28 августа 1464 A. D., Салоники, Османская империя

Когда до нужного мне города остался час плавания, я приказал остановить галеру и собрать всех вместе. Не понимая происходящего, все настороженно собрались, привычно поделившись на две кучки — христиан и мусульман.

— Им, я обещал добраться до Салоников и отпустить, — показал я на пиратов, внимательно меня слушающих, — вам ничего. Так что, понимая, что бывшие рабы, да ещё и с деньгами в турецком порту слишком лакомая цель, я предлагаю вам сойти раньше, в небольшой деревне, где нет администрации и вы сможете подкупить небольшого чиновника, продолжив свой путь дальше. Что скажете?

— Мы уже думали об этом капитан, — с явным облегчением сказал мне лидер гребцов, — но боялись сказать вам, что скоро будет рыбацкая деревня, из которой у нас есть человек, он сможет сделать так, чтобы местные чиновники за бакшиш не задавали вопросы, откуда мы появились.

— Тогда так и сделаем, — решил я, несмотря на недовольство турок, которые поняли, что дальше мы пойдем очень медленно на парусе, поскольку лишимся гребцов.

Вскоре действительно показалась совсем крохотная деревня, где сновало от силы с десяток рыбацких лодок, которые сначала испугались появлению фусты, но её обводы и парус подсказали им, что это турки, которые не будут их грабить, на османской территории, так что высадив греков и попрощавшись с ними, мы отчалили, добравшись до Солонников не через час, а только к вечеру, поскольку ветер не был попутным.

Когда фуста с трудом пришвартовалась, поскольку почти всем пришлось сесть за вёсла и мне в том числе, то я, поднявшись со скамьи, и видя, как на меня устремились все взоры пиратов, демонстративно оббил руки от пыли и подошёл к борту, чтобы просто сойти на берег.

— Капитан! — догнал меня отчаянный крик.

— Ну чего ещё? — недовольно повернулся я на него.

— А корабль? — спросил меня кормчий.

— Так он же ваш, — удивился я, — я просто побыл немного вашим временным капитаном.

— Наш? — лицо кормчего вытянулось, впрочем, как и у остальных пиратов.

— В любом случае, мне он больше не нужен, — я пожал плечами и большим прыжком перепрыгнул на каменную пристань, едва не задавив портового служащего, который спешил подняться на борт явно знакомого ему корабля.

— Простите господин, очень писать хочу, — извинился и поклонился я ему.

Тот проводил меня широко раскрыв глаза, но я уже направился к десяткам кораблей и лодок, стоявшим тут же у пристаней, чтобы найти себе того, кто отвезёт меня поближе к Афону, но не к монастырским пристаням, поскольку когда он вернётся, его будут обязательно спрашивать, куда он меня довёз, а то, что турки будут знать, что я нахожусь там, мне совершенно было не нужно. По этой же причине я не планировал и заходить в османский город, поскольку понимал, что после того, что обо мне расскажут пираты, то у городской администрации будет очень много вопросов ко мне, так что самым верным решением было, как можно скорее свалить отсюда, добраться до одного из небольших прибрежных поселений, там взяв ночью в одной из деревень рыбацкую лодку, оставив вместо неё свой кошель с оставшимися в нём двумя десятками сольдо. По моим прикидкам, этого было более чем достаточно, чтобы выкупить такую лодку, так что совесть моя оставалась совершенно чиста, я ведь не обворовывал бедного рыбака, а просто был, так сказать, его тайным покупателем.

Я улыбнулся собственной шутке и продолжил думать дальше.

«И уже потом на этой лодке доберусь до монастырских земель, поскольку сейчас время и скрытность для меня стоили гораздо дороже серебра и золота».

* * *

29 августа 1464 A. D., полуостров Афон, Османская империя

Монастырская пристань, пустая и серая была укрыта туманом, так что я едва не проплыл мимо, но вовремя увидел огонь в одном из окон монастыря и повернул румпель старой лодочки, чтобы уже вскоре она уткнулась носом в мелководье у берега. Мне оставалось только спрыгнуть, целиком намокнув в воде, развернуть её и закрепив руль, отправить в море, скрывая все свои следы, которые вели меня сюда.

Когда последний предмет, связывающий меня с миром, где я жил раньше скрылся вдали, а я немного обсох, то поднялся по каменной тропе от пристани и вскоре оказался перед высокими каменными стенами монастыря. Над ними возвышались квадратные башни, а правее, куда вела утоптанная тропинка, виднелись тяжёлые деревянные ворота, окованные железом. Я знал, что на полуострове Афон есть много монастырей, но не знал, какие именно, так что просто пришёл к первому, который увидел.

