«Главная аксиома применимая к людям — все лгут. А переменная лишь одна — о чём. Стоит кому-то сказать, что он умирает, как человек мгновенно концентрируется на главном. И вы узнаете, что для него важно. Ради чего он готов умереть. И ради чего врал».

(из т/с «Доктор Хаус»)

Однажды Смерть спросила у жизни:

— Почему тебя любят больше, чем меня?

Жизнь ответила:

— Потому, что я — сладкая ложь. А ты — страшная правда.

(из Интернета)

Без Ольги внутрь Матросской Тишины нас не пустили. Впрочем, не пустили и кортеж Машки — обе её машины стояли у главного входа, и рядом с ними прохлаждалась одна из дружинниц. Вошли на КПП как все остальные посетители, но, слава богу, тут проблем не возникло — пропуска уже нас ждали. После чего другая из наших дружинниц из Машкиной группы проводила к корпусу смертников — специально стояла тут для этого. Местные не сопровождали, но этого и не потребовалось — тут всё так устроено, что куда-то не туда не свернёшь, куда не надо не пустят, развернут и укажут, в какую сторону тебе идти. Хорошо устроено!

Главный ритуальный зал. Что это он так называется, сказала боярыня Толстая, встретившая нас здесь. Также тут находилась и Маша, бросившаяся мне на шею:

— Саш, я думала вы всё, не успеете! Ты на время смотришь?

Ну да, до казни сорок пять минут… Уже тридцать пять. Задержался я. То с Вяземской демагогии разводил, то Юлика на понт брал, описывая ему Нью-Васюки, ибо на что-то меньшее, подозревал, он может и купится, но не с такой внутренней энергией.

— Александр, за мной! — скомандовала Людмила Анатольевна… И мы с нею, оставив Ксёныша Маше, пошли.

Теперь уже в сопровождении местных. Одна мадама брутальной комплекции довела нас до некого помещения, внутри которого её сменила другая мадама, точная копия, которая и провела по тёмным пыльным коридорам куда-то глубоко вниз, под землю. Не «свиданка», что-то другое. С мощными запорами и кремальерой на двери камеры, как в Лефортово. Ну, типа да, смертники же, им терять нечего.

— Тебя только за смертью посылать. Я же попросила в два уже быть здесь. Тут же всё поминутно расписано, — попеняла мне боярыня. — Хорошо, хоть Маша не подвела — привезла её дочку. Ответственная девочка. Будет Братиславской последняя радость в жизни — общение на прощание не положенные четверть часа, а в три раза больше. Но тебя это не извиняет.

Что на такое возразить я не знал, потому просто помолчал.

— Целитель с ними — на всякий случай, — просвещала боярыня. — Завещание она написала, последние письма и видеообращение ко взрослой дочери — написала, последнее её желание выполнили. Остался только ты, и без тебя, и ты это знаешь, не начнём.

Ну да, не начнём. Я же не просто так туда иду, а «за блокнотом». Опоздай я, боярыня и казнь вправе отменить. В смысле перенести, волей царицы, её полномочий для этого должно хватить. Ибо когда в деле глава государства, на процедуры и протоколы исполнения просто плевать; преступницу казнят сегодня не потому, что «суд решил», а исключительно по воле монарха. Так что воля боярыни и концертную деятельность прекратить и вернуть всё как было, но в этом случае попадос уже для меня, мама после такого залёта вашего покорного слугу за серьёзного человека долго воспринимать не будет. А я и правда, заговорив о космосе, как в родную стихию попал, и за время, действительно, забыл.

— Ваше высочество, техника безопасности, — начала что-то говорить сопровождающая мадама перед камерой, и являющейся нашей целью. — Внутри — осуждённая на смертную казнь преступница, которой терять нечего. Потому внутри строго соблюдать следующие…

Но боярыня пресекла, вскинув руку в останавливающем жесте:

— Он всё знает! Некогда. Открывай.

Надзиратель тяжко вздохнула, но склонилась к мысли, что в случае чего ответственность не её, и закрутила кремальеру против часовой, отворяя бронированную створку.

