Если мы с вами проснемся утром после концерта, зная, что нас там не было, мы будем жалеть об этом до конца дней.

(из к /ф «Bohemian Rhapsody»)

29–30 сентября 2025, Нижний Новгород

Самый лучший концерт в моей жизни начался утром, с посадки в винтокрылую машину в Кремле, и, закономерно, подходил к концу. Самая суетная — организационная его часть осталась позади, теперь нас ждёт отдыхательная. Самое приятное во всём этом движе. Но сначала небольшая корректировка планов на завтра.

— Нет, Алин. С утра прилететь не сможем. Ты видела в новостях, какой тут трындец — вот это всё разгребаем.

— Видела. Вся страна увидела. — Троекурова тяжело вздохнула и помолчала. — Саш, уж очень хотелось, чтобы вы присутствовали!

— Прости.

Пауза. И как вариант:

— Может договоримся и перенесём время регистрации? У нас начало в десять, попросим передвинуть на одиннадцать? Плюс венчание — ещё час, и… Может хотя бы на венчание успеете?

— Алин, «вертушка» до Москвы летит примерно два двадцать, — пояснил я. — Даже чтобы успеть к одиннадцати, даже если будем десантироваться прямо возле храма, что вряд ли — там же всякие провода и прочие препятствия, и только если диспетчер посадку разрешит… Даже так надо вылетать не позднее девяти утра. А мы не успеем. У нас с утра казнь и пресс-конференция.

— Казнь? — всполошилась собеседница.

— Постановочная, — пояснил я. — Педагогическая. По просьбе местной воеводы, кстати. Но тем не менее казнь. В новостях всё увидишь.

— А-а-а-а… Ну, тогда ладно. — Снова вздох.

— Давай лучше будем плыть по течению, как на байдарке, и рулить от берега по ходу движения? — предложил я самый разумный выход. — Спешить не станем, пытаться заскочить в уходящий вагон — это и в вагон не попасть, и посмешищем себя выставить. Прилетим позже, но спокойно, без напрягов, сразу к банкетной части, где вас и поздравим. Места для нас зарезервируйте, не забудьте.

— Забыть? За вас? Скажешь тоже! — показная обида.

— Где, кстати, будет проходить банкет?

— В Измайловском.

Пауза, осмысление.

— Алин, по мне мало заметно, ибо я всеми силами стараюсь не демонстрировать этого, но тем не менее это так — я потерял память. И понятия не имею, о чём ты. Измайловский это парк? Ресторан? Дворец спорта? Стадион? О чём речь?

— Дворец торжеств, — пояснила она. — Как раз на случай подобных мероприятий, специализированное место. Свадьбы, юбилеи — организация мероприятий от сотни до пары тысяч человек, причём и кухня, и подбор официантов, и интерьер — всё по высшему разряду, для боярского сословия. У нас дом большой, но кроме семьи, триста пятьдесят человек приглашённых — все не поместимся.

— Да, понимаю, не так и много, — сама для себя воскликнула она, словно оправдываясь, хотя я её ни в чём не обвинял. — Но у нас и род так себе, с думными князьями не сравнить. Потому небольшой, но отдельный двухэтажный павильон Измайловского наш, до утра.

— Триста пятьдесят человек! — Я мысленно присвистнул, но с другой стороны хоть и маленький род, небогатый по меркам московских топеров, но они всё же бояре, владеющие шахтами, ГОКом и рыбоперерабатывающим заводом. И это только то, что я знаю, о чём мне говорили в лицо, а знаю я точно не всё. Так что может быть не так и много это.

— Солидно, — похвалил я. — И да, столько ни один дом не выдержит, правильное решение.

— Это, Саш… — продолжила Алинка. — В общем, мы не знали, как поступить, потому я приняла решение пригласить вообще всех, кто был в клубе у Сусловой. Включая мещан. Мещане будут сидеть за дальним столиком ближе к выходу, чтобы никого не смущать; гости дворянского и боярского сословия — за средним столиком; твоя официальная девушка Аня, а ещё Варя, Даша с братом и Гена с сёстрами — за первым. Извини, но Суслову посадим с другими боярами — невместно. Да, вы как бы встречаетесь, но для всех это просто твоя случайная связь — чтобы не раздражать и нервировать лишний раз народ, тем более с их родовой репутацией. Ну, а вы с Марьей — за нашим столом, сразу после наших с Никитой родителей. Нормально?

