5 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

— Отец! Я ушёл с друзьями! — крик сына, закончившего всю домашнюю работу, приготовившего еду и покормившего ослика, раздался очень громко, так что он улыбнулся и кивнул, показывая, что услышал.

— «Сына? — изумился он сам себе, ловя себя на мысли, что думает о маркизе де Мендосе, словно о родном ребёнке».

Хотя с другой стороны, что тут было странного, если вдалеке от семьи, друзей и любимых внуков, он чувствовал себя абсолютно одиноко, пока не приплыл Иньиго, который мгновенно и так сильно врос в роль его заботливого и трудолюбивого сына, что сам Абу Яхья иногда забывал, кто он ему на самом деле.

Всегда покорный, с заботливым взглядом, всегда подкладывающий лучшие куски, нарезанные так, как он любил, даже фрукты и то, были всегда в небольшом количестве для него вымыты и нарезаны, так что когда он приходил, устав от дел, было чем полакомиться.

Абу Яхья покачал головой, видя как тот, со своими новыми друзьями, веселясь и обсуждая каких-то генуэзских девушек, уходит озорничать или проказничать, или вообще украсть то, что плохо лежит. После той драки, о которой Иньиго никому не рассказал, и следовательно никого из тех парней, кто его избил не наказали, они сами пришли к нему мириться, сказав, что такого храброго человека они бы с радостью взяли в свою ремесленную ватагу.

Он согласился сразу и вот Абу Яхья видел, как от дома отходит обычный подросток, такой же, как и все остальные. Вот только….

Здесь холод пронёсся по его спине, вот только он один знал, кто этот человек и на что он способен. Он уже не раз и не два волновался, не зря ли согласился сюда приехать, не зря ли решил бросить семью, но смотря на человека, который после сотен слуг, роскошной жизни и тысяч людей, которые ему служат, мог так легко мыть полы, чистить рыбу и заботливо нарезать ему фрукты, то собственное нытьё на плохую жизнь вдали от дома, казалось ему постыдным. У него всё время был теперь перед глазами человек, который лёгким движением руки, ради своей цели, ради своих устремлений, отбросил всё, что у него было и это вызывало у купца одновременную смесь страха, тревоги и восхищения.

Сила воли человека, одно неверное решение и один неверный взгляд которого могли стоить ему головы, поражала и пугала одновременно. Если он сам иногда забывался, обращаясь к нему как к собственному сыну, на миг забывая, что это всё притворство, это говорило о многом.

Покачав головой, он пошёл в свою комнату, где конечно же лежали, заботливо нарезанные фрукты.

* * *

Открыв запертую входную дверь ключом, я на цыпочках поднялся в свою комнату, чтобы не разбудить купца и с удивлением увидел, что в его комнате горит свеча. Удивившись, я постучал, услышав усталое.

— Входи.

Зайдя внутрь, я увидел, что он сидит на полу, на коврике и молится.

— Что-то случилось, отец? — удивился я, зная сколько сейчас времени.

На меня поднялся усталый взгляд человека, который меня немного напугал.

— Отец?

— Синьор Иньиго, — нарушая всю условленную маскировку, сказал он, обращаясь ко мне, — кто мы друг другу? Я, кажется, начал терять нить реальности.

Я тяжело вздохнул, пошёл к нему и обняв, сел рядом.

— Господин Абу Яхья Ибрахим аль-Андалуси аль-Тарабулуси, — обратился я к нему по полному имени, — если вы думаете, что каждый день называя вас отцом, я остаюсь с холодной головой, то вы слишком хорошо обо мне думаете. Для меня это тоже, внезапно, оказалось серьёзным испытанием.

Старик удивлённо на меня посмотрел, и не стал разрывать объятий.

— Это правда? — с тревогой спросил он.

— Конечно, — и тут я не врал, нельзя было нацепить на себя маску, гася даже свой внутренний голос, оставшись при этом отстранённым от происходящего, — я думал сказать вам об этом позже, но раз мы начали говорить сейчас, то я решил дать вам ещё долю в той Кампании, ради которой всё это затеялось.

— Кампании? — удивился он, — я думал мы здесь ради кофе.

— И это тоже, — хмыкнул я, — но я даю вам долю как своему капитану, поскольку вы подвергаете себя риску наравне со мной, а это очень достойно, и я это ценю.

Я поцеловал его в лоб и затем разорвав объятья, встал.

— Ложитесь спать, отец, — вернул я на лицо привычную маску, — вам завтра рано вставать.

Абу Яхья задумчиво на меня посмотрел и ответил, лишь с лёгкой запинкой.

— Хорошо…сынок.

Улыбнувшись ему, я вышел, размышляя, что носить уж слишком реальные маски, бывает очень опасно прежде всего для самого себя.

