бы весьма богоугодно, если бы ты помог мне красиво переписать молитвы на всех трёх языках, сделать копии моих проповедей, тоже на трёх языках, переписать приходские записи, которые написаны не на латыни, ещё было бы хорошо, если бы ты переводил короткие тексты для прихожан, когда они это просят.

«Молодец старик! — изумлялся я, видя, как тот рвёт подметки на ходу, едва только понял, какой из меня хороший переводчик и переписчик в одном лице».

Но отказывать ему, было нельзя, этого бы мало кто понят из католиков, да и репутация мне была нужна не только в арабском квартале.

— У меня есть два свободных часа после обеда, отче, — поклонился я ему, — я буду приходить, а вы тогда, чтобы не терять время, оставьте мне, что нужно сделать, ну хоть вон на том столе, я не буду вам мешать, и всё перепишу.

— Конечно, отлично! — обрадовался он, перекрестив меня и даже на радости забыл, что совсем недавно корил меня за то, что я не хожу в церковь и не исповедуюсь.

Попрощавшись с ним, я вернулся домой, найдя там задумчивого Абу Яхья, крутившего в руках знакомый стаканчик.

— Что-то случилось отец? — поинтересовался я у него.

Он протянул мне то, что держал в руках и когда я перевернул его, чтобы посмотреть на то, что он показывал, то увидел тонкий слой гладкой, светлой глины, который теперь там имелся и на нём очень чётко и ясно виднелись три нужных нам знака.

— О, значительно лучше! — обрадовался я, приближая и удаляя стаканчик от глаз, — на мисках так же?

— Да, пятнышко светлой глины размером с акче, — кивнул он, — все штампы теперь ясно видны и Дауд аль-Багдади и Хаджи Ильяс, так хвалили меня за то, что я обратил на это внимание, так хвалили, и за то что я заказал штемпель у лучшего ювелира, что мне стало неловко. Слухи об этом уже разнеслись по всей Галате, люди обсуждают, зачем я заплатил ему два дуката за небольшой штемпель, да ещё и для одноразовой глиняной посуды. Они только едва смирились с тем, что мы её выкидываем, а теперь ещё и работа ювелира для обыкновенной глины.

— Помнится вы спрашивали, почему я попросил вас попросить совета гончара и пойти к лучшему ювелиру? — ехидно я посмотрел на него, — теперь увидели ответ?

— Люди сами говорят о нас, — вздохнул он, — мастер Дауд аль-Багдади показывает стаканчики и всем говорит, что это он придумал добавлять светлую глину, чтобы знаки было лучше видно, господин Хаджи Ильяс рассказывает всем, что его еду едят в самом Константинополе, а ювелир всем рассказывает, что выживший из ума старый араб заказывает штемпели для глины за два дуката.

— Видите, всё просто отец, — улыбнулся я ему и вернув стаканчик поинтересовался, — когда будет готова новая партия посуды?

— Мастер Дауд аль-Багдади сказал, что сегодня можешь забрать уже новую, он выкинул всё, что делал раньше, сказал, что здесь много лучше видно знак его мастерской.

— Отлично, — кивнул я, — после полудня, я на два часа буду отлучаться в церковь, помогу с переписыванием документов священнику, не теряйте меня.

— Хорошо Инико, — кивнул он и пошёл к себе.

* * *

18 апреля 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Молла Зейрек принял Абу Яхью в той же комнате в медресе, где они говорили в первый раз, и сразу заметил, что купец чем-то встревожен. Тот вошёл, поклонился, как подобает, но не сел, а остался стоять, будто не решаясь начать, и наставник, дав ему время, спросил сам.

— Что-то случилось, господин Абу Яхья? На вас лица нет.

— Случилось, господин наставник, — тяжело вздохнул купец, — хотя это не та беда, о которой стоило бы говорить двум почтенным людям, но мой сын сегодня вернулся с раздачи сам не свой, и я сначала подумал, что его обидели, а то и побили, такое уже было в нашем квартале. Мальчишки злы, а он чужой и говорит не как они и я уж было собрался идти разбираться, кто посмел, но он, оказывается, плакал совсем о другом.

Наставник внимательно смотрел на купца и молчал, давая ему договорить.

— Причина оказалась необычна, — продолжил Абу Яхья, и голос его дрогнул, — он пожаловался мне, что пятьдесят ваших студентов едят, а ещё тридцать стоят в стороне и смотрят на него голодными глазами, потому что знают, что их нет в списке. Вот на Инико и накатило, говорит, что больше не может так возить, чтобы черпать одним и не давать другим.

Молла Зейрек медленно опустил взгляд на старика. Он сам составлял этот список и хорошо помнил, как выбирал, поскольку число тех, кого может кормить вакф было чётко переделено — пятьдесят, и не больше. Тогда это казалось ему делом простым и разумным, сейчас, услышанное из уст чужого человека, оно таким уже не казалось.

— Список составлял я, — наконец сказал он ровно, — и взял тех, кому эта еда нужнее, и как вы просили. Больше пятидесяти вы не называли, господин Абу Яхья, и я не счёл себя вправе расширять вашу щедрость на остальных.

— И правильно сделали, господин наставник, упрёка в моих словах нет, — поспешил заверить его купец, — вы поступили честно, это я не подумал, что у одной стены окажутся сытые, а у другой голодные, и что мой сын примет это близко к сердцу. Видит Аллах, я человек прижимистый, считать деньги умею, и первым делом прикинул, во что мне это станет.