Вот я внутри. Допросная, только чуть другая, отличается от той, что в Лефортово. На стуле, одном из двух в помещении, сидит Братиславская старшая, на колене у неё — обнимающая её дочка, у обеих глаза на мокром месте, но плакать уже перестали — я ж к концовке пришёл. В ближнем углу стоит Алла и делает вид, что она — мебель.

— Свидание окончено, — объявила сопровождающая. — Посторонним покинуть камеру.

Анфиса Мариевна при этих словах всхлипнула, притянула девочку к себе и поцеловала в лоб.

— Ксюш, пора. Я очень люблю тебя. Всегда помни и знай, ты — самое светлое и лучшее, что у меня… Было. И я всегда буду рядом, маленьким невидимым облачком, всегда незримо поддержу тебя в трудную минуту.

— Ма-ам…

— Слушайся Александра Кар… — беглый взгляд на меня —.. Сашу. Да, котёнок, слушайся его, как старшего брата. Теперь за тебя отвечает он.

— И Маша, — пискнула мелкая.

— И Маша, — согласно кивнула женщина. Слушайся Сашу и Машу. Они теперь тебе будут как старшие брат и сестра. — Умоляющий взгляд на меня, но я и не думал на такое обижаться или протестовать.

— И Алла, — добавила мелкая.

— И Алла… — новый вздох нашей клиентки, на сей раз облегчённый. Если её кровиночка столько людей считает своими без кавычек — это хороший, просто отличный знак. Сама же Алла, стоявшая до этого в дальнем углу и вставшая рядом с нами, грустно заулыбалась.

— Мам, я не хочу, чтобы ты уходила… Не уходи, пожалуйста…

— Это не я решаю. Не могу, котёнок. Всё, мне пора. Я люблю тебя.

— Алл, ждите нас, мы скоро, — бросил я целительнице, которая в ответ скупо кивнула. Ни слова не произнесла — не то настроение.

— Не «нас», его! — поправила боярыня. — Я задержусь.

Целительница снова кивнула, и, взяв слабо сопротивляющуюся младшую Братиславскую за руку, повела прочь.

Плакала девочка тихо, но слёзы комом стояли в ушах и на душе, отчего сделалось дурно. Но роль доигрывать надо, и пусть лучше так, чем через десять лет она спросит, какого икса ей не дали проститься с мамой?

Мама же её после ухода и выхода из камеры надзирательницы, опустилась на стул и разрыдалась. Как-то успокаивать её не стал — а что скажу?

— С-спасибо, царевич! Дай бог тебе всего-всего, самого-самого!.. — пробормотала она сквозь мокроту. — Я ведь и не надеялась её увидеть. Вообще. И не знала, кто из нас быстрее там окажется, — палец в потолок. — Молилась, чтобы я. А оно… А ты…

— Так, молодые люди! — обратила на себя внимание Людмила Анатольевна. — У нас мало времени. — Подошла к столу, выставила на него некий прибор, электронную штуковину. — Камера проверена, Саш. — Это мне, не поворачивая головы. — «Жучков» нет. Находитесь под землёй, стены толстые, камень. Подслушать с помощью радиоэлектронных средств если и возможно, то только спецурой архиуровня, вряд ли такая сейчас тобой интересуется.

Я кивнул — намёк понял. От серьёзной конторы меры защиты не спасут, но от наших родных кланов — должно хватить.

— Это «трещётка», — пояснила она на установленный предмет. — Издаёт неприятные звуки, которые очень трудно записать на плёнку. Будет немного не комфортно разговаривать, но потерпите. Зато вас невозможно подслушать в акустическом диапазоне. — И включила эту штуку.

Бли-ин! Как по мозгам! Пик-пик-пик… А частота у прибора такая, что внутри уха режет. Как будто пенопласт скрипит. Не до такой степени, конечно, пенопласт всё же покруче, но конкуренция достойная. Ладно, пару минут потерплю — для дела же надо.

— Всё, я пошла. У вас десять минут — и так со свиданкой затянули, местные ругаются.

И ей, и нам было плевать на местных. Потерпят. Но такое — не вслух.

Боярыня вышла, с той стороны раздался скрип запирающей нас наедине кремальеры.

— Ц-царевич… С-саша… Александр… — попыталась что-то сказать мне Братиславская, но я поднял руку в останавливающем жесте.

