Вечером, когда мы уже закончили ужинать, а я привычно убирал посуду со стола, в дверь постучали.

Я пошёл вниз, открывать и увидел хозяина караван-сарая, в котором Абу Яхья до моего приезда каждый день завтракал и ужинал.

— Добрый вечер, господин Хаджи Ильяс, — поклонился я ему, и он с улыбкой со мной поздоровавшись, вошёл внутрь, обратившись к купцу, который тоже спустился вниз, услышав, что у нас гость.

— Мир вашему дому, господин Абу Яхья, — поклонился владелец постоялого двора.

— И вашему, господин Хаджи Ильяс, — купец тоже склонил голову, — проходите, пожалуйста.

Гость вошёл, оглядел комнату, превращённую в алхимическую лабораторию и только потом заговорил.

— Простите, что пришёл без приглашения, но сегодня по кварталу столько разговоров, что я решил узнать всё лично у вас сам.

— И что же говорят люди? — улыбнулся Абу Яхья, косясь на меня, но я прикинулся ветошью и мыл посуду, стараясь сильно не греметь при этом.

— Правда ли, что вы перевели дом и лавку в вакф?

— Правда, господин Хаджи Ильяс, — спокойно кивнул Абу Яхья, с улыбкой на лице.

— А правда ли, что завтра собираетесь идти в медресе Зейрек договариваться, чтобы каждый день бесплатно кормить их студентов?

— Истинная правда.

— И что, мастер Дауд аль-Багдади согласился делать для вас посуду, беря деньги только за глину, дрова и прочие материалы?

Абу Яхья лишь кивнул, подтверждая это.

Хозяин караван-сарая несколько секунд молчал.

— Тогда у меня есть для вас предложение, — сказал он, ошарашив нас обоих своими словами.

Старый купец вопросительно посмотрел на него. не понимая, но при этом подозрительно косясь в мою сторону.

— Пусть ваш сын, каждый вечер привозит ко мне продукты и говорит, что приготовить на утро. У меня большая кухня, хорошие печи и помощники, мы будем готовить еду для студентов утром сами, а вам останется только забрать и отвезти её в медресе.

Улыбка с лица Абу Яхья стала слезать, он с изумлением посмотрел на хозяина караван-сарая.

— Зачем вам это, господин Хаджи Ильяс⁈ — воскликнул он.

— Если вы не против, — спокойно продолжил тот, — я хотел бы, чтобы рядом с клеймом вакфа и клеймом мастерской Дауда аль-Багдади был небольшой знак моего караван-сарая.

Абу Яхья нахмурился и покачал головой.

— Но ведь это лишняя работа для вас! Даже если я буду оплачивать вам продукты, дрова и прочее, всё равно нужно будет каждый день готовить на пятьдесят человек! Поднимать помощников ранним утром, тратить время. Ради чего?

Хозяин караван-сарая улыбнулся.

— Ради того, ради чего этим будете заниматься и вы, господин Абу Яхья — ради доброго имени. Если люди будут знать, что еду для студентов готовят у меня, то и о моём доме будут говорить. Благочестивое дело всегда приносит добрую славу, а добрая слава рано или поздно окупается.

Абу Яхья несколько секунд молча смотрел на него, и потом тяжело вздохнул.

— Хорошо, господин Хаджи Ильяс, если вы действительно готовы взяться за это, я не возражаю. Завтра, после разговора с наставником медресе я загляну к вам и мы обговорим время приезда Инико вечером, время когда он утром будет забирать готовую еду и сколько я буду вам компенсировать за дрова и прочее.

— Спасибо, господин Абу Яхья, — низко поклонился тот, — обещаю, что ни вы, ни студенты не останетесь недовольны.

— Не сомневаюсь в этом, господин Хаджи Ильяс, — склонил голову Абу Яхья, — я ведь сам питался у вас долгое время.

Владелец постоялого двора улыбнулся и с поклоном ушел.

Когда дверь за ним закрылась, на меня перевёлся усталый взгляд Абу Яхья.

— Отец, просто подождите пару недель, — улыбнулся я ему, — и всё увидите сами.

Он, покачивая головой, пошёл наверх. Нет, он конечно уже понял, что слухи о вакфе и том, кто занимается благотворительностью разлетятся по Галате и даже внутри студенческой среды тут же, но как это позволит нам продавать кофе, он ещё не понимал, ведь его мы пока будем раздавать абсолютно бесплатно.

