12 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

Это было моё второе посещение самого древнего и крупного монастыря горы Афон, но в первый раз я толком ничего не успел рассмотреть, поскольку прибыл сюда уже в сумерках и почти сразу попал на совет игуменов. Теперь же, едва я закончил переписывать Александрийский кодекс, меня без промедления пригласили в Великую Лавру на встречу с мастером, который должен был обучать меня изографии. Вызвался проводить меня отец Христофор, который теперь шёл рядом и время от времени косился в мою сторону.

Дорога постепенно поднималась вверх по склону, пока впереди наконец не показались стены Великой Лавры. Я невольно замедлил шаг, чтобы лучше рассмотреть монастырь. После Ксенофонта и особенно Дохиара он выглядел чем-то совершенно иным. Дохиар, где монахов было не больше десятка, а многие постройки давно нуждались в ремонте, теперь казался небольшой прибрежной обителью. Даже более благополучный Ксенофонт на фоне того, что я видел перед собой сейчас, выглядел весьма скромно.

Высокие стены охватывали целый комплекс зданий, за ними поднимались башни, корпуса келий, склады, мастерские и, конечно же, огромный собор, возвышавшийся над всеми остальными постройками. Монастырь занимал такую площадь, что больше напоминал небольшой город, чем обычную обитель.

Чем ближе мы подходили к воротам, тем больше становилось людей вокруг. Послушники несли корзины и связки дров, трудники разгружали поклажу, доставленную с пристани, а монахи руководили работами или спешили по своим делам.

— Впечатляет? — усмехнулся отец Христофор, заметив мой взгляд, устремлённый на купол собора.

— Я видел и побольше, — пожал я плечами, — но да, впечатляет.

Впрочем, лукавил я скорее для собственного успокоения, поскольку даже мне было очевидно, что передо мной не просто один из монастырей Святой Горы. Здесь чувствовалось, почему уже многие поколения Великая Лавра считается главным монастырём Афона.

За воротами нас уже ждали. Молодой послушник с поклоном повёл нас через двор, мимо собора, к низкому каменному строению у восточной стены. Внутри пахло яичным желтком, уксусом, толчёным камнем и ещё чем-то кисловатым, и древесным, чего я не распознал. Вдоль стен стояли доски разной величины, одни загрунтованные и белые, другие уже с проступающими ликами, на длинных столах лежали раковины с краской, пучки кистей, ступки и куски минералов, которые ещё предстояло растереть.

В дальнем углу, в пятне света из узкого окна, сидел в кресле глубокий старик. Он был так худ и неподвижен, что я принял его за спящего, но когда отец Христофор кашлянул, голова старца чуть повернулась.

— Привёл? — голос был сухой, словно шелест листьев.

— Привёл, отец Каллист, — отец Христофор подтолкнул меня вперёд, а сам отступил к двери и перекрестившись, вышел. Я оставался жить в Великой Лавре на всё время обучения изографии и при этом получал полный доступ к огромной библиотеке Великой Лавры, всё как мне и было нужно.

Я подошёл ближе к старику и поклонился. Старец смотрел мимо меня, и я понял, что глаза его почти не видят. Руки на коленях мелко дрожали, пальцы были скрючены так, что было понятно, что кисти он давно уже не держал.

— Подойди ближе, отрок. Дай я тебя разгляжу, как смогу, — попросил он и я просто опустился перед ним на колени, и подставил своё лицо под его руки.

Он протянул дрожащую руку, коснулся моего лба, носа, провёл по скулам, но задержался на подбородке.

— Молодой, — удивился он, — мне говорили, что молодой, но не настолько. Сколько тебе лет?

— Тринадцать, отче.

— Странно, молодое лицо и такие старые руки, — он попросил поднять меня руки, и я подставил свою ладонь, под его тонкие пальцы.

— Рука воина, — без колебаний сказал он, — кисть конечно удержит, но сначала ей придётся забыть, что она умеет убивать.

Я молчал, а старик ещё немного подержал мою ладонь и отпустил, прежде чем представиться самому.

