15 октября 1464 A. D., остров Родос, владения ордена Святого Иоанна Иерусалимского

— Великий магистр! — в комнату к главе Ордена быстрым шагом и даже без стука вошёл Пьер д’Обюссон, — посмотрите на гавань!

— Что там за шум Пьер? Почему звонят колокола? — открывая глаза, зевнул тот.

— Вам лучше увидеть своими глазами, монсеньор, — тот подошёл к окну и отодвинул тяжёлые портьеры, чтобы солнце залило небольшую комнату.

Пьеро Раймондо Дзакоста поднявшись с кровати, засунул ноги в мягкие сандалии и подошёл к окну. Первое, что бросилось ему в глаза, в гавани стало больше кораблей, с такими до боли знакомыми ему синими флагами со строенным крестом, чем это было вчера.

— Один…два…три…четыре, — стал он считать, постоянно сбиваясь, — Господь Всемогущий! Да сколько их там вообще?

— Десять вивальди и десять новых фуст, монсеньор, — ответил Пьер д’Обюссон, — все капитаны, матросы и мастера уже на пристани, смотрят новые корабли, это какое-то настоящее чудо! Видели бы вы на какой скорости они зашли в гавань!

— Это сколько уже? Сорок три корабля? — быстро посчитал он, — венецианцы и правда стругают их, словно табуретки.

— Граф…то есть маркиз де Мендоса, тоже уже там, встречает корабли, — ответил француз.

— Тогда и нам надо поспешить, особенно для того, чтобы узнать у капитанов, как им эти новые фусты, — внимательно посмотрел на француза Пьеро Раймондо Дзакоста, — если правда то, что о них говорят, даже десять кораблей, это уже большая сила.

— Я потому и поспешил разбудить вас, Великий магистр, — кивнул Пьер д’Обюссон, — чтобы вы лично всё увидели.

— Благодарю, мой друг, — кивнул тот, — к тому же это не все хорошие новости.

— Есть ещё? — удивился Пьер д’Обюссон.

— Твои и мои друзья, Валеран де Ваврен и Жоффруа де Туази, едва узнав, что маркиз де Мендоса, собирается напасть на Османскую империю, тут же бросив все свои дела помчались к нам, — улыбнулся Пьеро Раймондо Дзакоста, — из Франции прибыл вчера поздно ночью гонец, извещающий об этом, так что вскоре они будут здесь, и вы воссоединитесь прежним составом.

— Это будет серьёзное подспорье, они хорошо помогли своим опытом, тогда в рейде на мамлюков, — кивнул Пьер д’Обюссон, — более того, они нисколько не увидятся, не увидев здесь кое-кого.

— Этот ваш маркиз, — Великий магистр покачал головой, — если бы я не видел корабли своими глазами, не считал своими руками поступающие от него деньги, я бы подумал, что нас всё время обманывают. Такого просто не может быть, чтобы в руках одного человека, даже не короля, была подобная сила.

— Говорят, — задумчиво ответил французский рыцарь, — он все свои деньги вкладывает только в корабли.

— Даже так, Пьер, всё равно, это очень много!

— Здесь я с вами не могу спорить, монсеньор, — вздохнул тот, — но факт остаётся фактом, его корабли были, есть и ещё точно будут.

— Пойдём, посмотрим, что там да чудо-корабли такие, — проворчал Пьеро Раймондо Дзакоста, протягивая руку к шоссам.

* * *

16 октября 1464 A. D., Галата, Османская империя

Дверь меняльной лавки открылась и Лоренцо поднял голову, оторвав взгляд от сотен разнообразных монет, которые он сортировал по ценности, изношенности, отрезанности и прочему.

Вошедший в его скромную лавку человек был настолько известен в Галате, что Лоренцо тут же бросив счёт, подскочил с места и побежал встречать Бенедетто Деи.