* * *

9 апреля 1465 A. D., Константинополь, Османская империя

Утром, сразу после намаза, Абу Яхья переправился через Золотой Рог в Город и не торопясь, поднялся узкими улочками к медресе Зейрек, по дороге с интересом разглядывая спешивших на занятия студентов, из которых кто-то повторял урок прямо на ходу, кто-то горячо спорил с товарищем, а возле самого медресе теснились дома, где жили учащиеся, съехавшиеся в столицу из самых разных уголков державы.

Остановив одного из юношей, купец спросил.

— Сынок, не подскажешь, где мне найти Моллу Зейрека?

Юноша почтительно поклонился и показал рукой на мечеть.

— Если нет урока, господин, наставник должен быть там.

Поблагодарив его, Абу Яхья подошёл к мечети, где у хозяйственных построек нашёл пожилого слугу, который выслушал, с чем пришёл гость, попросил подождать и ушёл внутрь, а через несколько минут вернулся и пригласил купца к наставнику.

— Ас-саляму алейкум, — склонил голову Абу Яхья, входя.

— Ва алейкум ас-салям, — отозвался Молла Зейрек и указал гостю на место рядом с собой, — чем могу быть полезен тому, кто проделал этим утром столь долгий путь к нам?

— Надеюсь, что скорее мой вакф окажется полезен вам, — спокойно ответил купец, — Аллах был ко мне щедр, и на склоне лет, я хотел бы часть того, чем Он меня наделил, обратить во благо и взять под попечение часть ваших студентов.

Наставник внимательно на него посмотрел.

— И в чём именно это попечение будет, господин Абу Яхья?

— Начиная с завтрашнего утра и каждое следующее, мой вакф готов бесплатно кормить пятьдесят ваших учащихся.

Молла Зейрек ненадолго задумался.

— Ваш вакф уже оформлен? — спустя несколько мгновений поинтересовался он.

— Да, господин, все документы в порядке, на них печать кадия нашего квартала.

— И чем именно вы будете кормить студентов? — наставник продолжил задавать интересующие его вопросы.

— Чечевичной похлёбкой, пловом с нутом на курдючном жире и стаканчиком кофе.

— Кофе? — брови наставника поднялись, — что это?

Абу Яхья достал два письма — одно от цеха врачей, другое за печатью шейха Хабиба Карамании протянул их с поклоном в двух руках

— Лекарство, господин наставник. Бодрит ум и гонит сон, так что лучшего дара не придумать для того, кто ночами сидит над книгой, а чтобы у вас не было сомнений, я заранее заручился двумя этими заключениями.

Молла Зейрек, который прекрасно знал, как сложно достать сразу оба, взял письма и углубился в чтение, убеждаясь, что цех врачей и правда испытал напиток и не нашёл в нём вреда, только пользу для памяти и ясности рассудка при одной лишь лёгкой горечи, а шейх, пусть и не самого видного ордена, свидетельствовал, что проверил питьё со всей тщательностью и не нашёл в нём ничего, что отнесло бы его к запретному. На имени ордена взгляд наставника на миг задержался — Халветийе, не Зейнийе, что держало Город.

— Письмо от шейха Хабиба, — заметил он ровно, возвращая письма, — а не от тех, кто ближе.

— Я пробовал, но к тем, кто ближе, не пробиться даже с чистым сердцем, господин, — спокойно склонил голову Абу Яхья, — если хотите и у вас есть знакомые, я готов предоставить и им на анализ своё лекарство.

Наставник чуть усмехнулся и покачал головой.

— Не один вы господин Абу Яхья, не можете пробить стену.

Оба понимающе переглянулись и Молла Зейрек, продолжил опрос.

— Вы намерены делать это постоянно или пока хватит запаса?

— Запас кофе у меня большой, господин, — ответил купец, — и, если будет на то воля Аллаха, его хватит на год, а то и больше, не говоря уже о еде, и всё это бесплатно для вас и для медресе, не переживайте за это.

— Доброе намерение, — медленно произнёс Молла Зейрек, — но почему вы пришли именно к нам?

— Ваше медресе уважают и по ту сторону Рога, — улыбнулся Абу Яхья, — а знание следует поддерживать не одними словами.

Наставник принял похвалу лёгким наклоном головы.

— Кого из учащихся вы хотите кормить, господин Абу Яхья?

