14 сентября A. D., Флоренция, Флорентийская республика.

— Лукреция, — две повозки остановились друг напротив друга, и подруги улыбнулись друг другу.

— Катерина, — Лукреция Торнабуони прикрыла глаза, показывая, что рада видеть подругу, но место людное и не очень уместно им занимать проезд надолго.

Но та была явно взбудоражена какой-то новостью, так что вместо того, чтобы просто поприветствовать её и поехать дальше, показала, что хочет перебраться в её повозку. Лукреция Торнабуони так удивилась этому, что конечно же пододвинулась, давая слугам обоих домов открыть дверки и помочь госпоже пересесть.

Повозка Медичи тронулась, а вторая, не менее пышная, поехала следом, хоть и пустая.

— Что-то случилось Катерина? — поинтересовалась Лукреция.

— Дорогая, — та даже взяла её за руку, — я так горжусь вами, так горжусь, после смерти уважаемого всеми синьора Козимо, отправить наследника так далеко, это надо было набраться смелости! Хотя конечно, торговля с Константинополем может в перспективе принести огромные прибыли. Муж, так и сказал — огромные!

Лукреция Торнабуони понимая, что её подруга знает что-то, чего не знает она сама, тем не менее не стала показывать своё удивление, а улыбнулась и поджала руку взволнованной женщине.

— Ты права, дорогая, это было сложное и не простое решение, но откуда ты об этом узнала? Предполагалось, что это будет тайной.

— Лукреция, — улыбнулась та, — ну ты же знаешь, какие тайны могут быть, если Лоренцо купил в Галате огромный дом, с пристанью и складом, а сам занимается простым обменом денег. Чтобы наследник дома Медичи занимался подобной ерундой? Кто в это поверит⁈ Признавайся честно, вы хотите там открыть свой филиал банка?

С каждым новом словом Лукреция Торнабуони обогащалась такой информацией, которая в обычной жизни просто не могла произойти, поскольку ряд Лоренцо-Галата-Константинополь-Османская империя-покупка дома, да ещё и со складом и пристанью, и чтобы об этом сама семья не то что ничего не знала, но ещё и ей об этом рассказывали посторонние люди, тут явно должно было произойти что-то необычное и безумное.

Лукреция Торнабуони сразу осеклась, поскольку необычное и безумное обычно ассоциировалось в их семье только с одним человеком, которому они, к тому же, сами этого наследника и вручили на обучение.

— «Иньиго, — поняла она, что без маркиза де Мендосы тут точно дело не обошлось».

Поскольку уже с его участием, всё становилось более-менее понятно, и она поговорив с подругой, которая так и не поняла, что Лукреция услышала новости впервые, отправилась домой, чтобы обрадовать мужа информацией о том, где сейчас находится их сын. Его реакция была предсказуема, но не удивительна.

— Где? — изумился он, когда Лукреция пересказала мему недавний разговор с подругой, — в Галате? Где это вообще?

— Напротив Константинополя, — Лукреция Торнабуони едва не улыбнулась, видя реакцию мужа ровно такой, какая была у неё самой, когда она об этом узнала.

— Какого Константи… — начав говорить, тот сам себя оборвал и его глаза округлились, — того самого Константинополя, что захватили османы?

Жена лишь вымученно кивнула, подтверждая.

— Что он вообще там делает? — продолжал изумляться он.

— Ну, у меня только одно внятное предположение, — вздохнула она, — и звать его — Иньиго де Мендоса.

— А-а-а, — лицо флорентийца и нынешнего главы дома Медичи тут же стало проясняться, поскольку да, именно это конкретное имя объясняло всё и сразу.

— Кстати, напомни мне, когда разговор шёл про обучение у него Лоренцо, была речь про Османскую империю?

— Я точно помню, что говорили о внешней сети банков маркиза, — припомнила она.

— Ага, значит Иньиго видимо просто забыл упомянуть, как далеко находится его сеть? — иронично заметил Пьеро Медичи, теперь не сильно волнуясь за сына, поскольку если маркиз рядом с ним, то дела были ещё не столь плохи. Иньиго де Мендоса обладал одним удивительным свойством, приносить деньги самим фактом своего существования и семья Медичи в этом уже неоднократно убеждалась. Конечно, нахождение сына так далеко удивляло, но не настолько, чтобы отряжать для его срочного возвращения домой спасательную экспедицию.