— Да, пойдёт. — Я кивнул, хотя она этого и не увидит. Нормальная раскладка, всех по сословиям. И что Суслика не выделяют — это замечательно, и надо сказать спасибо, что не задвигают. Обидеться за такую рассадку, что тебя не туда поместили, куда ты хочешь, может исключительно попаданец, вроде меня. Для местных сословность в крови. Так что с рацпредложениями вроде: «А давайте всей компанией дружно вместе сядем» на каком-нибудь мероприятии в будущем лучше не лезть. Не поймут.

— Единственные, кого не пригласила, это твои Зайки, — продолжила она. — Ты ж их так назвал? Теперь их все, вся наша тогдашняя компания так называет. На их маму вышла, пригласительные передала, но она сказала, что девочки не смогут, и она даже просить за них не рискнёт.

— И правильно сделает, — хмыкнул я. — Заек я сам попробовал «отмазать». В субботу тётьЛиде звонил. Но она упёрлась: «корпус — режимный объект, а не проходной двор». И она права на самом деле. Так что всё хорошо, я, когда буду говорить, просто передам вам от них поздравление. Нормально?

— Хорошо, Саш. — Троекурова на том конце снова глубоко вздохнула. — Ладно, давай плыть по течению, раз так получается. Будем ждать вас сразу на банкет.

— Нас трое! Не забывай! Ксёныш тоже будет.

— Да-да, конечно! Как можно забыть главную женщину твоей жизни? — Смех.

Меня аж передёрнуло! Но с другой стороны, мелкая сама об этом эпитете в клубе всем рассказала. Ага, сидя на моей шее. Народ просто запомнил, и теперь будет прикалываться. А я в общем-то не так, чтобы и злюсь, просто что-то глубоко внутри коробит, что это слишком личное, не для всех. Но раз ящик Пандоры открыт — играем с тем, что на руках.

А вот, наконец, и она, родимая. Гитара. Пока я звонил Троекуровой, уточнял насчёт нашего прилёта с корабля на бал (с вертолёта на свадьбу, самая прямая аналогия, без иносказаний), Маша собрала детвору, кто хотел, дескать, «мой брат Саша взял с собой инструмент — играть будет». И когда я вошёл в ту самую комнату, то ли игровой её надо называть, то ли гостиной, там меня ждал гвалт из более чем сотни ребятни, рассевшейся прямо на полу, а также на лавках и стульях вдоль стен — кому-то и сидячих мест хватило, ожидающих представление от вашего покорного слуги.

Прошёлся в конец помещения, примостил попец на стоящий рядом в углу столик, на котором были разложены какие-то бумажные игры, сходу не вник, что конкретно. Поставил рядом стул, на который взгромоздил ногу. Перехватил старушку в рабочее положение, поставив её на колено. Провёл по струнам, проверяя настройку. Держит! Ну что, начнём, пожалуй. Громко, перебивая лёгкий гвалт, произнёс:

— Всем привет!

Громкость шума с моим приходом стала тише, а теперь ушла в фон — дети слушали, внимали. Наверное, я первый человек в их жизни, который будет играть для них. Для НИХ, а не просто так. Ибо они тут даром никому не нужны — удивлюсь, если сюда заезжали хоть какие-то артисты, да хотя бы муниципальный кукольный театр… Ну, может разве только он. Нянечки-воспетки, кто не за деньги здесь, а по велению души, делают жизнь воспитанников немножечко лучше, не такой беспросветной, но они не боги.

— Меня попросили немного пограть для вас, — продолжил я знакомство с аудиторией. Моей первой аудиторией как в том, так и в этом мире, между прочим! — И, если честно, я знаю не так много песен. Во всяком случае, детских — вообще почти не знаю. Так что сильно не бейте.

Ждал смешков, но их не последовало.

— Первая песня об ожидании чуда. — Мягко провёл по струнам — для затравки. — Мы все ждём чуда, вы — одного, я — другого, кто-то за забором — третьего. И я верю, что кто-то, кто верит в оное чудо искренне, обязательно его дождётся.

Поехали. Мягкий перебор вступления, и:

— Медленно минуты уплывают вдаль. Встречи с ними ты уже не жди. И хотя мне прошлого немного жаль, лучшее, конечно, впереди.…

Для начала прогнал то, что играл в «Перекрёстке», на дне рождения Сусловой. Затем всё детское, что знал/помнил Альтер-эго, вроде «Дождика босиком» из Кота Леопольда. Песен в базе данных под этой черепной коробкой оказалось до обидного мало. После чего… Впал в ступрор.