— Тех, кого вы сами сочтёте нужным, господин наставник. Вам виднее — это ваши ученики: самые усердные, самые бедные или те, кому помощь нужнее всего, в общем выбор я оставляю за вами.

— Это разумно, — одобрительно кивнул наставник, — список я составлю сам, а кто будет привозить еду?

— Мой сын, господин. Он будет переправляться из Галаты, привозить еду и раздавать её студентам.

— Удобно, — согласился Молла Зейрек, удивляясь, как всё предусмотрительно подготовил их новый попечитель, — но понадобится ещё и посуда?

На лице купца появилась лёгкая улыбка.

— Вашим студентам достаточно будет принести с собой только ложку, всё остальное мой вакф берёт на себя.

Наставник поднял на него вопросительный взгляд.

— Только ложку? Вы уверены, господин?

— Совершенно, не переживайте насчёт этого, — прикрыл глаза Абу Яхья.

Молла Зейрек несколько секунд молчал, потом негромко сказал.

— Вижу, вы всё продумали заранее и подготовились к нашему разговору.

— Я не хотел отнимать у вас время, разговорами о посуде, господин наставник, — мягко ответил купец с лёгкой улыбкой.

Молла Зейрек поднялся со своего места.

— Тогда, если будет на то воля Аллаха, начнём с завтрашнего утра, как вы и предложили. Сегодня же я выберу пятьдесят студентов и скажу им, куда приходить. Да воздаст вам Аллах за вашу щедрость, господин Абу Яхья.

Купец поднялся вслед за ним.

— Благодарю вас за доверие, господин Молла Зейрек.

Они обменялись поклонами и расстались к обоюдному удовлетворению, потому что наставник видел перед собой богатого человека, на склоне лет творящего богоугодное дело ради спасения души и доброго имени, что было делом обычным и похвальным, а медресе от этого только выигрывало, получая пятьдесят сытых учеников и целебное питьё для тех, кто ночами сидел над книгами, ровно то, что ему и было нужно.

* * *

Чтобы намолоть зёрен и сварить кофе на пятьдесят порций, мне пришлось встать затемно, так что к караван-сараю я брёл, не переставая зевать, ведя на поводу Панурга, с корзиной посуды, которую вчера вечером забрал у Дауда аль-Багдади, и кувшином, где держалось тепло свежесваренного мной кофе, благодаря толстому шерстяному одеялу, которым я обернул кувшин. По дороге я всё время вертел в руках один из стаканчиков и хмурился.

Три клейма — вакфа, мастерской и караван-сарая — на грубой, в крупных порах поверхности расплывались и читались плохо, так что отличить один от другого было практически невозможно, что сводило смысл моей идеи о саморекламе вакфа среди студентов к нулю.

«Надо будет сходить к ювелиру и заказать нормальные глубокие штампы, — решил я, разглядывая стакан, — знак вакфа сделать побольше и поглубже, в середине дна, а по бокам два поменьше, гончара и Хаджи Ильяса, чтобы всё оттискивалось чётко и каждый видел, чьё имя стоит на посуде, но уже не в этот раз, сейчас на этой и следующих партиях, переделывать что-то было поздно».

С этими мыслями я и дошёл до караван-сарая, где меня уже ждали. Хаджи Ильяс поднял своих помощников до рассвета, и к моему приходу всё было готово.

Я поздоровался, низко всем раскланялся, и мне помогли вынести и приладить поклажу. На ослика заранее приспособили упряжь под три больших кувшина: в первом была чечевичная похлёбка, во втором плов с нутом, в третьем мой кофе, а с четвёртой стороны, чтобы груз не перекашивало, была навьючена теперь большая корзина с одноразовой посудой.

Два кувшина с едой я, прежде чем их закрепили, обмотал плотным шерстяным одеялом, таким же каким был укутан кофе.

— Это зачем Инико? — не понял один из помощников, с которым мы были в одной ватаге.

— Отец велел, — пожал я плечами, — сказал, чтобы остывало медленнее.

На этом у него вопросы закончились, так что я простился с Хаджи Ильясом, пожелавшим, чтобы Аллах послал мне лёгкую дорогу, и повёл ослика к воде, искать лодку для переправы.

У самого берега, меня окликнул один из перевозчиков, с виду явно турок, оглядевший меня, навьюченного осла с явным любопытством, потому что прежде он меня тут не видел.