— Напишу сыну, надеюсь, известие о смерти дедушки уже дошло до него, но всё равно напишу, а также поинтересуюсь у него, как надолго он там, чтобы никто не подумал, что он там без нашего разрешения, — решила Лукреция Торнабуони.

— Да, и спроси, не нужно ли ему чего от семьи, мало ли, — пожал Пьеро Медичи плечами, — хотя если он купил там дом с пристанью и складом, в деньгах он явно не нуждается.

— Катерина акцентировала на этом свой интерес, так что сумма сделки явно была очень значительной, если вести из Галаты об этом проникли даже во Флоренцию, — согласилась с мужем Лукреция Торнабуони, — также её очень интересовало то, за чем он туда поехал.

— Ну этого мы в письме точно у него спрашивать не будем, — вздохнул Пьеро Медичи, — спроси лучше, чем занят маркиз де Мендоса, я не верю, что он там просто оставил Лоренцо перебирать монеты, а сам куда-то уехал.

— Да, в этом совершенно точно невозможно поверить, — кивнула Лукреция, — хорошо, я напишу и покажу тебе письмо перед отправкой.

— Спасибо, дорогая, — тот улыбнулся жене, — заплати за то, чтобы оно было сразу отправлено.

— Конечно, — улыбнулась Лукреция Торнабуони, наклоняясь, чтобы поцеловать мужа в лоб и пойти писать письмо, которое они только что обсудили.

* * *

20 сентября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя

По договорённости с отцом Филофеем мне предоставили отдельную келью, Ксенофонт хоть и был побольше и поживее, умирающего Дохиара, но при ближайшем рассмотрении у него тоже было всё не очень хорошо. Трудников не было, послушников тоже, а всё хозяйство поддерживали сами иноки, которые здесь были среднего возраста и могли работать, в отличие от монахов монастыря Дохиар. Но даже с учётом этого, всё равно монастырь явно видел времена и получше. Сейчас же заброшенный дальний оливковый сад и пустые кельи говорили о том, что не до всего у братьев доходят руки.

Что меня особенно порадовало, так это библиотека Ксенофонта, которая была более обширнее, чем в Дохиаре, так что я мог отдыхать между переписыванием кодекса и трудовыми обязанностями, от которых меня конечно же никто не освобождал. Так что, кроме того, что приходилось возвращаться в монастырь Дохиар, делая там работу, так ещёпотом помогать братьям и в монастыре Ксенофонта. Но благо, я смог сам выбрать себе занятие по душе, и им стало, как ни странно — рыбалка.

Очень рано утром, когда солнце ещё даже не встало, я поднимался, делал зарядку и затем шёл за сетями, поскольку, когда снимал их с просушки и сложив, нёс к пристани, брат Христофор, который когда-то давно был рыбаком, учил меня премудростям этой науки.

Так что погрузив сети и столкнув лодку в море, мы три-четыре часа ловили рыбу, чтобы привезти потом этот улов в монастырь. Как я уже знал, мясо здесь не ели совсем, рыбу сами монахи ели редко, но поскольку пристани были не у всех монастырей, то иноки Ксенофонта меняли рыбу на другие продукты у соседних монастырей, а также солили и сушили её. Так что когда мы с братом Христофором приходили с уловом, то дальше уже им занимались другие иноки, мы же с ним вытаскивали лодку и сети на берег, чтобы всё хорошо просушить для завтрашней рыбалки.