— Синьор Бенедетто⁈ — он поклонился человеку, который уже сделал то, к чему он только стремился. Открыл филиал банка своей семьи в самом Константинополе, знал османский и вёл дела напрямую с турками.

— Синьор Лоренцо, — тот раскрыл руки и осторожно обнял наследника дома Медичи, — простите, что не смог зайти к вам раньше и выразить свои самые глубокие соболезнования. Смерть вашего дедушки потрясала всех нас, но, к сожалению, торговые дела задержали меня на целых два месяца в Александрии.

— Мама написала мне, да, — Лоренцо Медичи печально кивнул, — сначала Козимино, потом дядя Джованни, теперь и дедушка. Ужас, смерть за смертью.

— Трагедия, синьор Лоренцо, настоящая трагедия, — кивнул купец.

— Проходите, синьор Бенедетто, — спохватился Лоренцо, подходя к двери и вешая на обратную сторону двери табличку с надписью «Отошёл на 15 минут» сделанную на двух языках, затем запер дверь, чтобы им никто не мешал.

Тот, поощрённый тем, что ради него закрыли лавку, сел на предложенный стул.

— Я слышал, синьор Лоренцо, что вы изучаете османский? — поинтересовался он у молодого человека.

— Пытаюсь, синьор Бернард, пока не очень получается, — вздохнул тот, учась семь дней в неделю и тридцать дней в месяц.

— Тут такое дело, синьор Лоренцо, — задумчиво посмотрев на деньги, которые были разложены на столе у Медичи, Бенедетто Деи ещё твёрдо не решил, говорить или нет, то зачем он пришёл, поскольку ему хотелось лично убедиться, что он имеет дело не с избалованным сынком пусть и значимой для Флоренции семьи, а с ответственным компаньоном, который знает цену деньгам. Пока, по тому, что он видел, он склонялся к тому, чтобы всё же рассказать. Огромный дом, маленькая конторка, Лоренцо встретил его, уважительно разговаривает, закрыл лавку, не перебивает, внимательно слушает.

— Из-за штормов, в Константинополь одновременно прибыли сразу три каравана с сахаром из Александрии, хотя должны были прийти с разницей в две недели. Как понимаете, из-за этого цены сразу резко упали, и теперь торговцы из Александрии не хотят продавать товар по дешёвке, а купцы из Константинополя не хотят покупать его по обычной цене.

— Я понимаю, о чём вы говорите, синьор Бенедетто, — ровно кивнул Лоренцо, почувствовав, как у него радостно забилось сердце в груди.

— У вас такая удобная пристань, большой склад, — Бенедетто Деи сделал паузу, прежде чем продолжить, — и если бы у вас была тысяча флоринов, чтобы вложиться со мной, то мы могли бы выкупить сейчас часть груза, а позже, когда следующий караван придёт уже нескоро, продать его по нормальной или даже повышенной цене. Что скажете?

— Сколько нужно денег, синьор Бенедетто, чтобы выкупить весь груз? — спокойно спросил Лоренцо.

Удивление лишь на мгновение проступило на лице купца, но он тут же собрался и чуть улыбнулся.

— Я планировал привлечь к делу ещё пару генуэзцев, чтобы покрыть все расходы…

— Синьор Бенедетто, зачем двум флорентийцам, генуэзцы? — спокойно поинтересовался у собеседника Лоренцо Медичи.

Бенедетто Деи, по-новому взглянул на наследника дома Медичи: спокойный, рассудительный и явно имеет наличность.

— Пять тысяч, синьор Лоренцо, столько стоит весь груз, — ответил он.

— Сколько готовы купить вы? — поинтересовался тот.

— А как вы предлагаете? — решил проверить парня Бенедетто Деи на жадность.

— Ну, поскольку вы ищите партнёров, то испытываете явную нехватку наличных средств, — спокойно ответил Лоренцо Медичи, — поэтому предлагаю следующее, поделим товар пятьдесят на пятьдесят, а нехватку вам для этого средств, я вам займу, под расписку естественно.