— Куда это ты собрался с таким обозом, парень? И что везёшь? — поинтересовался он, на смеси турецкого, арабского и генуэзского, но я понял его.

— Еду, в Город, почтенный, — ответил я, кланяясь, — наш вакф взялся кормить студентов медресе Зейрек, вот я и переправляю им завтрак на ту сторону.

Лицо перевозчика разом смягчилось.

— Доброе дело, — кивнул он, — заводи в лодку осла, я отвезу тебя даром. У меня у самого сын учится, так что сделаю и я доброе дело.

Я поблагодарил его, и мы вместе перевели ослика в широкую плоскую лодку, на каких через Рог возили людей, поклажу, скотину и перевозчик налёг на вёсла. Вода с утра была ещё спокойная, и Город медленно поплыл нам навстречу. Я удерживал спокойно стоящего Панурга, смотря как всё ближе и ближе ко мне становятся холмы, сбегающие к воде, лес мачт кораблей у сотен пристаней, а также минареты, поднявшиеся там, где ещё недавно стояли только купола и кресты.

На том берегу я свёл ослика с лодки и низко поклонившись, ещё раз поблагодарил перевозчика, затем пошёл вверх. Город я не знал, был здесь впервые, и потому держал в памяти лишь то, что говорил Абу Яхья. От пристани мне нужно было подниматься узкими улочками на холм, так я сразу увижу медресе, обращённое к бухте. Улочки и правда шли в гору, тесные, кривые, с нависающими вторыми этажами, так что небо виднелось под ними лишь узкой полосой, а навстречу и мимо меня спешили люди, и чем выше я поднимался, тем чаще попадались студенты: с книгами, со свитками, по двое и по трое, пока сам их поток не привёл меня туда, куда было нужно.

Медресе Зейрек стояло на склоне, но я сразу понял, что его никто не построил таким, а лишь переделал. Тяжёлое, старое здание с низкими куполами и кладкой, какую османы не клали, было в прошлом православным храмом, переделанным под новую веру, как и весь этот Город, обративший кресты в полумесяцы за каких-то двенадцать лет.

Подведя ослика ближе, я увидел, что часть студентов уже выстроились вдоль стены медресе в неровную очередь, переговариваясь и поглядывая на меня и на моего навьюченного ослика, а чуть в стороне, заложив руки за спину, стоял главный наставник и наблюдал. Я подвёл Панурга ближе и поклонился Молле Зейреку.

— Ас-саляму алейкум, господин наставник. Не желаете ли первым попробовать то, что мы приготовили сегодня для ваших студентов?

— Ва алейкум ас-салям, — отозвался он, и в глазах его мелькнуло одобрение, что я предложил первому ему, — что же давай, попробую.

Помогать мне пока было некому, я был тут впервые, так что тяжёлые кувшины снимал с ослика сам, придерживая бок, будто рёбра ещё не зажили до конца, и расставлял всё на расстеленной холстине: похлёбку, плов, кофе. Потом достал из корзины две миски и стаканчик, и тут наставник, до того смотревший спокойно на мои приготовления, перевёл взгляд на посуду в моих руках. Я наложил ему похлёбки, плова, налил в стаканчик кофе и с поклоном подал.

Он взял сначала только миску с пловом и стал её внимательно рассматривать.

— Отчего посуда такая простая? — чуть пренебрежительно поинтересовался он, разглядывая грубые, едва оттиснутые клейма.

— Она одноразовая, господин, — спокойно ответил я, — поел и можно выбросить или разбить, мыть её не нужно.

Брови его высоко поднялись, и он по-новому взглянул на миску в своих руках.

— Выбросить целую посуду? К чему такая роскошь?

— Не роскошь, господин, а вара, — продолжил я говорить уверенно и спокойно, чтобы он видел, что это не моя внезапная придумка, а осознанный шаг вакфа выбрать именно такую посуду для студентов, — благочестивая осторожность. Разве не сказано, что дозволенное ясно и запретное ясно, а между ними находится сомнительное, и кто остерегается сомнительного, тот оберегает свою веру. К этой плошке не прикасались чужие руки и губы, в её чистоте нет и тени сомнения. Отец посчитал, что не подобает тому, кто учит Книгу, есть из посуды, о которой пришлось бы гадать, чиста она или нет.

Наставник удивлённо посмотрел на меня дольше, чем смотрел до сих пор, и я понял, что удивил его сильнее, чем рассчитывал.