Глаза. Десятки глаз! Сотни — народу, пока играл, ещё прибыло. Подвезли даже тех, кто в каталках, у кого двигательные проблемы. И с физическими увечьями. Меня слушали все, и все ВНИМАЛИ, также, как и я, получая первый в своей жизни опыт вот такого одностороннего, но общения с заезжим артистом. И глядя в эти глаза, сердце защемило. Ибо как так может быть, чтобы дети были никому не нужными? Да, я «снизошёл», развлекаю, это гут! Но с другой стороны именно сейчас некоторые, самые умные из них, поймут своё реальное место в жизни. Я как то контрастное вещество для томографа, которое показывает им их истинное положение. Да, совершаю хороший поступок, где-то даже подвиг, но как при этом уроню их самооценку? Ибо они точно будут знать, что больше такого, как я, не сделает НИКТО! Оно и я-то здесь совершенно случайно…

Я — инопланетянин для них! Что-то сродни зелёного человечка из фантастической сказки, и такой же нереальный. А жизнь за окном завтра, с моим исчезновением, никуда не денется. И как бы я ни хотел помочь, спасти всех просто не получится. И от этих мыслей в голове стало как-то горько и обидно, аж глаза защипало. А потому не удивился, когда в груди зажёгся пожар — злость на этот грёбанный мир, в котором ангелочки вырастают непонятно кем! Нелюбимые, какую любовь они подарят своим детям? И я ударил по струнам злым боем, а слова сами понеслись на волю:

Вместо тепла зелень стекла,

Вместо огня дым.

Из сетки календаря выхвачен день.

Красное солнце сгорает дотла,

День догорает с ним.

На пылающий город падает тень.

Перемен требуют наши сердца!

Перемен требуют наши глаза!

В нашем смехе и в наших слезах

И в пульсации вен

Перемен!

Мы ждем перемен… (1)

Цой зашёл. И народ как-то повеселел от исполнения с такими горячими эмоциями, детвора вытягивала шеи, разглядывала меня, как какое-то чудо.

— Ребята, я не смогу помочь всем, — поделился я наболевшим. — Я человек, не бог, и не всемогущ. Но обещаю, сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь как можно большему числу из вас! Сделаю всё возможное, чтобы помочь как можно большему числу тех, кто находится и в других приютах, всей нашей страны! Это непросто, но обещаю — буду стараться!

И следующая песня, тоже без участия мозга — сама всплыла, и пальцы сами собой встали на лады. Вступление, и:

Теплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног.

Звездная пыль — на сапогах.

Мягкое кресло, клетчатый плед,

Не нажатый вовремя курок.

Солнечный день — в ослепительных снах.

Группа крови — на рукаве,

Мой порядковый номер — на рукаве,

Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:

Не остаться в этой траве,

Не остаться в этой траве.

Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!(2)

— Это песня о борьбе, — поясни я, выдержав паузу после окончания. — Каждый из нас, человеков, боец, каждому нужно сражаться за то, что тебе дорого, но не все мы поставлены в одинаковые условия. И там, где комнатные мальчики и девочки получают всё на блюде, нужно всего лишь оторвать жопу от дивана, то таким, как вы, приходится выживать, рубиться насмерть, и иногда это не фигура речи. И, ребят, я желаю вам стойкости — не опускать руки! И удачи. Из таких, как вы, получаются лучшие бойцы, которым покоряется весь мир… Если они не опустят руки, разумеется.

Посмотрел поверх голов — кажется, меня снимали. «Русь» притащили сюда камеру и «делали концерт», правда, не ходили с оной туда-сюда, снимали с двух точек (у них всего две камеры с собой), но снимали же! А я за невидимым, но отчётливо ощущавшимся эмоциональным фоном аудитории даже не заметил этого. Да и плевать — пусть пишут! Пальцы снова пошли на перебор проигрыша, и, чувствую, это заслуга Альтер-эго, он у себя пытался играть все эти вещи, так что рука у меня поставлена, хотя исполняю их впервые. Затем бой собственно первого куплета:

Покажи мне людей, уверенных в завтрашнем дне,

Нарисуй мне портреты погибших на этом пути.

Покажи мне того, кто выжил один из полка,

Но кто-то должен стать дверью,

А кто-то замком, а кто-то ключом от замка.

