Утром, встав очень рано, я умылся и спустился вниз, где, поздоровавшись с греком, но уже не как с равным, поскольку я теперь знал его статус наёмного рабочего, а я всё же был сын владельца лавки, но тем не менее очень вежливо и тут же предложил ему помощь, пока отец спит. Аптекарь благодарно посмотрел на меня и сказал с чего я могу начать: мытьё полов и наведение чистоты, чтобы ничего лишнего не попало в его ингредиенты. Я отправился к колодцу за водой и принеся ведро, взял тряпку и стал отмывать пол, а он занимался своими делами, изредка подсказывая мне, как это делать лучше. Я каждый раз его благодарил и следовал советам, так что когда Абу Яхья спустился вниз, я закончил с уборкой и занялся рубкой дров, привычным-то в общем-то для меня делом после горы Афон.

— Господин, ваш сын такой трудолюбивый, — услышал я разговор на ломаной смеси арабского и генуэзского, когда принёс в дом новую порцию дров, — с самого раннего утра помыл полы, прибрался и помогает мне.

Голос купца был наполнен мягкостью, когда он заговорил обо мне.

— Я очень любил его мать, Ставрос, — печально вздохнул он, — Аллах забрал её у меня и от неё мне остался только Инико, так что я дал ему хорошее образование, не хуже старших наследников, и как сам видишь, он радует сердце отца.

— А он правда может говорить и писать на генуэзском и арабском? — поинтересовался старый грек, — просто мне бы пригодился такой помощник, писать на бутылочках с кофием, сразу на двух языках, будет много полезней, чем на одном.

— Он ещё и на латыни говорит, он католик! — даже с какой-то гордостью заметил Абу Яхья, — конечно Ставрос, если тебе нужна помощь, когда он не помогает мне, можешь попросить его, он не откажет.

— Спасибо господин, — грек поклонился купцу, и тут я зашумел специально, чтобы они подумали, что я только подошёл и занеся охапку дров, улыбнулся Абу Яхья.

— Отец! Вы проснулись! А где вы едите? Я не увидел нигде продуктов.

— Как видишь, мы тут одни, без женщин и слуг, — вздохнул купец, — так что просто покупаем готовое, хоть это и дороже.

— Давайте, я буду вам готовить, — тут же предложил я, — так и деньги семьи будем экономить и своё всё равно свежее и вкуснее.

Глаза Абу Яхья расширились, он явно не ожидал, что я так войду в роль заботливого сына, но отказывать, разумеется, не стал.

— Конечно Инико, если хочешь, я буду оставлять тебе деньги вверху, на столике в твоей комнате. Только трать рачительно!

— Конечно отец, я предоставлю вам отчёт за все траты! — я низко ему поклонился, к полному умилению грека-аптекаря.

— Но сегодня поедим в караван-сарае, — кивнул Абу Яхья, и обратился к греку, — мне нужно переодеть сына, так что он позже принесёт тебе еды.

— Конечно господин, — склонил тот голову, — ничего страшного.

Мы вышли из лавки и пошли по улице, Абу Яхья здоровался со знакомыми, которые уже знали, что к нему приехал долгожданный сын, я всем улыбался и низко кланялся, врастая в шкуру разведчика под прикрытием, всё больше и больше. Только бытовуха, только смирение и уважение к старшим, делали меня тем, кем я притворялся, поскольку один неверный жест, один взгляд, каким я привык смотреть на людей сверху вниз и тут же начнутся вопросы, что это за сын купца такой, с такими манерами. Мой путь от Анконы до горы Афон, где я вечно влипал в какие-то приключения, был тому наглядным примером, так что здесь, под самым боком у врага, я не мог позволить себе даже намёка на то, кем являюсь. Так что поклоны, широкая улыбка и удивлённый простодушный взгляд на всё вокруг, теперь становилось моей постоянной маской.