— Анфиса, я сделал всё, что мог. Но я не всемогущ. Прости. Царица в нашем государстве всё же мама, как бы крут я ни был.

— Ты сделал куда больше, чем я надеялась в самых сладких снах, — покачала она головой. — А что царица не помиловала… А она и не должна была. — Пауза, и с жаром:

— Да, я дура. Ты и сам это понял. Отчаявшаяся дура. Но я действительно решилась на этот шаг, а значит нет мне прощения. В голове как туман был. И они ведь так сладко пели, дескать, я не при чём, я всего лишь отнесу «товар» из точки «А» в точку «Б». А те, кто его принимают — дуры набитые и сами себе козы. Вот как отрубило критическое мышление! Там, под Харбином — не отключало, а тут будто тумблером щёлкнули. — Тяжёлый вздох. — Я не знаю, к чему такие меры предосторожности, — кивок на прибор. — Что такого ты можешь мне сказать, чего самой про себя неизвестно? Но… Ты ведь не исполнить приговор пришёл, нет?

Ей было всё равно. Достану я сейчас шокер, жахну её, или вертухаи поведут на казнь — всё едино. Она себя списала и рыпаться не будет.

— Нет. Я пришёл у тебя кое-что взять. Кое-что, чего у тебя нет, но об этом никто не знает, — витиевато сформулировал я, ибо объяснять что-то человеку, которого через полчаса не станет, глупо. — И нет, тебе это ничего не стоит и на моём отношении к Ксюше не скажется. Я тебе торжественно обещаю, что буду участвовать в её взрослении. Если не найдём ей достойную маму — будет жить с нами, фрейлиной моей младшей сестры, и до её совершеннолетия… В общем… Буду помогать и всё делать. А там она вырастет и найдёт свой жизненный путь. Если надо — оплачу учёбу, и на приданное подкину.

Кивок Анфисы. Она мысленно и предполагала, что примерно так будет. Я читаюсь как раскрытая книга. И не скажу, что это плохо.

— Ваши игры, шпионство… — Нахмурилась. — Раз уж на меня можно повесить какие-то «косяки» — почему б и не повесить? — понимающий жест в сторону глушилки. — Мен не будет ни холодно, ни жарко.

— Спасибо! — искренне поблагодарил я, и только тут сам осознал, что чувствовал в её адрес от игры в «блокнот» неловкость.

— Саш… Ничего, что я так фамильярно? — посмотрела она мне в глаза.

— Сейчас — плевать, — хмыкнул я. — Тебе сейчас вообще всё можно.

— Это точно. — Грустный вздох. — Саш, я прожила плохую жизнь. И не спорь, всё же глазами видно. У меня казнь, похороны… А рядом ни одного знакомого лица, ни одного близкого или родного человека. В жизни я знала и считала не чужими множество людей, но никто из них не посчитал себя достаточно близким, чтоб проводить. Сейчас, глядя вокруг, понимаю, что жила как-то не правильно. Вела себя неправильно. Нельзя так жить. Совершенно чужие люди вытащили из лап костлявой дочку, пришли проводить ТУДА, а как бы близкие и друзья… Нельзя так жить, — повторилась она. — Саш, воспитай её так, чтобы она не совершила моей ошибки. Я не знаю как, но донеси до неё. Объясни.

— Мы в ответе за тех, кого приручаем, — блеснул я интеллектом, хотя здесь Антуана де Сент-Экзюпери не случилось, и про Маленького Принца никто не знает.

— Да. Ты ещё юн и молод, но на самом деле ты куда старше, чем кажешься. Потому и прошу: сделай так, чтобы она стала лучше меня. Объясни, как надо ценить людей, и как оценивать их правильно.

— Не обещаю, — покачал я головой, — ибо ты права, я слишком юн, и местами понятия не имею, как это сделать — различать людей. Сам страдаю. Но одно могу пообещать от чистого сердца — все силы для этого приложу.

— Спасибо.

Я подошёл к столу, взял в руки глушилку, осмотрел. Ага, всё просто, тумблер «вкл» и «выкл». Выключил, постучал по двери. Кремальера сразу заскрипела, и через полминуты внутрь вошли две охранницы и Людмила Анатольевна.