Подойдя к воротам, я заметил и калитку в них, а также небольшое бронзовое кольцо, затёртое человеческими ладонями до той степени, что метал уже не темнел, а был светлым и ярким. Протянув руку, я с силой ударил им три раза, по небольшой бронзовой площадке под ним. Удары получились неожиданно настолько концентрированные и сильные, что ворота загудели целиком.

— Простите! — крикнул я, — я не хотел! Есть кто живой?

Минут пять ничего не происходило, затем маленькое смотровое окошечко отодвинулось и тихий голос на греческом спросил.

— Кто ты и что тебе нужно в монастыре Дохиар?

— Моё имя сейчас лучше не произносить вслух, так что называйте меня просто Учеником, — с лёгкой улыбкой ответил я на нём же, — что же касается нужды, что привела меня к вам, то я пришёл учиться изографии.

За воротами послышался шум и уже другой голос поинтересовался у меня.

— Назови имя своего учителя, Ученик.

— Кардинал Виссарион Никейский.

Почти сразу стали отодвигаться засовы и вскоре калитка отворилась, открыв мне двух старцев в чёрных одеждах и чёрных круглых шапочках.

— Проходи Ученик, — сказал мне один из них, — тебе здесь рады.

— Спасибо отче, — поклонился я и перекрестившись, перешагнул через калитку внутрь.

Она сразу за мной закрылась, и мы пошли внутрь, я с интересом оглядывался по сторонам, начиная понимать, что внешняя крепость стен, изнутри выглядит куда как печальнее. Всё кругом было либо разрушено, либо обросло кустарником, либо заброшено.

Даже когда мы шли внутри по каменным коридорам, я видел, что большинство келий пусты, двери были открыты, а внутри не было ничего, только голые стены. Ну и, пожалуй, только кошки, коих тут я увидел целых три, худых и очень тощих, которые настороженно прижимая уши, шипели на меня, когда я проходил мимо.

Монахи привели меня в небольшую, очень холодную комнату, но в которой хотя бы была кровать, стол и стул, а также крест на стене и икона Богоматери.

— Дрова тебе придётся нарубить и натаскать самому, Ученик, — старик показал мне на келью, — тоже, касается еды. Я позже покажу тебе, где находится наша кладовая, но готовить тебе придётся самому. В монастыре почти не осталось братии, только десять старцев, погруженных в молитву.

— Спасибо отче, меня это устраивает, — поклонился я, — покажете мне, где их рубят?

Он показал рукой вниз.

— Ты увидишь, а мне нужно доложить о твоём прибытии игумену.

— Спасибо, что сразу пустили, а то я весь вымок и мне надо обсохнуть, чтобы не заболеть, — поклонился я ему ещё раз.

— И ещё, — он показал на мой пояс с мечом и кинжалом, — это положи в кладовой, негоже расхаживать с оружием по Священной горе Афон.

— Всё сделаю, отче, — тут же согласился я, снимая с себя оружие, под его спокойным взглядом.

Он кивнул и оставил меня одного.

Отнеся меч с кинжалом в кладовую, я отправился вниз и действительно нашёл тупой топор и дорогу ведущую в рощу, где были оливковые деревья с ещё зелёными плодами и старые поваленные стволы. Начал я с заточки топора, благо точильный камень у меня был свой, после чего мне пришлось поправить дровницу, как смог, чтобы дрова там сохли, если пойдёт дождь, и только после этого приступить к тасканию деревьев и разрубанию их на чурки, под размер камина, какой был в моей келье, не сильно крупные, но и не сильно мелкие.

Было, конечно, странно, что я так старался сюда попасть, учиться изографии, а занимаюсь рубкой дров, хотя, смотря по сторонам и в утреннем солнце уже хорошо видя, что меня окружает, складывалось впечатление, что обитель переживает тяжёлые времена. Ни одного послушника, ни одного трудника, лишь монахи и старцы, и то в очень небольшом количестве.

От однотипной и простой работы, я как-то даже отключился от реальности: притащил дерево, отрубил сучья, разрубил на чурки, поколол чурки и так раз за разом.

— Выпей воды, отрок, — услышал я голос, и вздрогнув опустил топор, повернувшись на голос.

Позади меня стоял очень старый монах, держа в руке глиняную чашку с водой.

— Спасибо отче, — я отложил топор и с поклоном принял у него воду. Она была очень холодной, но невероятно вкусной, у меня от её холода даже на мгновение свело зубы.

— Спасибо, очень вкусная, — вернул я ему пустую чашу.

— Мы ждали учёного, — улыбнулся он, рассматривая мой голый торс, украшенный как старыми, так и новыми шрамами и ещё не зажившими ранами от моего последнего сражения с пиратами, — но не воина.

— Приходится совмещать отче, — развёл я руки в стороны, — поэтому одной рукой я отнимаю жизни, второй жертвую на церкви и спасаю людей из османского плена.