Для моих целей, не писать быстро, всё это подходило просто идеально, а поскольку на меня ограничение в еде не распространялось, то я обычно жарил себе пару небольших рыбин, и со свежевыпеченным хлебом и оливками, плотно завтракал, чтобы у меня были силы вернуться в Дохиар, сделать там хозяйственные работы и затем, вернувшись уже в полдень в Ксенофонт, приступить к переписыванию Александрийского кодекса. Причём я не мог сделать этого просто так! Приступить к работе сразу мне не позволяли, сначала следовала долгая молитва, затем отец Филофей проводил со мной личную беседу, проверяя мои знания из различных глав разных Писаний и только после этого, вымыв руки, я мог пройти в комнату, которую мне выделили, как и отдельную келью, и начать писать. Причём тут же написанное, у меня сразу забиралось, и листы уносились в неизвестном мне направлении, мне было конечно всё равно, я и так всё помнил, что написал, а что ещё нет, но поведение монахов было немного раздражающим, они как-то слишком уже сильно прониклись этим кодексом, даже больше, чем католики в Риме, когда я им его показал. Хотя конечно кардинал Никейский много раз говорил, что верит мне и эти Писания и правда древние, но вот Хуан де Торквемада был более скептичен и настаивал на множественных проверках, ради которых, собственно говоря, мне и пришлось оставить у него переписанную в Александрии книгу.

* * *

27 сентября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя

Поскольку рыбалка мне действительно нравилась, то я старался проводить с братом Христофором как можно больше времени. Старый грек оказался человеком немногословным, но терпеливым, а потому довольно быстро понял, что мне интересно не просто грести или вытаскивать сети, а разобраться в том, как вообще люди находят рыбу в море.

Первые дни я думал, что мы каждый раз выходим наугад, но оказалось, что это не так. Брат Христофор обращал внимание на десятки мелочей, которых я просто не видел: направление ветра, течение вдоль берега, то, где кружат чайки, цвет воды и даже на то, как ведут себя мелкие рыбёшки возле поверхности.

— Здесь пусто, — говорил он иногда, глядя на совершенно одинаковое для меня море.

Я оглядывался по сторонам и не понимал, как он это определил.

— Почему вы так решили брат?

— Потому что, сын мой, — его ответ всегда был одинаковым.

Лишь спустя какое-то время я начал замечать некоторые закономерности и понимать, что старик и правда не шутит. Там, где вода выглядела немного темнее, чаще держалась рыба. Там, где течение менялось возле скал, сети обычно приносили лучший улов, а если над каким-то местом начинали собираться птицы, то стоило хотя бы проверить его.

Брат Христофор даже показывал на участок моря и спрашивал, где бы я искал рыбу: я выбирал одно место, он другое, и через час моя сеть приносила лишь несколько мелких рыбёшек, а его, пару крупных кефалей.

Не меньше времени наблюдения за морем, ушло и на обучение работе с сетями. Сначала я считал, что достаточно просто бросить их в воду, но брат Христофор быстро объяснил мне, насколько я ошибаюсь. Так что закономерно, что первую сеть я запутал ещё до того, как она коснулась воды, вторую умудрился порвать о борт лодки, третью же пришлось почти час распутывать на берегу.

Брат Христофор ни разу не выругался и не повысил на меня голос, только качал головой и заставлял делать всё заново.

Для меня было, конечно, это всё было странно, но постепенно я научился правильно складывать сеть перед забросом, держать её нужным образом и выпускать так, чтобы она раскрывалась над водой ровным кругом. Получалось далеко не всегда, но чем больше я кидал, тем реже брат Христофор поправлял мои ошибки, задумчиво смотря при этом в мою сторону.

Иногда, когда мы уходили довольно далеко от монастыря, и пока лодка медленно покачивалась на волнах, брат Христофор рассказывал мне о своей прошлой жизни. Немного, без подробностей и почти всегда только после моих долгих уговоров. Так я выяснил, что большую часть жизни он провёл в море, знал каждый залив и бухты вокруг Афона, потому неудивительно, что даже после принятия пострига, именно ему поручили заботиться о монастырской рыбалке.

Эти неспешные разговоры, выход в море на утлой лодочке и небольшой улов, были для меня своеобразной отдушиной, позволяя хотя бы на несколько часов забыть о рукописях, и бесконечных разговорах о древнем кодексе, поскольку, когда я намекал отцу Филофею о нашем соглашении, он неизменно отвечал, что ещё не время. Это начинало откровенно раздражать, но я терпел, не желая ссориться с единственным человеком на Афоне, который хоть что-то мне пообещал и дал своё слово.

* * *

— Брат Христофор, — остановил монаха игумен, видя, как-то передаёт пару рыбин соседям из монастыря Ватопед.

— Да отче? — тот протирая руки старой тряпицей, подошёл к старцу.