Земля. Небо.

Между Землей и Небом — Война!

И где бы ты не был,

Что б ты не делал —

Между Землей и Небом — Война! (3)

— Прежде, чем начинать следующую песню, — снова выждал я паузу, давая предыдущей песне «прогрузиться» в головах маленьких зрителей, — нужно немного пояснить, о чём она. Ибо не то, что дети — далеко не все взрослые понимают это. Эта песня о том, что ничего в жизни не даётся просто так. И иногда чтобы получить что-то значительное, нам нужно рискнуть, и чем больше награда — тем выше риск. Да, иногда риск бывает запредельный, но тот, кто не готов рисковать — ничего и не получает. Вы кто-то скоро, кто-то чуть позже, станете взрослыми, выпуститесь отсюда, начнёте полноценную полную опасностей и лишений жизнь, на которой никто о вас не позаботится. И проблема выбора, рисковать или нет, по какой дороге идти, встанет перед каждым. И я хочу пожелать вам, чтобы ваш выбор был… Разумен и оправдан.

И снова пальцы начинают перебор. Здесь он красивый, и мелодия — шикарная, «акустическая». Ранний «Наутилус» вообще тема! Не то, что поздний, к которому так и хочется применить термин «зажрались». Ага, Славик как раз и зажрался. Вот прям в этот момент в мозгу отщёлкнуло, что Альтер-эго не просто любил эту песню, но, разучивая, как её играть, смотрел видео с нею разных лет. И на концерте в девяносто первом песня звучит… Искренне. От души. Тогда как в нулевых, и позже на «Нашествии» на записи он просто говорит слова под музыку.

С причала рыбачил апостол Андрей,

А Спаситель ходил по воде.

И Андрей доставал из воды пескарей,

А Спаситель — погибших людей…(4)

(1), (2), (3) «Кино» — «Перемен», «Группа крови», «Война»

(4) «Наутилус Помпилиус — 'Прогулки по воде»

* * *

Как много, оказывается, знал Альтер-эго! Кроме Цоя и «Наутилуса» я познакомился сам и познакомил ребят с такими командами, как «Чайф», «Пикник», «Смысловые галлюцинации». И даже Розенбаума вспомнил! Его «Утки» оказались очень простой и понятной песней для восприятия местным контингентом. А на закуску, когда закончились идеи и перестало «торкать», двинулся по инструменталке — «Лунная соната» Бетховена, а после «Шторм», как Вивальди, так и Блэкморовских, на ночь глядя вспомненных Ночей. Дуэт Ричи и Кэндис в ранних альбомах тоже много хорошего о себе оставил, и испанское фламенко так и вихрилось под потолком гостиной-игровой Предпоследнего приюта. А после ещё несколько темочек как классики, так и поделки британцев.

Наконец, в один момент глаза сами посмотрели на часы, ибо понял, что передо мной слишком много зевающих мордашек. Всё хорошее подходит к концу — заканчивается и мой Самый Лучший Концерт, с самым благодарным зрителем. Нянечки-воспетки не дёргают, ибо во-первых, принц (мало ли, только тронь, фиг знает что будет), во-вторых, все понимали, что такой финт, как концерт, в их заведении для воспитанников если и будет, то очень не скоро (даже без учёта статуса исполняющего), а в-третьих, им самим нравилось, сами балдели. Но так или иначе, все, баста карапузики, одиннадцатый час, и пора прекращать балаган.

— Последняя песня! — воскликнул я, и в ответ раздалось недовольное:

— У-у-у-у-у-у!

— А-а-а-а-а-а-а!

— О-о-о-о-о-о-о-о!

Послышались выкрики, уговаривающие «ещё чуточку», но я был непреклонен. И получил в награду одобрительные моськи воспитателей, видимо, мысленно уже давно плюнувших, что сегодня режим будет нарушен, продолжил:

— Это не просто песня. А, я надеюсь, она станет в будущем гимном нашей Земной космонавтики. — Непроизвольно встретился глазами со стоящей вдали у стены Тулиной. Вспомнил разговор с нею и её неверие, что на ракетах высотой с дом можно летать. — То есть гимном тех сильных и смелых отважных людей, которые, конечно, не прямо завтра, но в обозримом времени будут летать на Земную орбиту, осваивать для нас Солнечную систему. Она о том, что как бы ни был прекрасен космос, как бы ни было здорово там, откуда руками можно потрогать звёзды, нет ничего лучше нашей доброй старушки Земли, и нет ничего прекраснее красот родной знакомой с детства природы.