Наставник чуть приподнял бровь, и в этой откровенности старого купца было что-то, что расположило его к гостю сильнее любых красивых слов.

— И что же вы прикинули?

— Что тридцать ртов поверх пятидесяти, мой вакф с трудом, но потянет, — просто ответил Абу Яхья, — станет тяжелее, спорить не буду. Кухня у Хаджи Ильяса большая, но и она не бездонная, придётся поднимать помощников раньше, и одного ослика на восемьдесят порций уже мало, нужно будет купить ещё и добрую повозку к нему. Но если выбор стоит между потесниться в деньгах или видеть слёзы сына, то я уж лучше потеснюсь. Так что, господин наставник, если вы не против, я напрягусь, но буду кормить всех ваших студентов, без списка.

Молла Зейрек помолчал. Он понимал, что ему сейчас предлагают, и понимал больше, чем говорилось вслух. Ему снимали с плеч ту самую тяжесть, которую он сам на себя взвалил, согласившись делить еду между своими студентами. Купец будто невзначай подал ему руку из ямы, в которую наставник и не замечал, как свалился.

— Без списка, — повторил он тихо, — знаете, господин Абу Яхья, я составил тот список и был доволен собой, что всё распределено справедливо. Но справедливость одного человека есть несправедливость для другого, и ваш сын весьма справедливо заметил это.

Купец кивнул, соглашаясь со словами наставника медресе.

— Но Аллах милостив и иногда вкладывает верное слово в уста ребёнка, чтобы вразумить стариков, так что кормите всех, господин Абу Яхья. Я сегодня же скажу, что список более не нужен, и пусть приходит любой, кто учится у нас, потому что у Его стола не спрашивают списков, и мы не будем делать это у своего.

Абу Яхья низко поклонился.

— Да воздаст вам Аллах, господин наставник, за вашу доброту и справедливость.

— Скажите мне только одно, напоследок, господин Абу Яхья, — спросил Молла Зейрек у купца, — это правда, что он христианин? Когда я с ним разговаривал, мне показалось, что он хорошо знает Священную Книгу.

— Конечно, я учил его, и по своей вере тоже, — с гордостью ответил Абу Яхья и наставник это заметил, — но да, он католик, как и его мать. Я решил, что так будет проще вести дела с франками, он ведь не наследник, так что пусть знает латынь и генуэзский, кроме родного.

Брови Молла Зейрек поднялись.

— Он знает латынь и генуэзский? На каком уровне?

— Также, как и арабский, — спокойно пожал плечами Абу Яхья.

— Может писать на них? — уточнил наставник, поскольку не все, кто мог говорить, могли писать.

— Писать, читать, считать, всё что положено сыну купца, — с лёгкой иронией улыбнулся Абу Яхья.

Молла Зейрек погладил бороду и поднял взгляд на купца.

— Вы надолго приехали к нам? — поинтересовался он, — не в город, в государство.

— Дай Аллах возможностей, я бы хотел остаться тут навсегда, — ответил Абу Яхья, протянув руки к небу.

— Господин Абу Яхья, — осторожно поинтересовался Молла Зейрек, — а что если Инико, после раздачи еды, поучит у нас османский, в обмен на разбор моей переписки? Мне приходится общаться с разными людьми и поставщиками, в том числе и теми, кто живёт в Галате. Я понимаю, он занят у вас, но хотя бы на пару часов.

Внутри у Абу Яхья всё похолодело от этих слов, перед его глазами встал вчерашний разговор, где холодный и расчётливый взгляд истинного Инико, который отправлял его утром в медресе с новым непонятным заданием, сказать Молле Зейреку, что они отныне будут кормить теперь всех учеников и напутствие, что если предложат что-то взамен, тут же соглашаться. Он тогда ещё хмыкал, улыбался, не верил, но вот опять, люди делали то, что тот говорил, причём предположить что сам Инико и Молла Зейрек сговорились заранее было совершенно невозможно, он в это не верил и тем не менее, это опять произошло, в который раз.

— Хм, после полудня он помогает в христианской церкви в Галате, — задумался он. видя как расширяются глаза наставника, — так что думаю будет справедливо, если он будет помогать и вам. Конечно, господин Молла Зейрек, я даю своё согласие, он успеет там, и у вас, по паре часов.

— Конечно, мы не будем его удерживать дольше необходимого, — тут же согласился Молла Зейрек.

— Тогда я пойду, господин наставник, — Абу Яхья поднялся и склонил голову, — ещё раз благодарю вас, что выслушали и поняли.

— Храни вас Аллах, господин Абу Яхья, — Молла Зейрек тоже поднялся с места и проводил купца за порог.

Вот только когда Абу Яхья спустился вниз к переправе, страх обуял его второй раз, он уже забыл, но тот первый разговор, когда они только предполагали кормить студентов, Инико тогда ушёл от прямого ответа, почему, если деньги неважны, кормить пятьдесят, а не всех студентов разом и только сейчас до Абу Яхья дошла истинная причина этого поступка и была она именно в том разговоре, который сегодня и случился.

«Проклятый засранец, — страх неожиданно прошёл и наступила тяжёлая усталость от осознания того, в какой паутине лжи живут не только все люди вокруг них, но и сам Абу Яхья, — надрать бы тебе уши».

Качая головой, он зашаркал к лодке, лодочника из которой он знал и тот подскочив, низко поклонился уважаемому купцу, приглашая сесть там, где ему будет самому удобно.