— Сколько хотите взять процентов с меня за это? — поинтересовался с прищуром Бенедетто Деи.

— Синьор Бенедетто, если мы заработаем на сахаре, то этого будет достаточно для нас обоих, зачем мне брать тогда с вас ещё и проценты? — всплеснул руками парень, даже сделав при этом обиженное лицо.

— «Угу, а про расписку зачем тогда сказал, — улыбнулся про себя Бенедетто Деи, не поверив его реакции, поскольку сам бы взял проценты, но то был он, давно и всеми уважаемый купец, а вот, пожалуй для юного наследника Медичи, это и правда был хороший ход, не взять с него ничего».

— Меня устроил бы предложенный вами вариант, — кивнул он, — как быстро вы сможете собрать деньги?

— А как быстро мы сможем дойти сначала до нотариуса, чтобы оформить эту сделку, а потом до филиала банка Святого Георгия? — поднял бровь Лоренцо Медичи.

— У вас что, есть на счету вся нужная сумма? — теперь уже по-настоящему удивился флорентинец.

— Для вас, синьор Бенедетто, найдётся, — улыбнулся тот. Причём по его ответу не было понятно, все ли это деньги, которые у него есть, или это лишь часть. В любом случае, вести бизнес с одним флорентийцем Бенедетто Деи больше нравилось, чем с несколькими генуэзцами, а поэтому он кивнул и поднялся со стула.

— Тогда, идём.

— После вас, синьор Бенедетто, — кивнул Лоренцо Медичи, но не пошёл сразу, а вернулся к столу, убрал все монеты со стола в ящики и только после этого взяв тяжёлый замок с ключом и пошёл к двери. Всё это не прошлом мимо глаз опытного флорентийца.

* * *

Опустошив счёт Иньиго в банке на пять тысяч флоринов, Лоренцо вернулся в лавку с подписанной сделкой. Самое удивительное, что ему и делать больше ничего не нужно было, Бенедетто Деи сказал, что сам наймет грузчиков, сам разгрузит и оплатит товар, да и в целом всё произошедшее было бы историей из сказки, если бы не проклятый Иньиго, со своими рекомендациями.

Лоренцо прекрасно помнил оставленные им инструкции: — «…в Галате купи лучший дом с пристанью и большим складом, для купцов будет казаться преступлением, если склад будет долго стоять пустым, так что кто-то, да клюнет на это и у тебя появятся первые клиенты, причём не ты их будешь искать, а они тебя».

Сначала он не понимал этого, думал, зачем тогда заниматься при этом ещё и обменом монет, но после сегодняшнего дня он опять понял, что Иньиго читает людей, как открытую книгу. Написал, что увидят пустой склад и удобную пристань и плевать им на лавку, придут и предложат сделку, что и произошло.

«Портовая инфраструктура, мой дорогой Лоренцо — это для тебя всё! Остальное приложится! — самодовольная мысль Иньиго, была почти материальна и прямо сочилась со строк документов, которые Лоренцо перечитывал постоянно».

«Я не знаю, где вы, синьор Иньиго, но вы меня сейчас очень раздражаете, — вздохнул Лоренцо Медичи, открывая дверь большого сейфа в углу и кладя туда первый, но очень значимый документ».

* * *

25 октября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя

В большой комнате стояла полнейшая тишина, десяток братьев сидели за столом, каждый держал в руках ровно по одной странице и сличал недавно написанный текст с теми, что имелись в библиотеке монастыря. Каждый, с тяжёлым вздохом когда заканчивал, передавал страницу дальше, чтобы то, что проверял он, проверяли и дальше, так не один и даже не два человека проверяли тексты, а сразу десять, ища ошибку.