— Неожиданно, — только и сказал он, но в голосе уже не было насмешки, а что-то вроде скрытого уважения.

Он попробовал похлёбку, потом плов, и по лицу было видно, что и то и другое ему понравилось, вот только кофе он пригубил осторожно, подержал во рту, поморщился от горечи, отпил ещё немного, но допивать не стал и тихо выплеснул остаток на землю.

— Еда хороша, — вынес он вердикт, возвращая посуду несмотря на то, что я ему сказал про неё, — можешь кормить остальных.

С этими словами он отошёл к стене, а ко мне сразу придвинулась очередь из голодных ртов.

Студенты совершенно точно были голодны, так что получая порции, все благодарили, кто-то даже пытался заговорить со мной, по-османски, на что я делал вид что не понимаю их и отвечал только на арабском, а сам сделал самое простодушное лицо, какое только умел, и разводил руками с поварёшкой в правой и одной из крышек кувшинов в левой.

— Простите, не понимаю, чтобы говорите. Я не местный, по-вашему, не говорю.

Они смеялись, кто-то перевёл другим, но смех быстро сменился удивлением, потому что арабский, на котором я с ними говорил, был чище и свободнее, чем у них самих, у тех, кто грыз его по книгам на уроках, и я видел, как они удивлённо переглядываются. Я же только улыбался простодушно и накладывал им похлёбку и плов, наливал кофе, и дело пошло, после первого десятка, когда стало понятно и как мне накладывать им быстрее и как им стоять, чтобы не задерживать остальных.

Кофе они пробовали по-разному: кто отхлёбывал и морщился, не понимая, что за горькое питьё им суют, кто-то допивал через силу, потому что я сказал, что лекарство и не может быть сладким, но зато оно бодрит ум и гонит сон, но были те, кто распробовал, те тянулись обратно, спрашивая, можно ли налить им ещё. Я неизменно отвечал, что лекарство положено пить только по маленькому стаканчику, не больше, и что завтра я приеду снова, и видел, как это «завтра будет снова» оседает у них в головах вернее любого урока.

Проблемы начались только тогда, когда по очереди прошёл слух, что миски и стаканчики на один раз и держать их после еды не нужно. Тут же кто-то, кто уже поел, потехи ради, запустил пустой стаканчик в товарища, тот ответил, и над двором тут же полетела, разбиваясь о камни, дармовая посуда, пока Молла Зейрек не нахмурился и не прикрикнул на развеселившихся молодых людей. Загонять внутрь он никого не стал, но заставил тех, кто кидался, собрать все черепки до последнего и вынести их в яму, чтобы следующий раз неповадно было превращать двор мечети в свалку, и потом ещё сам проследил, чтобы убрали всё до камешка.

Я раздал последнее, и пока грузил пустые кувшины обратно на Панурга, снова сам, держась за бок, поймал на себе взгляд наставника. Он смотрел уже спокойно, как человек, убедившийся, что обещанное было исполнено в точности. Я понял, что завтра он, скорее всего сам и выходить не станет, доверившись, что всё пройдёт, как и сегодня.

Кое-кто из студентов, чья одежда была очень бедна, не спешили на урок, а предлагали мне помочь, погрузить кувшины, я не стал отказывался, потому что завтра, и послезавтра, и через неделю я снова буду тут, и чужая помощь с тяжёлой поклажей мне точно не помешает.

Он увидел, что я тоже на него смотрю, улыбнулся мне и кивнул, на что я низко ему поклонился, потом взял Панурга под уздечку и пошёл в обратный путь. На переправе я нашёл именно того турка, который меня сюда привёз, и молча вручил ему деньги на переправу обратно. Он всё понял без слов, поскольку если с едой, я выполнял благое дело, то вот обратно, ехал уже по своим нуждам, так что, взяв с меня деньги он повёз меня обратно.

— Как вас зовут, добрый человек? — обратился я к нему, когда мы прибыли на пристань Галаты у начала арабского квартала.

— Все зовут меня кайыкчи Хызыр, парень, — улыбнулся он.

— Если примерно в это время вы будете на той стороне, дождитесь меня Хызыр уста, я поеду только с вами, — с лёгкой улыбкой поклонился ему я и пошёл в сторону дома, поскольку нужно было решить с Абу Яхья, мучающий меня с самого утра вопрос со штампами.