* * *

7 апреля 1465 A. D., Галата, Османская империя

Рыть погреб я якобы ещё не мог, из-за сломанных рёбер, а это проклятая регенерация, в которую я вложил столько духовной энергии, что хватило бы на тридцать тысяч баллов, работала очень медленно. Если быть совсем уж точным, то да, она заживляла мои раны быстрее, чем это происходило бы естественным образом, но я не понимал почему вложив духовную энергию монеты вне категории, и потратив монету донора самого навыка «Регенерация», я получил такой посредственный результат.

Отвлекаясь от рёбер, которые у меня почти зажили, как и пальцы, но я всё ещё носил повязки для вида, я вернулся к делам насущным. Как это было ни странно, но именно знакомство с местными подростками и молодыми людьми восемнадцати лет, дало мне столько информации, какую не дали бы и годы осторожных выспрашиваний. Мне доверяли, я за весьма короткий срок стал своим, даже поучаствовав в паре драк квартал на квартал, я лишь отказываясь вместе с ними воровать, чтобы не попасться на глаза страже, так что любую интересующую меня информацию я получал из первых рук, не привлекая к себе никакого внимания. Мне стоило только угостить человека щербетом и едой, как тут же на меня высыпали тонну интересующей меня информации, мне даже ничего придумывать не нужно было, поскольку я был новеньким в Галате и мой интерес к происходящим тут делам был всем понятен.

Главное, что мне стало кристально понятно, что Абу Яхья не преувеличивал, говоря, что с кофеем будет всё сложно. По факту так и оказалось, даже внутри Галаты имелись свои цеха, свои торговцы, которые не сильно были рады пускать кого-то на давно поделённый рынок, так что то, что он день от дня с помощью грека-аптекаря и постоянных бакшишей кадию нашего района, всевозможным проверяющим и врачам-туркам, всё ближе был к получению двух важных документов, о признании с одной стороны кофия, как лекарства от головных болей и очищения разума и второе, что с помощью пока только одного суфийского ордена мы получали заключение, что его питьё не харам. Позже нужно будет, конечно, заручиться таким же письмом от самого уважаемого в Городе ордена, но пока этого было достаточно, поскольку я уже понял, как дальше мы будем делать свой бизнес. Напрямую тут пойти было нельзя, так что как настоящие герои мы с ним пойдём в обход, долгим и тернистым путём. Оставалось только дождаться, когда нам выдадут разрешения, поскольку без них ничего вообще делать было нельзя.

* * *

— Инико! Ставрос!

Радостный голос Абу Яхья, заставил меня вздрогнуть и скидывая задумчивость, броситься вниз, чтобы увидеть его и грека, которые радостно рассматривали два документа.

— Что случилось, отец? — подошёл я к ним.

— Разрешения! Оба! Получены! — он протянул мне два письма, оформленные на бланках, одно разрешение цеха турецких врачей, что напиток кофий безвредный для здоровья, и даже наоборот улучшающий память, и второе, маленького суфийского ордена Халветийе.

— Отец, с Зейнийе так и не получилось у вас? — я показал на печать.

— В Зейнийе было не пробиться, — покачал головой Абу Яхья, — это максимум что я смог сделать, заручиться поддержкой странствующего шейха Хабиба Карамани, братства Халветийе.

«И на получение двух заключений у нас ушло полгода? — я внутренне тяжело вздохнул, поскольку бюрократия в Османской империи поражала своим размахом».

— Очень большая победа, господин Абу Яхья! — качал головой грек, — почти невозможная!

— Инико, отнеси письма в мою шкатулку, — попросил Абу Яхья, и я с поклоном взяв оба письма, бросился наверх.

При греке мы, разумеется, не могли поговорить, а вот вечером, когда он ушёл, мы снова закрылись в комнате Абу Яхья, и старый купец недоумённо посмотрел на меня.

— Ты не рад? Почему? Мы ведь именно этого и хотели, — спросил он меня.

— Наведя справки, — я сел на стул и опёр голову о ладонь, — я решил сменить первоначальный план. Мы зайдём в Константинополь по-другому.

— Как? — удивился он.

— Завтра вы пойдёте к нашему кадию, скажите, что переводите в вакф ваш дом и лавку, — стал говорить я, вызывая у него ещё большее удивление, — на вопрос, какой благотворительностью вы будете заниматься, вы скажете, что обратитесь в медресе…

Я прикинул, какое к нам ближе в самом Константинополе, но рядом с бухтой Золотой Рог, чтобы мне не сильно было далеко возить, и еда не успевала бы остывать.

— Скажем медресе Зейрек, там сейчас учится по-моему восемьдесят студентов, так что вы скажете, что возьметесь каждое утро кормить пятьдесят студентов из него бесплатно.

— Кормить пятьдесят голодных ртов? Здесь же нет прибыли, вы просто будете тратить свои деньги зря!