Мы дошли до караван-сарая, где я вчера покупал продукты, и Абу Яхья с гордостью сказал, что наконец приехал сын, который будет заботиться об отце, в том числе и кормя его. Эта новость владельца не сильно обрадовала, всё же то, что купец ел у них, приносило копеечку, но он понимал, что это экономия, так что лишь сказал, что будет рад, если всё же господин Абу Яхья будет заглядывать к ним с гостями. На что купец заверил его, что конечно, домашняя еда вкусна и полезна, но гостей лучше угощать тем, что готовят у них. Хозяин довольно улыбнулся, и заплатив за завтрак, мы отправились к портному, оказавшемуся евреем, что в общем-то не сильно меня удивило.

Низко кланяясь перед уважаемым купцом, он заговорил на той же ломанной арабско-генуэзской речи, на которой сам Абу Яхья общался со своим наёмным рабочим греком.

— Господин Абу Яхья, проходите, проходите, — он показывал двумя руками, что нам лучше зайти в его лавку, — вчера слухи о том, что к вам наконец приехал сын, облетели весь наш квартал, а то, что он едва не попал в рабство, просто ужас.

— Слава Аллаху, всё разрешилось, — с улыбкой тот показал на меня, — у тебя есть что-то не новое, но хорошее и добротное? Нужно два платья, одно для выхода в Город, второе для повседневной носки.

— Конечно есть, господин Абу Яхья, всё подберём, не волнуйтесь, — тут же стал кланяться иудей, зовя своих помощников, собственных детей, — я покупаю поношенное, чиню, штопаю и перепродаю, поскольку зачем пропадать хорошей одежде.

— Полностью с вами согласен, — покивал купец.

Вокруг меня засуетились, и вскоре перемерив чистые, но очень поношенные вещи, действительно со следами починки, мне подобрали, как и просил Абу Яхья, два комплекта одежды, чтобы я выглядел нормально для Галаты, как действительно сын уважаемого купца, пусть и не его наследника.

Затем мы прошли по рынку, он показал мне и представил людям, у которых лучше всего покупать провизию, для готовки и после этого мы вернулись в лавку, где я переоделся, а старую одежду заботливо постирал и повесил сушиться.

Абу Яхья сказал, что уходит по делам, и оставил мне монеты, как обещал. Вот только я вместо того, чтобы отправиться за продуктами, решил выкопать погреб, где можно было хранить их, поскольку только так можно было её подольше сохранить. Но для начала, я отправился к своему единственному другу, кто был рад меня видеть по-настоящему.

Завидев меня, да ещё и с кусочком сахара в руках, ослик едва не выломал загородку, где его держали, и когда с улыбкой люди, кто за ним ухаживал выпустили его, он с рёвом помчался ко мне, сразу сметая лакомство с руки.

— Мой хороший, — я гладил длинные уши, видя, как осёл и правда рад меня видеть, после долгой разлуки.

— Инико, — вышел хозяин дома, — сразу видно, что приехал человек, который за ним ухаживал, животное не обманешь.

— Да господин, — я поклонился арабу, — спасибо вам, что присмотрели за Панургом, отец сказал, что заплатит вам за всю неделю, в благодарность за вашу доброту.

— Пошли Аллах больше внуков, такому доброму человеку, как господин Абу Яхья Ибрахим, — довольно улыбнулся тот.

— Спасибо, господин, — я поклонился ему и забирая ослика, повёл его домой, поскольку он нужен будет мне для работ, таскать землю от того места, которое я выбрал в качестве будущего погреба. Лопату и кирку пришлось арендовать у соседей, за весьма символическую плату, на неделю, поскольку, прикинув объем работ я понял, что дело будет весьма долгим. Можно было, конечно, вырыть просто яму-ледник, но это было не в моём характере, если уж делать что-то, то основательно и по нормальному, а потому я даже порадовался, что наш дом был крайним, и вгрызся в склон холма, только и успевая, что отвозить землю в корзинах на ослике, укрепляя берег, чтобы весеннему половодью было труднее подмыть наш дом, если уровень воды в Золотом Роге поднимется.

Когда время перевалило за обед, я прекратил работу, сложил инструменты в дом, и верхом на Панурге отправился на рынок, закупить продукты, а также сена для него самого. Брал я мало, горстями, на одну готовку, поскольку хранить всё было пока не где, а вернувшись, принялся готовить почти то, что готовил и братьям на Афоне, только учитывая, что сейчас был Великий Пост, так что для отца-мусульманина я купил солёной рыбы и сыра, а нам с греком готовил только постное на оливковом масле.