— Говорят ты проводишь с нашим гостей много времени, — отец Филофей внимательно посмотрел на монаха, — что ты о нём скажешь?

Старый грек задумался, но ответил довольно быстро.

— Это непростой человек, отче.

— Брат Христофор, — тяжело вздохнул игумен, — мы это и так знаем, я поэтому и хотел узнать, может быть, ты что-то подметил, что-то увидел? Что-то приметное или необычное?

Монах пожал плечами.

— Единственное, что я увидел в нём отче это то, что он может быть тем, кем сам хочет быть.

Седые брови старца взлетели вверх, это было очень необычная рекомендация от человека, который был самым молчаливым даже среди монастырской братии монастыря Ксенофонт.

— Не спрашивайте больше отче, у меня не будет для вас другого ответа, — пожал плечами монах и пошёл к лодке, где суетился его подопечный, передавая братьям остальной их улов.

— И что мне сказать другим игуменам про это? — пробормотал отец Филофей, уходя к себе.

* * *

10 октября 1464 A. D., Святая гора Афон, монастырь Ксенофонт, Османская империя

Неспешная, размеренная жизнь монастырей, в конце концов повлияла и на меня, нет, я не стал ленивым и толстым, занимаясь только переписыванием кодекса, а всё остальное время ничего не делая, просто я перестал спешить, но успевал делать ровно столько же, что и раньше.

Когда я поймал себя на данном факте, я очень сильно удивился, даже несколько раз проверял, что если не спешу куда-то, а просто делаю то, что привык, то укладываюсь в те же сроки. Одна, вторая и даже третья проверка неизменно давали тот же результат, я всё успевал, но ещё при этом не так сильно уставал, как раньше, у меня даже появилось время посидеть в кабинете вечерами с отцом Филофеем, помучить его изучением церковнославянского, который я взялся изучать по рукописям, которые он приносил почитать мне из славянских монастырей Хиландара и Зографа, просто почитать книги, а также даже вялить рыбу, которую кошки из Дохиара, едва видя меня с ней, вопили так, словно я принёс им валерьянки.

Вот и сейчас, я думая о своем, неторопливо распутывал сети, после очередной рыбалки, поскольку отец Христофор ушёл отдавать рыбу, внезапно почувствовал позади себя чей-то тяжёлый взгляд. Реакция была моментальная и не зависела от моего желания. Я отпрыгнул, выхватил нож и пригнулся, готовясь к бою.

Какого же было моё удивление, когда я увидел трёх турков, приплывших на небольшой лодочке рыбака, который ждал их, и сейчас они изумлённо смотрели на меня и мой нож. Первый был скорее всего чиновником, оружия при нём не было кроме небольшого кинжала, а вот двое сопровождающих его янычар в высоких белых войлочных шапках, потянули из ножен сабли.

— Господин Челеби! Стойте! Господин Челеби! — услышал я голос и к нам бегом побежал перепуганный отец Христофор.

— Ученик, убери нож, это уважаемые люди, — бросил он мне на ходу и я, с трудом заставляя себя это сделать, вообще отвернулся от них, вернувшись к работе с сетями, но сам слушая всё, что творилось за моей спиной.

— Кто это? Я не видел у вас его раньше! — послышался скверный, но понятный греческий с сильным османским акцентом.

— Господин Челеби, мы сами не знаем, море выкинуло его на берег две недели назад, — зачастил с ответами отец Христофор, судя по голосу всё ещё очень испуганный, — ничего не помнит, ни своего имени, ни прошлого, так что мы дали ему кров и еду.

— Судя по его реакции, не всё он забыл с прошлой жизни, — хмыкнул чиновник и я услышал, как сабли людей, его сопровождающих, снова вернулись в ножны, — я сам хочу с ним поговорить, на каком языке он с вами заговорил?

— На греческом, господин Челеби, — ответил отец Христофор и позвал меня, — Ученик, иди сюда.

Понимая, что от моего поведения сейчас будет зависеть не только моя жизнь, но и жизнь монастырей на горе Афон, власти осман накажут всех, если их чиновник пострадает, я надел на себя каменную маску с пустым взглядом и повернулся.

Монах, словно ребёнка поманил меня к себе, и я подошёл на негнущихся ногах.