Отец Филофей, вошёл в комнату библиотеки, сразу кидая взгляд на полку, где должны были лежать листы, которые нужно было переписать, поскольку даже лучшие переписчики уставали, меняли местами буквы, пропускали их, или делали другие ошибки. Всё это было понятно и привычно…но не в этот раз. И десять братьев было посажено именно ровно потому, что обычно хватало пятерых, но ни он сам, ни другие игумены монастырей не верили, что можно переписывать по памяти текст, не делая при этом ни одной ошибки. Такого просто не могло быть, но тем не менее было.

Причём всё это делалось человеком, который утром отправлялся на рыбалку вместе с отцом Христофором, затем кормил кошек и помогал по хозяйству в монастыре Дохиар, и только после этого приходил в Ксенофонт, где писал до вечера и только когда садилось солнце и исчезал солнечный свет, он заканчивал работу и отправлялся в дальний оливковый сад, чтобы там пока не стало совсем темно, навести порядок.

То есть буквально, человек по памяти записывал древние писания без ошибок, словно для него это была будничная процедура, а потом спокойно шёл и занимался своими делами. И если для монахов, для которых само обладание таким древним кодексом, который читали первые христиане, было настоящим событием и сокровищем, то ученик Виссариона Никейского делал это буднично, не придавая большого значения, единственно, что он просил, побыстрее начать учить его инокописи, и возможно это давно бы сделали, но когда он написал треть кодекса и монахи нашли несостыковки, да именно несостыковки текстов, а не ошибки самого переписчика, вся Святая гора потребовала прислать своих людей в Ксенофонт, для проверки написанного. Сначала переписчики искали ошибки ученика Виссариона, но чем дальше продвигалась его работа, тем чаще находили ошибки в собственных рукописях монастырей и это было настоящим шоком для всех.

— И? — отцу Филофею не нужно было больше ничего говорить, поскольку все и так знали, главную тему, которая интересовала теперь всех.

— Нашли несоответствие текстов, хранимых у нас в Ивероне, — едва не плача ответил ему переписчик из этого монастыря, — и Ученик написал только треть текстов! Господи, что будет дальше?

— Крепись брат, — вздохнул отец Филофей, — для всех нас настала настоящая проверка веры.

Чтобы больше не мешать братьям, он вышел и комнаты, отведённой для работы проверяющим, и пошёл искать самого человека, который заставил говорить о себе всех на Святой горе.

Обнаружился он играющий с кошками, и у отца Филофея невольно дёрнулся глаз. Перекрестившись и воззвав к Господу, чтобы укрепил его волю и разум, он подошёл и сел на чурку, которая была свободна.

— Какие-то проблемы, отец Филофей? — поинтересовался тот, дразня кошек полосками собственноручно приготовленной вяленный рыбы, от которой те сходили с ума.

— Знаешь, мы всё бегаем вокруг Александрийского кодекса, — задумчиво сказал игумен монастыря Ксенофонт, — и как-то забыли у тебя спросить, а какие ещё древние тексты ты читал или видел?

— Такие же древние, как Александрийский? — задумался тот, на что отец Филофей кивнул.

— Ну наверно ближе всех, будет Ватиканский кодекс, — ответил тот, на что время вокруг отца Филофея на мгновение замерло, и он побледнел, а под сутаной его пробило холодным потом.

— Ты читал кодекс, который хранится в Ватикане? В библиотеке папы? — с внезапно сухим горлом спросил он, закашлявшись при этом.

— Ну да, тогда папой был Каликст III, дядя Родриго Борджиа, ну я вам рассказывал, что он мой друг. В общем мне дали возможность прочитать всё.

Отец Филофей посмотрел на человека, который спокойно играл с кошками и тихо, ужасаясь одной только мысли, спросил.

— А ты его помнишь? Весь? Так же как Александрийский?

— Ну конечно, отец Филофей, — тот удивлённо посмотрел на него, — я помню всё, что читаю.

Если бы сейчас над горой стали сверкать молнии и ударил гром, то игумен Ксенофонта и то был меньше удивлён, когда услышал то, что услышал. Едва не теряя сознание от важности полученной информации, он, вытирая холодный пот с лица также тихо спросил.