Старик задумчиво посмотрел на меня.

— Ты тот… — запнулся он, подбирая нужное слово, — человек, о котором писал Виссарион?

— Если кардинал Виссарион писал вам о молодом латинянине, который прислал деньги на монастыри, то да, это я, — кивнул я и добавил, — он рассказал мне, какие тяготы испытывают его единоверцы под гнётом осман, я не смог остаться равнодушным.

— Я игумен монастыря Дохиар, отец Феоктист, — представился он, — а ты просто трудник без имени и прошлого. Тебя вынесло море, что объяснит твои раны, мы дали тебе кров и еду. Ты ничего не помнишь, не знаешь кто ты и куда идти дальше.

— Я понял, отец Феоктист, — кивнул я, — османы часто тут бывают?

— Сборщики налогов, пираты, которые ещё думают, что у нас есть чем поживиться, — вздохнул он, — так что спрячь подальше свой меч, если не хочешь навлечь на нас беду и на все вопросы, отвечай только одно — «я не помню».

— А если вам будет грозить опасность? — удивился я, — я что, не могу защитить вас?

— Нас защищает Бог, — ответил он, и перекрестился на православный манер, — а обнажив оружие в монастыре, ты привлечёшь внимание властей, с соответствующими последствиями.

Я поджал губы.

— Хорошо, я понял, отец Феоктист, — нехотя ответил я.

— Игумены других монастырей захотят тебя увидеть, прежде чем принять решение о твоём ученичестве, — продолжил он, — не навреди себя, необдуманными поступками.

— Я, постараюсь, отче, — вздохнул я.

Он тепло мне улыбнулся.

— Я вижу огонь твоей юности и веры, он обжигает меня даже, когда я просто стою рядом с тобой, но Ученик, прошу тебя, здесь время течёт по-другому, мы принадлежим Господу и тебе нужно будет научиться терпению и смирению.

— Это будет весьма непросто сделать, отче, — я покачал головой, — поскольку я пытался другой одеждой скрыть себя, но внезапно оказалось, что сменить одежду можно, а спрятать себя под ней нельзя.

Он снова улыбнулся и показал на почти полный дровяник.

— На пару дней нам хватит дров, пойдем я провожу тебя, покажу кладовку и продукты, свари себе еду.

— Может быть мне лучше тогда сварить на всех, если заводить печь? — поинтересовался я у него, — другой инок сказал, что вы готовите каждый себе, а это не очень рационально.

Отец Феоктист тихо рассмеялся.

— Теперь я лучше понимаю смысл твоих слов о том, что спрятать себя под другой одеждой очень сложно, — старик кивнул, — приготовь еду на всех, только пожалуйста не горелое и не пересолёное.

— Постараюсь, — улыбнулся я ему в ответ, и он провёл меня в кладовку, где находилось ещё несколько кошек, и куча дохлых крыс, которых я конечно же сразу выкинул, поморщившись от стоявшего тут запаха.

— Вы не против, если я приберусь здесь и проветрю? — спросил я у сопровождающего, на что тот показал на монастырь и тихо сказал.

— Делай то, к чему ведёт тебя сердце и Господь, чадо, никто тебе не скажет плохого слова.

— Хорошо, спасибо отче, — поблагодарил его я и пошёл наверх, чтобы надеть дублет, который уже высох, и растопить камин, чтобы просушить комнату. Да, на дворе сияло солнце, но вот что-то пока камни оно плохо прогревало и в келье для меня было слишком сыро.

* * *

Два старца задумчиво смотрели, как сгусток энергии таскал вещи на просушку, затем выносил ящики с продуктами, связки сухарей, при этом успевая ещё ругаться с кошками, которые сопровождали его, шипя на него за то, что он покусился на их обитель, потом вытряхивал половики, некоторые сразу выбрасывая и затем стал затаскивать дрова, чтобы просушить погреб, после чего надышавшись там дыма, выбежал кашлять и отдышаться.

— Интересно, он спалит нам монастырь или нет? — задумчиво поинтересовался первый старец.

— Меня больше беспокоит, что он не похож на того человека. про которого нам говорили, — покачал головой второй, — хотя отец Феоктист подтвердил, что это он и есть.

— Да нет, — первый не согласился с ним, — как раз таки именно этот человек полностью подходит под описание. Игумен заговорил с ним на старом книжном греческом и тот даже не понял, как сам на него переключился. Он и правда ученик Виссариона.

— Господь молю, — вздохнул второй, видя, как сгусток энергии стал затаскивать всё обратно, откусывая большой кусок сухаря прямо со связки и подманивая им кошек, резко им заинтересовавшимися, — дай нам всем сил и терпения.