Так что когда Абу Яхья вернулся из города, его приятно удивил вид накрытого стола, и я сразу подал еду, пригласив за стол и Ставроса Ятроса, который с благодарностью присоединился к нам.

На низком столе, вокруг которого мы сели на арабский манер, стояло несколько тарелок, в первой большой глиняной миске, ещё парящая чечевичная каша. Густая, тёплого рыжевато цвета, наверху которой растеклось озерцо рыжего от тмина оливкового масла с обжаренным до сладости золотистого лука с тёмными крапинками специй.

Во второй миске, поглубже, был булгур. Рассыпчатый, крупинка к крупинке, блестящий оливковым маслом и тоже с попадавшимся жареным луком.

Между мисками я положил нарезанные лепёшки, чтобы ими было удобнее черпать кашу, особенно когда можно было собирать со дна хлебом остатки.

Ближе к Абу Яхья я поставил отдельное блюдо, содержимое которого было сразу понятно, что не для постящихся, а именно чтобы порадовать отца чем-то вкусным на фоне двух постных блюд. На нём были разложены тонкие, почти просвечивающие ломтики солёной рыбы и такие же тонкие пластины белого рассольного сыра, чуть влажные и крошащиеся по краям.

— Только для Галаты такое возможно, что мусульманин, католик и православный, едят одну еду, — покачал головой грек, поблагодарив меня за готовку, а хозяина, что пригласил к общему столу.

— Помолимся каждый своему Богу и приступим, — улыбнулся Абу Яхья — я устал и голоден, но не стал есть в Городе, поскольку знал, что дома меня ждёт вкусная еда.

Я с улыбкой поклонился ему, и мы стали есть, грек хекал, жмурился от удовольствия и хвалил еду, Абу Яхья Ибрахим просто ел, но косился на меня совсем с другим взглядом, поскольку видимо не совсем понимал, как совмещаются во мне столь разные вещи, как владение армадой флота и готовкой еды, которой обычно занимаются только слуги.

— Отец, как я тебе вчера говорил, я решил выкопать погреб, как у нас дома в Триполи, — в конце, когда уже все наелись, я обратился к купцу, — работа будет долгая, но это позволит мне покупать чуть больше продуктов, и хранить их в погребе.

Абу Яхья, который ничего не знал ни про какие погреба, спокойно кивнул.

— Я видел инструменты, делай, как считаешь нужным.

— Спасибо отец, — я поклонился ему и повернулся к греку, — Ставрос, вы не будете против, если я вам соберу то, что осталось? Поедите завтра за завтраком, а я для отца утром приготовлю что-то лёгкое, но сытное.

Грек перевёл взгляд на хозяина и тот лишь кивнул с довольной улыбкой.

— Буду только благодарен, господин Инико, — ответил он уже мне с лёгким поклоном и благодарностью в голосе.

* * *

Утром, пока Абу Яхья спал, а грек-аптекарь ещё не пришёл, я съездил на Панурге на рынок, который работал кажется тут с рассвета солнца, дотемна и купил ослику к сену, ещё ячменя, и соломы, чтобы разнообразить ему рацион, а также горсть фиников, которые он трескал на обратном пути за милую душу. Нам же на завтрак и обед я купил снова чечевицы, бобов, и немного солёной рыбы с сыром для отца. Тут я сбился, но не стал поправлять себя, чем сильнее я вживусь в эту роль, тем будет лучше, даже если это будет происходить, как мои собственные мысли.

Возвращаясь обратно, я едва не поседел, когда нос к носу столкнулся с Лоренцо, который в сопровождении боснийского дворянина, шли куда-то в сторону переправы. У меня сердце заколотилось с такой силой, что меня узнают, что я даже голову забыл опустить, но… ничего не произошло. Лоренцо Медичи даже не посмотрел на меня, а Радомир Вукович просто мазнул по мне взглядом, даже не зацепившись. Поскольку он явно не представлял себе увидеть в чумазом мальчишке, одетом в ношенною и штопанную одежду, ведущим на поводу ослика, что-то стоящее, так что они прошли мимо, оставив меня с бешено колотившемся сердцем и осознанием, что я и правда становлюсь невидимкой, даже для тех, кто меня знает хорошо, а это значило, что маска работала и мне стоило её лишь оттачивать и осваивать ещё лучше.