— Вы и так сейчас берете мои деньги из банка Святого Георгия, господин Абу Яхья, — улыбнулся я, — не могу же я вас просить тратить личные накопления. Так что тысячей флоринов больше, тысячей флоринов меньше, никак на меня не повлияют.

— Но кормить? — он покачал головой, — нужно тогда нанять повара, ты не сможешь постоянно готовить на такое количество человек, нужна посуда, откуда они будут есть, поскольку у них нет ничего, в общем я вижу одни траты и потерянное время.

— Посуда… — я погладил подбородок, перебирая варианты, поскольку купец был прав, после пятидесяти человек останется гора посуды, которую нужно мыть, с которой нужно каждый раз мне будет возиться самому, возить туда и обратно, а я что, мул что ли…

— Рядом с нами есть разрушенный дом, — я показал рукой в его сторону, — узнайте владельца земли и выкупите её, потом наймите каменщиков и плотников, чтобы сделали мастерскую. Пока идёт стройка, найдите двух человек, можно греков, раз у нас так получаешься хорошо с ними договариваться, кстати, через Ставроса Ятроса легко это можно сделать, он сам говорил, что два его племянника без постоянной работы, лишь хватают то, что могут им дать временно.

— Зачем нам мастерская? — Абу Яхья тяжело вздохнул и опустился рядом со мной.

— Будем делать одноразовую посуду для удешевления процесса: грубая лепка, без отделки, обычный обжиг, — ошарашил его я, — одноразовая, чтобы один раз поесть и выкинуть её.

Купец посмотрел на меня с таким видом, словно я сошёл с ума.

— Одноразовая посуда? Выкинуть? Инико ты точно нормальный? Это же расточительство в чистом виде!

— Господин Абу Яхья, — вздохнул я, — кто из нас двоих мусульманин? Чистая посуда каждый день, к которой не прикасались чужие руки и губы, с клеймом нашего вакфа — это чистейшая вара! Разве богобоязненный довольствуется лишь дозволенным, когда может дать чистейшее, не коснувшееся ничьей скверны?

— Это огромные расходы! — всплеснул он руками.

— Да какие там расходы, — отмахнулся я, — мастерская, печь, нужен один опытный мастер, который наладит производство, а дальше ученики смогут штамповать простые миски и чашки, поскольку нам не нужно качество, нам нужно количество.

— Хорошо, даже если мы всё это сделаем, потратим кучу денег, наймём повара, построим мастерскую и наймём двух помощников, что это нам даёт, кроме ещё больших расходов? — он смотрел на меня и не понимал.

— Чечевичная похлёбка, плов и маленький стаканчик лекарства-кофия, всё в одноразовой посуде с клеймом вакфа, — я поднял на него ироничный взгляд, — для студента утром, который всю ночь учил задания? Вы правда не понимаете?

Абу Яхья отрицательно покачал головой.

— Через пару недель, слухи о посуде и лекарстве разлетятся среди всех студентов, — объяснил я, — что нам и нужно. Еда и благотворительность, лишь прикрытие этому.

— Инико, прости, но я не понимаю, — Абу Яхья и правда не понимал, зачем нужны все эти сложности и бесплатное кормление студентов.

— И не нужно, господин Абу Яхья, — с улыбкой ответил я, — вы главное делайте, что я вам говорю, а время покажет, кто из нас был прав.

— Кстати, а почему пятьдесят, если на деньги вам всё равно, а не сразу всех? — вспомнил он начало разговора.

— Абу Яхья, вы же лучше меня знаете, что Аллах любит не самые большие дела, а самые постоянные, — попытался уйти я от прямого ответа, который бы ему не очень понравился.

Он недовольно прищурился, поскольку уже знал, что когда я начинал цитировать Коран или хадисы, то чаще всего потому, что пытаюсь избежать ответа.

— И какое это имеет отношение к моему вопросу? — он пристально посмотрел на меня.

— Самое прямое, — я честным взглядом посмотрел ему в глаза, — сначала научимся кормить пятьдесят, чтобы знать, что мы можем кормить больше.

Он покачал головой, помолчал, пытаясь вытянуть из меня больше, но видя, что я молчу и смотрю на него с простодушным лицом, нехотя сказал.

— Хорошо, пусть будет так, деньги я всё равно трачу твои, а не мои.

— Тогда договорились, — радостно кивнул я, что удалось скрыть свои истинные мотивы для этого, — мастерскую тоже кстати будущую в вакф определите, вы станете лишь его управляющим, а не владельцем всей недвижимости.

— А это зачем? — не понял он, — организовывать и отдавать всё в благотворительный фонд?

— Ну его управляющем всё равно будете вы, никто не сможет этого изменить, а отнять недвижимость вакфа, — тут я покачал головой и хмыкнул, — особенно, если мы к этому времени начнём кормить студентов, я посмотрю на того человека, кто это попробует сделать.