— Всё хорошо, Саш?

Только сейчас до меня дошло, что она оставила царевича, слабого мальчика, наедине с осуждённой, бывшей военной, умеющей убивать. А-а-а-а-а!!! Вот это у тётки нервы!

— Да. Всё отлично. Мы закончили.

* * *

— Нет, мальчик будет присутствовать. Это моё слово, и это слово царицы.

Да, меня пустили на казнь. Сам в шоке.

— Саш, ты хотел увидеть смерть. Мама против того, чтобы ты убивал, но я считаю, лично я, что если у человека появилась внутренняя потребность в рамках изучения мира посмотреть, как это выглядит — нужно дать ему такую возможность. Всё же от твоих решений будут зависеть миллионы жизней, а значит ты должен осознавать лежащий на тебе груз. И для начала увидеть, как это в единичном исполнении.

— Мне ничего не говорить маме? — нахмурился я, ибо как бы… Уже и не хотел ни убивать, ни присутствовать. Но сдать назад уже не мог. Не поймут-с.

— Она всё равно узнает, — усмехнулась боярыня Толстая. — Нет, говори. А перед нею я сама за себя отвечу. Просто скажи, хочешь или нет. А я накручу местных как надо.

— Хочу. В рамках познания мира. — Поёжился. Ибо смерть всегда смерть. Да, на конкретно этот процесс лишения жизни я повлиять не могу, он так и так произойдёт, но целенаправленно отвернуться и закрыть глаза: «Я в домике» — что может быть глупее? Лучше уж видеть и знать. Потом, значительно позже будет легче. Чай, не мальчик, и в ВДВ служил.

Помещение небольшое, метров тридцать на десять. В противоположном от нас конце сооружение выше человеческого роста, по сути рама, между которой… Косое лезвие. Мать его, гильотина! Самая банальная гильотина! В нашем мире не было Великой Французской Революции, а потому данное изобретение не относят на счёт французов; появилось оно повсеместно (все друг у друга идею «подрезали») и одновременно, веке в девятнадцатом, и служит для банальной цели — исполнения казней. Просто казней, а не МАССОВЫХ казней, как в мире Альтер-эго. Причём исключительно для дворян — простонародье почти везде вешают.

В помещении, кроме двух палачей в масках с прорезью для глаз, присутствовало пять человек; четыре дамы в возрасте, две из них в форме, и одна лет тридцать, не более, по виду — клерк при исполнении. Последняя сидела за столом и что-то писала, или заполняла, остальные стояли рядом кружочком и неторопливо общались.

Меня подвели к ним и по очереди представили каждую.

— Это… — имена прошли мимо моих ушей, не запомнил, — представитель дворянского собрания Москвы, — назвала мне первую тётку Людмила Анатольевна. — Её задача — следить, чтобы права преступницы не были нарушены.

— Она преступник, но она — дворянка? — понял я.

— Именно. — Названная представительница величественно кивнула.

— Это… — представила вторую женщину. — Нотариус.

— Нотариус?

— Требуется для фиксации смерти.

— Зачем? — не понял я, нотариус на это улыбнулась:

— Как правило, те, кого казнят, имеют какую-то собственность. И после их смерти наследники вступают в баталии за оную. Моя задача — предложить написать завещание перед казнью, а после — зафиксировать смерть, поставить подпись в протоколе, после чего и возникает право наследования. И да, Анфиса Мариевна продиктовала завещание, я оглашу его после казни в ритуальном зале. Почему — поймёте после оглашения.

На такое молча кивнул. Что тут скажешь, своеобразный мир, своеобразные законы, но смерть и в мире Альтер-эго фиксируется соответствующими подписями соответствующих людей. А как иначе?

— Это… начальник смены изолятора, — представила третью женщину. — А это… комиссия по надзору за исполнением наказаний.

— У нас и такая есть?

— А как ей не быть? — усмехнулась последняя названная. — Александр Карлович, знали бы вы сколько совершается преступлений на почве… Попыток осуждённых из представителей сильных мира сего избежать справедливого наказания. Или хотя бы уменьшить лично для себя степень его воздействия. Без нас — никуда.