— Кто ты? — я ощутил на себе очень внимательный взгляд османского чиновника.

— Когда отвечаешь, кланяйся и говори, господин Челеби, — сразу сказал мне отец Христофор и я это сделал.

Низко поклонился чиновнику, подставляя открытую шеи и покорно ответил.

— Простите, но я не помню, господин Челеби.

— Смотри мне в глаза, когда отвечаешь! — приказал он и я, разогнувшись посмотрел в его внимательные глаза, но ему явно было далеко до отца Иакова, который зная меня давно, мог сказать, что сейчас я притворяюсь.

— Слушаюсь, господин Челеби, — ответил я, продолжая смотреть не на чиновника, а за него, делая свой взгляд ещё более пустым и бессмысленным.

— Как тебя зовут? — продолжил допрос он.

— Простите, но я не помню, господин Челеби, — ответил я, не меняя тональности.

— Покажи ладони! — приказал он и я вытянул вперёд руки.

Увидев слишком характерные мозоли на правой, он присвистнул, что сделали и янычары его сопровождающие.

— А вот и ответ, откуда у него такая реакция, на чужой взгляд, — довольно кивнул он, повернувшись к монаху.

— Оружие? Документы? Деньги? Хоть что-то при нём было?

— Нет, господин Челеби, только эта одежда, — монах показал на то, во что я был одет.

Тот поманил меня, и я подошёл к нему вплотную.

— Не итальянская, — он потрогал материю и оценил её потёртость, — Кастилия или наверно больше Португалия…

— Скорее всего бедный идальго, господин Челеби, — сказал один из янычаров, — я видел их на службе у Родосских рыцарей.

— На этом нет плаща или знаков ордена, — тот покачал головой, отпустив мой дублет. — ладно, это не моё дело, если не опасен, пусть живёт у вас, только налог тогда увеличится.

— Но, господин Челеби! — брат Христофор низко поклонился турку, — он не послушник, не монах, почему налог должен быть увеличен?

— Он трудник, — ответил тот, показывая, что разбирается в правилах православных монастырей, — так что попадает под законы. Пойду обрадую игумена этим.

Он с довольным видом и больше не обращая внимания на меня, отправился к монастырю, а отец Христофор показав мне кивком на рыбака, который ждал осман в лодке, показал мне следом взглядом на сети в нашей лодке, и я понимающе кивнув, вернулся к привычной работе.

Через полчаса чиновник с сопровождающими вернулся, их провожал лично отец Филофей, и в руках у очень довольного турка был увесистый мешочек явно с монетами.

По мне он скользнул лишь мимолётным взглядом, видя как я расправляю сети на просушку и сказал отцу Филофею.

— Если кого ещё море к вам вынесет, тоже принимайте, вы же монахи, должны помогать страждущим.

— Мы хотели, как только заживут его раны, отпустить его с Богом, господин Челеби, — ответил тот.

— Э, нет, — тут же закачал тот головой, — я считаю, что он должен полностью прийти в себя, вспомнить кто он, и только после этого покинуть монастырь. Это понятно, тебя монах?

— Понятно, господин Челеби, — вздохнул отец Филофей.

— И приготовь на две акче налога больше и в следующий месяц, за этого вашего трудника, — довольно кивнул тот, отворачиваясь и возвращаясь к ожидавшей их лодке.

Отец Филофей подождал, когда парус станет маленьким и только после этого подошёл ко мне.

— Спасибо Ученик, — он очень серьёзно посмотрел на меня, — Мехмед Челеби не самый лучшей человек, что я встречал в жизни, но даже у него осторожность могла преобладать над жадностью, если бы ты дал ему причину усомниться в своей легенде.

— Я понимал, отче, что на кону, — кивнул я, — я могу убежать, гора Афон — нет.

Он подошёл и дотронулся до меня.

— Приходи вечером, как обычно, буду ждать тебя.

— Конечно отец Филофей, — кивнул я, — сегодня я хотел бы почитать житие Афанасия Афонского, что вы попросили для меня прислать из Великой Лавры.

— Они были рады твоему интересу, — улыбнулся он, — сказали, чтобы просил всё, что тебе о нём ещё интересно.

— До вечера, отче, — кивнул я и вернулся к сетям.