— Меня зовут отец Каллист. Я сам не пишу иконы, вот уже семь долгих лет. Руки не слушаются, глаза угасли. Игумены прислали тебя ко мне, потому что я последний на этой горе, кто учился у настоящего мастера. Ты знаешь, кто такой Феофан Грек?

— Нет, отче, — ответил я честно, хотя мог посмотреть конечно сначала в нейроинтерфейсе, но врать ему отчего-то не хотелось.

— Честный ответ, — улыбнулся он и словно отрешился, уйдя в старческие воспоминания.

— Великий был мастер. Расписывал храмы в Константинополе и в Галате, а потом ушёл на север, в земли русов, ещё прежде моего рождения, так что своими глазами я его не видел. Но мой учитель, отец Дионисий, мальчишкой растирал ему краски и стоял у него за плечом, пока тот писал. От него я и перенял всё, что знаю. Меня самого он учил так же, как Феофан учил его, два года я только и делал, что растирал краски и смотрел, как пишет старик. Больше он меня ничему не учил, просто давал смотреть за своей работой.

Отец Каллист замолчал, и я замерев, просто ждал, когда он продолжит рассказ, так и случилось, когда он заговорил снова, через несколько минут.

— Тогда я думал, что это мало, хотел, чтобы он показывал, объяснял, водил моей рукой, а он говорил только одно — смотри. И я смотрел, как он кладёт лик, как из тёмного выводит светлое, как лицо святого проступает из доски, будто всплывает из глубокой воды. Понял я это лишь через тридцать лет, когда сам стал учить других. Поэтому я спрашиваю тебя сразу воин, чтобы не тратить ни своё время, ни твоё. Ты пришёл, чтобы я водил твоей рукой, или чтобы ты научился видеть?

Я подумал о словах отца Феоктиста про терпение и про то, что здесь время течёт иначе, потом о брате Христофоре, который находил рыбу там, где для меня было пустое море.

— Я не знаю, отче, — снова честно признался я, — пришёл, потому что умею рисовать, не умея этого делать. Подумал, что может быть вы сможете научить меня видеть разницу между живым и мёртвым.

Старик от моих слов засмеялся, тихо и шелестящее, но кашель тут же перебил смех.

— Это не тот ответ, какой я ожидал услышать, но он тоже очень хорош, — покивал он своим мыслям, — плохой ученик знает, чего он хочет, хороший же знает, чего он не умеет. Помоги мне встать.

Я поднялся с колен и подставил ему плечо и руку. Он опёрся и встал, позволяя мне почувствовать, какой же он лёгкий: кожа, да кости, под чёрной тканью. Опираясь на меня, он сделал несколько шагов к ближней доске с тёмным проступающим ликом и остановился перед ней, хотя разглядеть её явно не мог.

— Это пишет брат Геннадий. Способный ученик, руки твёрдые, краску кладёт чисто, канон знает. Посмотри, отрок, что не так с этим ликом?

Я всмотрелся в доску с недописанным образом. Поскольку я не был ни изографом, ни таким выдающимся художником, как Беллини или фра Филиппо Липпи, то я видел лишь то, что здесь зовут тёмным санкирем, поверх него охрение, слои краски, свет, объём и тени. По мне это было сделано слишком старо, но умело, хотя было в этой работе одно, что мне не понравилось.

— В ней нет души, отче, — пожал я плечами, — я рисую так же.

Я сознательно опустил свою работу с Беллини и картину, написанную для Анны, поскольку там очень много привнесли они в то, чтобы Мадонна с ребёнком в конце концов ожила, поскольку если бы я рисовал один, то это была бы просто фотография, как я обычно рисовал, один в один.

Старик повернул ко мне незрячее лицо, я увидел его выцветшие, почти до белого цвета глаза, но мне показалось, что он смотрит прямо мне в душу.

— Значит, я буду учить тебя видеть, на большее меня уже не хватит, — удовлетворённо кивнул он, — сейчас я приставлю к тебе брата Геннадия, он научит тебя готовить доски и подготавливать темперу. Когда ты будешь готов, мы продолжим.

Я всё это умел делать, зря что ли учился у фра Филиппо Липпи и у Беллини, но выпячивать себя? Здесь в монастырях я давно уже понял, что это не приветствуется.