Первую проверку я можно сказать прошёл, и домой отправился уже окрылённый, делясь финиками, которые я грыз сам, и с Панургом.

* * *

— Эй, ты! — когда я приготовив еду и покормив старика, вернулся к копанию погреба, погружённый в собственные мысли, то крик с улицы заставил меня вздрогнуть.

Прервав работу, я повернулся и увидел, как неподалёку от дома, но не подходя ближе, стоят три парня, примерно моего возраста.

Пожав плечами, я поставил кирку к лопате и пошёл к ним, отряхивая руки от сырой земли. Подойдя ближе, я молча посмотрел на них.

— Предлагаем присоединиться к нам, — продолжил говорить высокий подросток с широкими плечами.

— Неинтересно, — я повернулся и попытался пойти обратно, но меня схватили за плечо, явно с желанием развернуть к себе.

Тело сработало без моего участия, подставилось под руку, выбрало удобное положение ног и выполнило бросок, с тяжёлым ударом о землю того, кто поднял на меня руку.

Глядя сверху вниз хватающего ртом воздух подростка, я спокойно сказал.

— Я же сказал, мне неинтересно.

Под изумлёнными взглядами двух других, бросившихся помогать своему другу, я вернулся к работе, не понимая, что это сейчас было.

* * *

Если я думал, что эта стычка сама собой прекратится, то ошибался, возвращаясь вечером с рынка, везя на ослике еду и солому, дорогу мне преградили знакомые личности, взявшие себе в подмогу ещё трёх человек.

— Думаю, нам есть, о чём поговорить, — нахально улыбаясь, вперёд вышел тот, кого я бросил на землю утром.

Я огляделся, видя, как на нас, несмотря на сумерки, смотрят из многих домов, понял, что если я сейчас их всех тут раскатаю, то к моей личности, а главное легенде, будет множество вопросов.

Выпустив поводок Панурга, я шлёпнул ему по крупу, направляя в сторону дома, а сам приготовился к тому, чтобы расквасить побольше носов, но не сломать кому-нибудь случайно руки или ноги.

Видя, что я молчу и подумав, что я струсил, на меня, накинулись все вместе, и мне оставалось только уклоняться, бить в носы, с улыбкой смотря как брызжет кровь, но не делая ничего более, так что ничего удивительного, что вскоре меня сбили с ног и стали пинать, мстя за то, что я всем попортил физиономии.

Мне оставалось только лежать под ударами, закрывая живот и голову, и думать, что зря я наверно сегодня не поговорил с ними.

— Эй! Хватит! Оставьте его! — раздался громкий мужской голос, и подростки от меня отхлынули, оставляя в грязи, избитого и едва дышащего. В уголке глаз высветились уведомление, открыв которое я увидел список нанесённых мне повреждение: два сломанных ребра, три повреждённых пальца и множественные гематом по всему телу.

— Как ты? Встать можешь? — ко мне подошёл неизвестный мне мужчина, заговорив со мной на генуэзском.

— Да, господин, благодарю, что помогли, — кряхтя, и опираясь на подданную руку я встал и прижимая рукой сломанные рёбра, старался не дышать, так как каждый вздох причинял мне сильную боль, и так, я с трудом поковылял вслед за осликом.

Грек ещё не ушёл и увидев меня в избитом виде, тут же стал охать, суетиться и оказывать мне помощь, так что когда вернулся Абу Яхья, я уже был туго стянут в груди и мог хотя бы спокойно дышать.

— Сынок! Что случилось? — удивился купец, когда вернулся.

Я ему сказал, что упал, так неудачно, что падал аж три раза.

— Ты уверен? — он остро посмотрел на меня, и я спокойно кивнул, показывая ему, что всё под контролем.

— Хорошо, — он покачал головой, но не стал раздувать из-за этого конфликт.