Абу Яхья посмотрел на меня ровно с тем взглядом, с каким на меня обычно смотрел Сергио, когда я говорил свои мысли, непонятные для него.

— В общем не переживайте, господин Абу Яхья, — заверил я его с лёгкой улыбкой, — и делайте, что я говорю.

— Хорошо, — он покачал головой, но больше сопротивляться не стал.

* * *

На наше с ним удивление, перевести недвижимость в благотворительный фонд заняло ровно один день и десять динаров кадию. Всё, что касалось вакфов, в Галате делалось крайне быстро и нам по сути оставалось, только перейти к реализуемой части задуманного мной проекта.

Абу Яхья, который сопротивлялся до конца тратить даже мои деньги, пошёл в мастерскую гончара и спросил его, сколько будет стоить делать каждый день для него две миски и один небольшой стаканчик из самой дешёвой глины, без всякой отделки, лишь бы держала еду один раз. Мастер так удивился неожиданной просьбе, что сказал, что сущие медяки, но когда прозвучал размах, пятьдесят комплектов каждый день, его глаза стали округляться. А поскольку на его вопросы Абу Яхья не смог ответить, позвали меня, как того, кто якобы уже этим занимался в Триполи с другими гончарами и знал.

Мастер показал мне на кусок глины, готовой для лепки.

— Покажи мне качество, какое нужно сделать, — попросил он у меня, — господин Абу Яхья говорит, что самое простое, но я не понимаю.

Я молча взял комок липкой глины и просто продавил её пальцем, показав ему.

— Настолько простая, — показал я ему свой шедевр, — а здесь поставите наш знак, уважаемый мастер и этого будет достаточно. То же касается и мисок.

Мастер схватился за сердце, и ученики бросились помогать ему не упасть.

— Это…это… — хрипел он, показывая на кусок глины с углублением посередине, — это стакан?

— Да, мастер, посуда будет одноразовая для раздачи еды, чтобы не было наджасы для тех, кто будет есть нашу еду и пить наше лекарство, — поклонился я ему.

Мой ответ с отсылкой на отсутствие скверны на одноразовой посуде, его сильно удивил, но и озадачил.

— За такое ученика обычно бьют палкой, — качал он головой, смотря на моё творение.

— Главное, мастер Дауд аль-Багдади, — улыбнулся я ему, — что нас с отцом оно устраивает.

Он задумался ещё, но затем закивал головой.

— Это будет для вас пусть и не очень дорого, но всё равно расточительно, как по мне, — наконец понял он мою задумку, — хотя конечно очень благочестиво.

Затем подошёл к глине и парой быстрых мастерских движения вылепил слабое подобие стакана, затем две миски, показав их нам.

— Устроит вас такое качество? — посмотрел он на Абу Яхья и меня, и я незаметно прикрыл глаза.

— Да, господин Дауд аль-Багдади, — улыбнулся купец, — мы ещё раз увидели, что вы и правда непревзойдённый мастер.

— Тогда предлагаю так, — он задумчиво посмотрел на Абу Яхья, — мы ставим два штампа на дне стакана и мисок, вашего вакфа и моей мастерской, вы будете платить мне только за глину, материалы и дрова для печи, а с работой справятся и мои ученики, которым нужно на чём-то тренироваться.

— Но, господин Дауд аль-Багдади⁈ — изумился Абу Яхья, — пятьдесят комплектов каждый день!

Тот показал на ряды стеллажей с сушившейся посудой, которые были за его мастерской.

— Я тоже хочу, чтобы моё имя упоминали, как благотворителя, — улыбнулся он, — а тут такая прекрасная возможность, делать это почти даром.

— Спасибо, господин Дауд аль-Багдади, — Абу Яхья поклонился ему, — конечно, я буду всем рассказывать, кто предоставляет нам посуду для студентов.

Оплатив ему сразу за неделю вперёд, и правда небольшую сумму, мы пошли домой, и я видел, как на меня косится Абу Яхья.

— Да отец? — спокойно, но тихо поинтересовался я у него.

— Ты своим безумием заражаешь людей, — также тихо ответил он, — сначала меня, теперь и мастер Дауд аль-Багдади, который славился своей прижимистостью, готов делать нам бесплатно посуду.

— Так даже лучше, — я пожал плечами, — не нужно будет строить свою мастерскую. Хотя вы не совсем правы отец, не бесплатно, а за цену материалов.

— Я не об этом, Инико! — возмутился он, — работа тоже чего-то стоит!

— Отец, я вижу, что мастер Дауд понял мою идею со штампами, — улыбнулся я ему, — скоро поймёте и вы.

Абу Яхья искоса посмотрел на меня, но видя, что я замолчал, лишь тяжело вздохнул.