— Понимаю. — Это да, по здравому размышлению, контора нужная. Особенно, если там работают бессребреники. В чём сомневаюсь, но это как минимум в разы увеличивает стоимость «отмаза», что уже неплохо, да и нельзя уж слишком сильно «забивать» на закон, ибо мзда — мздою, но каждая из тёток, если подопечные совсем оборзеют, лишится как минимум тёплой должности, а то и свободы. Феодализм такой феодализм, штука суровая и беспощадная к оступившимся. — В нашем случае, кажется, ваша работа не сильно требуется, дело под наблюдением царицы, — лёгким кивком указал боярыню Толстую.

— Что вы, Александр Карлович, как раз наоборот! — заулыбалась тётка. — Царица далеко и в мелочи вникать не будет, а у осуждённой есть… Хорошие знакомые вплоть до уровня членов царской семьи. Которые могут попытаться как-то повлиять на исполнение наказания, смягчив условия. Как раз в этом случае моя работа необходима.

— Так я ж не спорю! — воздел я руки в защитном жесте. — Надо — значит надо. И нет, не собираюсь лезть в вопросы правосудия. Что мог я сделал, а дёргать тигра за усы глупо. Анфиса Мариевна отдаёт себе отчёт, что добровольно и осознанно пошла на преступление, признаёт вину и смирилась с наказанием. Кто я такой чтобы что-то менять? Другое дело если бы она была осуждена безвинно, по навету, там, или подлогу улик. Но это к счастью не наш случай.

Тётку аж перекосило, когда намекнул ей, что в этом случае плевал бы на неё, да и на всех здесь, в поисках правды. Но давайте жить в текущем мире, а не в условном наклонении, а в данный момент я и правда ничего не собирался делать. Это не моя война.

Из боковой двери две надзирательницы вывели осуждённую. Поставили перед нами, точнее перед комиссией, прошедшей и севшей за центральный стол перед гильотиной. Мы с боярыней Толстой встали поодаль, в углу. Видели спины комиссии, но осуждённой смотрели в лицо. А ещё помещение хоть и немаленькое, но акустика хорошая, всё-всё слышно.

— Братиславская Анфиса Мариевна, — начала читать секретарь, которую, закономерно, мне не представили, ибо она — функция, а не субъект. — … года рождения,.…. — Секретарь что-то говорила и говорила, перечисляла, тут тоже не вслушивался. — Верховным Уголовным судом русского царства вы приговорены к смертной казни. Как представителю дворянского сословия, вам назначена казнь в виде отрубания головы с помощью специализированной машины. Вы согласны с данным исполнением, или есть возражения по сути исполнения?

— Нет возражений. — Анфиса держалась чётко, бодро. Я бы назвал её настроение хорошим, если б не знал, какая в её душе буря.

— У вас есть жалобы на условия содержания? Обращение? Вы можете заявить протест комиссии.

— У меня нет жалоб, — покачала Анфиса головой. — Обращение сносное, в рамках совершённого мной преступления, без превышения служебных полномочий.

Секретарь записала её слова в протокол.

— Вами предварительно было озвучено последнее желание — выкурить сигареты «Виргинские мягкие». Московское дворянское собрание смогло предоставить пачку сигарет «Верблюд» производства государства Виргиния Североамериканского Содружества. К сожалению, фирменных «Виргинских мягких» за отведённое время не нашли, только европейская перепаковка, но можем осуществить замену.

— Меня устраивает марка «Верблюд», — почти без эмоций ответила осужденная.

— В таком случае вам предоставляется право последнего слова, если вам есть что сказать комиссии. Ваши слова будут занесены в протокол и преданы в архив, где их смогут изучить родственники или надзорные органы, если в вашем досье потребуется необходимость.

Анфиса задумалась, нахмурилась.

— Я сказала уже всё, что хотела и могла. Давайте приступим?

Ей передали пачку «Кэмела». Ага, сам в шоке, и тут такая марка сигарет есть. Следующие пять минут она курила, в глубокий затяг, выкурив три сигареты одну за одной. Но перед смертью не накуришься, и почти полная пачка была передана назад, комиссии.