— Хорошо отче, — смиренно кивнул я, — как скажете.

* * *

Долгих два часа я слушал, как приставленный ко мне брат Геннадий подробно объяснял порядок работы. Что можно брать, что нельзя, где хранятся доски, кто выдаёт краски, в какой последовательности готовится левкас, как растираются минералы и что считается допустимым, а что нет. Я в основном молчал и лишь кивал, поскольку флорентийская, венецианская и греческая школы хоть и отличались друг от друга, но материалы использовали почти одни и те же. Различались названия, некоторые приёмы и порядок работы, однако доска оставалась доской, яичный желток — яичным желтком, а минералы всё так же приходилось растирать в порошок. Так что по большей части мне приходилось запоминать лишь греческие названия того, что я уже знал по-венециански и по-флорентийски.

Интересное началось как раз тогда, когда он вручил мне каменную ступку с пестиком и сказал растереть охру, и потом видя, как я это делаю, на его лице появилось обиженное выражение.

— Ученик, ты что? Можешь всё это делать сам? — спросил он у меня.

— Могу, отец Геннадий, — кивнул я, заканчивая работу и пересыпая получившийся порошок в раковину под заготовку этой краски.

— Так ты уже работал в мастерской? — продолжил недоумевать он.

Я кратко кивнул.

— Почему тогда молчал?

— Я узнал разницу в греческих и венецианских названиях материалов, отец Геннадий, — я поднял на него полный смирения взгляд, — для меня это было полезно.

Монах с таким изумлением на меня посмотрел, но видя, что я не смеюсь и говорю абсолютно серьёзно, он успокоился.

— Странный ты ученик, — наконец признал он, — но может быть именно поэтому тебя прислали к отцу Каллисту.

Он немного помолчал, но затем предложил лучший для нас обоих вариант.

— Слушай, если ты многое знаешь, то давай лучше ты спрашивай меня, а я буду отвечать тебе на вопросы? Так будет значительно быстрее для нас обоих.

— Спасибо, отец Геннадий, — я ему поклонился, — я был бы признателен вам за заботу и ученье.

* * *

15 ноября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Великая Лавра, Османская империя

— Отец Каллист, мне нечему больше его учить, — сказал брат Геннадий, когда привёл меня к старцу, смотрящему за работой других братьев.

— Почему? — тот поднял свой бесцветный взгляд на нас.

— Он уже работал в мастерской художников, умеет готовить доски и темперу, я лишь показал ему, как это делается у нас, — пожал тот плечами, — но дальше есть смысл ему этим заниматься, только если вы так скажете, отче.

Я с благодарностью посмотрел на монаха, поскольку не просил его об этом, тот сам пришёл к этому выводу и видимо сэкономил мне кучу времени.

— Это он тебя на это надоумил? — хмуро поинтересовался отец Каллист.

— Нет отче, — покачал тот головой, — я сам пришёл к этому.

— Хорошо, благодарю тебя за честность, брат Геннадий, — старец подумал и продолжил, — можешь заниматься своими делами, я продолжу с Учеником сам.

Тот поклонился и вышел из мастерской, оставив нас одних.

— Значит то, что ты сказал, что умеешь рисовать, не умея этого делать, это правда, — не спросил, а констатировал он факт, — что же, тогда я дам тебе проявить себя.

Он поднял руку и трясущимся указательным пальцем показал на почти законченную икону с изображением какого-то православного святого и затем перевёл палец кучу досок, которые стояли на стеллажах.

— Перепиши этот образ, — сказал он, явно намекая на то, что мне нужно взять доску, самому её подготовить и перерисовать уже почти готовую икону.

— Вот так, сразу? — удивился я, — а можно?

— Будут вопросы, скажи, что я разрешил, — кивнул он.

Тогда я догадался, что старец решил увидеть не мои слова, а мою работу, поэтому без лишних вопросов взял доску и образец, и пошёл к себе, чтобы затем заглянуть к брату Иакову, который заведовал кладовой изографов, получив у него в нужном количестве кисти, краску и левкас.