И снова пальцы сами ищут мотив, как играть. Теперь сложнее — эту песню Альтер-эго исполнять не пытался. Но я ж гений или где? Справлюсь. Вот, вроде нащупал — процесс пошёл! В общем-то всё, что я тут воспроизвёл, и рядом не стоит с оригиналами — это просто «босяцкий» подбор для игры вечером на лавочке. Но именно сегодня ничего другого и не требуется. Вот оно! Точно, поймал! Всё, ухожу на проигрыш, и начинаю:

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе,

Земля в иллюминаторе видна…

Как сын грустит о матери,

Как сын грустит о матери,

Грустим мы о Земле — она одна…(5)

(5) «Земляне» — «Трава у дома»

* * *

Время было почти двенадцать, основная часть детворы была разогнана по спальным, но нам с Машей пока не до сна.

— … Вот так всё было, дали на «лапу» — только тогда исправник отстала, — закончил короткий, но грустный рассказ Аристарх Иванович. Женщина, которую мне представили как «Людку», барышня почти тридцати лет, тискала и сжимала Шустрого, словно боясь отпустить. Её младшая сестра Марина и две жены старосты общались с тремя девочками из свиты Сани, и, судя по лицам и темпу общения, стороны остались друг другом довольны.

— Тяжело это всё, — покачала головой Маша. — Надо же, тут не знаешь, куда детей запихнуть, где взять им любящие семьи… А здесь и семьи есть, и не бедствуют вроде, а… — Вздохнула.

— Угу, чуть в круиз по Золотому кольцу Сибири не отправились за свою любовь, — поддержал я. — Ма-аш…

Мы встретились взглядами, и она поняла, что я хотел сказать. Она — девочка, а девочки главнее мужчин. А значит теперь ей придётся вручную тащить этот воз, помогая организационно там, где людям требуется помощь. Тем, у кого есть любовь, кто хочет ею поделиться, но не дают. Я не смогу — не потяну. Ибо буду занят другими проектами… Да и мне из этой страны валить скоро, а значит какой смысл? Она всё поняла, кивнула — то есть будет трепыхаться.

Сам Шустрый пытался выглядеть эдаким крутым мэном и мачо, которому море по колено, но я видел и его влажные глаза, и стеснение, и что он вот-вот, за малым не расплакался от бури эмоций. Да, девчонок своих бросать не хочет, но безумно рад, что о нём не забыли, и хотел бы вернуться в деревню.

— Сколько хоть их там? — тяжело, но с облегчением вздохнул староста, умиляясь от вида сдерживающего себя Санька.

Я пожал плечами:

— Примерно дюжина. Точно не знаю. Это ж дети, компания. Насколько кто близок, кто будет готов пойти за ним в неизвестность? А кто-то может не захотеть. А кого-то они сами не позовут с собой. Давайте с утра этот вопрос с ними сами решите, и передадите список. Её высочество, — кивок на сестру, — с вами свяжется, уточнит данные, прежде, чем запускать процесс. А лучше подождите до утра, завтра тут будет воевода — её озадачим. Пусть отрабатывает, раз её подчинённые накосячили, а она не уследила.

— Прям воевода… — нахмурился староста, но быстро подобрался. — Да, конечно, ваши высочества…

— Но я всё равно с вами связь держать буду, — проговорила Маша.

— Если дюжину… Дюжину сможем. Я себе кого-то возьму — мои дочки уже своих рожают, воспитают, обучат. Да и по соседям… — Снова тяжёлый вздох. — Но весь приют, разумеется, не потянем. У нас дружная деревня, но не до такой степени.

— А всех вам и не отдадут, — довольно усмехнулся я. — Ладно, вы где ночевать будете? Попросить кастеляншу, чтобы нашла вам уголок, куда приткнуться? Или в город поедете — в гостиную? Завтра часам к девяти надо быть здесь — как раз и воевода приедет.

— Ну, чего детей стеснять? В гостиницу поедем. Нижний знаю, пять лет тут служил — место найдём. Так точно, понял, к девяти будем. Людк, Марин, бабоньки, пойдёмте. Царевичи нас пока отпускают — дитяткам спать пора. Утром увидитесь.