— А ты тоже можешь его переписать по памяти?

Ученик безразлично пожал плечами, затем открыл рот, чтобы ответить, но тут же спохватился.

— Э-э-э, нет, никаких Ватиканских кодексов! — отрезал он, — сначала обучение у лучшего мастера горы изографии, как вы мне уже обещали, потом доступ во все библиотеки всех монастырей, а только потом, я подумаю, переписывать вам Ватиканский кодекс или нет.

— Я передам игуменам, — не своим голосом пискнул отец Филофей и с такой скоростью бросился в свой кабинет, что все братья изумлённо смотрели ему вслед и затем переводили укоризненные взгляды на Ученика, поскольку явно из-за него, уважаемый старец повёл себя столь неподобающим образом.

* * *

Не стало удивлением для меня, что через пару дней меня провели в Великую Лавру, завели в большой зал, где сидело восемнадцать древних старцев, двух из которых я уже знал и устроили мне допрос с пристрастием, что ещё я видел и читал в своей жизни и когда я стал перечислять то количество библиотек и текстов, что прочитал, в том числе на арабском языке, иврите и арамейском, что многие стали хвататься за сердце, когда узнали, что я читаю и говорю ещё и на этих языках. Так что приходилось даже прерываться, чтобы они вышли, подышали свежим воздухом, но я сразу старым скупердяем поставил свои условия, что если Александрийский кодекс я по собственной глупости пообещал почти забесплатно, то за всё остальное им придётся платить, причём не золотом, а знаниями. На этой фразе я не понял, почему они гнусно стали улыбаться, ну или мне так показалось в свете свеч, уже довольно темно было, но по итогу почти четырёхчасовой встречи мы договорились, что я дописываю текущий кодекс, затем мне предоставляют лучшего мастера изографа Афона и я забрасываю все дела, кроме обучения иконописи и только после завершения обучения у него, потом пишу им всё, что они мне дадут из составленного ими списка, после моего опроса.

Ударив по рукам, мы довольные друг другом разошлись, и я поспешил в Ксенофонт, поскольку на дворе была уже кромешная темень.

* * *

Когда за Учеником закрылась дверь, в зале на некоторое время воцарилась тишина.

— Братья, мне одному кажется, что сейчас произошло лучшее, о чём мы могли только мечтать? — наконец нарушил её один из игуменов.

— Меня больше тревожит не это, — покачал головой старец из Иверона, — меня тревожит то, что он может уехать, и мы потеряем то, что хранится в его голове.

Несколько человек согласно кивнули.

— Арабский, иврит, арамейский… — кто-то из игуменов пробормотал в тишине, — у меня есть тексты на арабском, которые никто не мог перевести.

— Они есть у всех, отче, — тут же ответили ему с другого конца стола.

— Тогда предлагаю уже сейчас решить, что ему делать дальше, после окончания переписи Александрийского кодекса, — сказал первенствующий старец из Лавры.

— Сначала Ватиканский кодекс!

— Нет, сначала сверка с ним библиотек, это важнее, мы сейчас и так тонем в проверках, а если текстов будет ещё больше, это даст нам работы даже не на годы, а десятилетия вперед!

— Я предлагаю архивы!

— Я за письма патриархов!

— Я за императорские указы!

Через несколько минут спорили уже все, перекрикивая друг друга, кроме молчаливого отца Филофея, который сидел молча и улыбался.

— А ты Филофей чего притих? — поинтересовался у него один из старцев, видя такую разницу поведения по сравнению с остальными игуменами.

Тот поднял взгляд.

— Больше всего меня веселит в этой истории, что он только что обменял несколько месяцев или даже лет своей жизни на уроки иконописи и ещё при этом ушел с полной уверенностью, что нас обыграл.

За столом тут же раздались смешки, поскольку так оно и было, широкую улыбку Ученика, явно очень довольного собой, когда он выходил из зала, не мог не увидеть только слепой.