В общем, гости уехали. Вызов такси мы взяли на себя, через радиосвязь вызвали аж две машины — впятером в одну не влезут. Всё, этот долг можно закрывать, что мог — сделал. Деревенские готовы взять к себе всю коллегию Шустрого, дюжину или сколько там детей-инвалидов с физическими увечьями, и быстро оформить им все разрешения поможет Машка.

— Царевич… Это, Саш… Чел… Короче, спасибо тебе. — Шустрый шмыгнул носом. Я раскрыл объятия, и он не выдержал, подался вперёд и обнял меня. И только тут, с уходом будущих опекунов, его накрыло — разревелся. Не в голос, тихо, но затрясся от рыданий.

— Мне что-то в глаз попало… — пробормотал парнишка.

— Ага, соринка. Бывает, — похлопал его по спине я. И улыбнулся стоящим за его спиной его девчонкам. Те засмущались, но были слишком огорошены и растеряны, чтобы что-то сказать.

Потом мы спустились на лётное поле, оно же игровая зона, добрались до нашего «блатного» вертолёта, забрались внутрь и задраили люк. Прежде, чем залезть, глянул на одно из окон второго этажа — там заседал рождённый вывертом больного мозга попаданца военно-полевой суд, о необходимости которого так долго говорили боль… То есть необходимость которого признали два взрослых наделённых властью человека, так что я, как Аля-Гайка, снимаю за него с себя всю ответственность.

— Прохладно, — прокомментировала Маша, ёжась. Разумеется — борт стоял с распахнутым люком, и печки внутри не предусмотрены.

— Не май месяц, — поддержал я.

— Я не хочу в кресле, — окинула она взглядом пассажирский салон «Сирина». — Лучше в проходе лягу.

— Ага, на коврике. Как собачка. — Тут в проходе ковровая дорожка.

— Сейчас — плевать! — пояснила она без эмоций. — Тут у девчонок в НЗ должны быть спальники. В спальнике и тепло, и… Горизонтально. Пусть коврик.

Девчонки-пилоты дрыхли в кабине. Причём именно дрыхли и ни от кого не скрывались, ничего не стеснялись. Да, боевая операция, но они — и тут белая кость, которую попробуй тронь — сто раз потом пожалеешь, что связался.

— А зачем им спальники в НЗ? — не понял я.

— А мало ли куда жизнь забросит? — пожала Маша плечами. — Сегодня на территории приюта на окраине большого города ночуют, а завтра вдруг будут в Мухосранье в чистом поле стоять кого-то ждать?

Она извлекла из выдвигающегося на себя, по типу крышки мусоропровода, отсека красиво сложенное нечто, похожее на брезент. Начала расправлять — и правда, похоже на кокон спального мешка.

— Дай и мне. Я тоже не хочу в кресле, — принял я решение.

— А сможешь в спальнике-то? — Маша удивилась и аж рот в изумлении раскрыла.

— Не попробую — не узнаю.

— Тогда держи. — Извлекла и протянула мне второй комплект.

Под потолком горел Машкин светлячок, и, чтоб ничего не спалить, она не делала его большим, так что ложились мы в потёмках. Но света хватило — как работает спальный мешок я не сразу, но понял. Снял пиджак, брюки и рубашку, оставшись в одних трусах, влез, застегнулся. Тут тепло внутри, пух — ляпота! В салоне температура почти такая же, как за бортом, а ночью в конце сентября в наших широтах холодно, но в таком красавце не замёрзну.

— Нормально. Сойдёт для начинающего, — похвалила сестрёнка. — Где-то учился? В смысле пробовал до этого? — Кивок вместо недосказанного «ТАМ».

— Не знаю, — покачал я головой. — Память молчит. Наверное, нет, инече бы так долго не возился. Песни, вон, знал как играть — и сразу «начисто» играл. А тут подбирал, как раскрыть, как расправить, как что. Ладно, падай давай. Вставать рано, завтра ещё и у Алинки свадьба — надо бодрыми быть.

Маша тоже разделась до трусов, положила свой мешок рядом с моим (когда лежишь вдвоём, проход «Сирина» оказывается совсем-совсем узким, нам еле-еле хватит) и быстро, за несколько секунд в него влезла. Сразу видно опыт, не то, что некоторые.

— Хочу тоже на сборы! — наиграно тяжко вздохнул я.

— Всё может быть, — отстранённо произнесла сестрёнка. Туда берут только одарённых, так что… — Спокойной ночи, Саш… — зевнула она и мгновенно отрубилась.