Боярыня взяла меня за руку, то ли думая, что я отрефлексирую и заистерю, то ли кинусь её спасать, то ли в обморок грохнусь — фиг знает. Я не сопротивлялся, держит — и держит. Осуждённую отвели к раме, завели за собственно конструкцию. Рама большая, на момент Братиславская скрылась из вида, но держащие её вертухайки были настолько большими, что из кадра выпасть не могли. Ожидавшие процесса две палачихи, или как назвать феминитив от слова «палач», обошли конструкцию со своей стороны и что-то делали с осуждённой. Что — понял, когда её голову просунули в створ между направляющими, вывалив волосы вперёд — чтобы не закрывали шею. Ну, правильно, какая бы тяжёлая и острая плита ни была, посторонний предмет может значительно осложнить процесс отрубания, и в первую очередь доставить муки самой казнимой. Вроде как в Средние века шею даже брили перед казнью. А может и сейчас бреют, просто я не в курсе. Осторожно положили голову Анфисы на специальное ложе, зафиксировали. Параллельно зафиксировали её руки сбоку — они выглядывали из-за рамы, фактически расставлены в стороны под прямым углом — чтобы уж точно не смогла освободиться и убежать.

Анфиса приняла участь, и держалась молодцом, ибо за всё это время не проронила ни слова. Но чего я хотел, дворянство ведь дают не просто так. Она воевала, в спецназе комитатов, а в спецназ абы кого в принципе не берут. Была ранена, списана по ранению, а её рота почти полностью полегла на одной из сопок в той далёкой земле. Она достаточно видела, чтобы не истерить и не колотиться в припадке. Чтобы достойно и спокойно принять неизбежное.

Наконец, палачи отошли в стороны, вертухайки вообще слиняли как можно подальше от смертельной конструкции. Одна из палачей открыла щиток сбоку гильотины и нажала в нём какую-то кнопку. До нас донёсся еле слышный мерный гул электромотора, и лезвие поползло внутри рамы по направляющим вверх. Как только оно достигло верхней точки, вторая палач вручную вытащила стопор, державший стальное полотно, не дававший ему упасть до конца. После чего первая палач нажала на этом же щитке большую кнопку (вид был сбоку, но такие кнопки не бывают маленькими), и полотно, утяжелённое на обратном конце металлической тяжёлой блямбой, полетело вниз.

Я отвернулся. Не смог. Пропустил момент удара и отсечения головы. Но боковым зрением увидел, как оная голова покатилась по полу, оставляя за собой кровавый след. Кровь не хлестала из тела, как в дурацком фильме «Убить Билла» из того мира, отнюдь. И не сказать, что её было много. Но всё равно ничего приятного!

— Держись! — боярыня сжимала мне запястье, я же, отвернувшись, из последних сил боролся, чтобы не вывалить наружу то, что осталось непереваренным с завтрака. Спасло то, что завтрак был давно, а пообедать я не успел — блевать было просто нечем.

— Саш, всё хорошо? — протянула мне платок. А ещё ко мне бежала, видимо, срочно вызванная, но находившаяся за дверью врач. Из местных. Меня усадили на откуда-то взявшийся стул (встал кто-то из комиссии), кто-то начал меня обмахивать, а врач сунула под нос ватку с запахом аммиака.

Нашатырь привёл в чувство. Я смог собраться, сложил мысли в кучу, огляделся. Голова всё ещё лежала на полу, в луже крови. Тело всё ещё было закреплено на раме, но место среза, слава богу, закрыто стальной пластиной лезвия. Голова лежала так, что её накрыли измазанные в красном волосы, лица не видно, и слава богу. Ибо… Да, слабак я ещё.

— Спасибо, мне уже лучше, — произнёс для окруживших меня заботой квочек. Все женщины — матери, у них дома свои «саши» есть, они экстраполируют моё поведение на своих детей, вот и пытаются помочь. Мужчины не такие. Всё же есть что-то хорошее в мире женской боярки.

— Уважаемая комиссия, прошу поставить росписи в протоколе приведения исполнения, — вернула всех на грешную землю секретарь, и тётки одна за одной пошли к столу и расписались.

— Пойдём, Саш. Всё самое интересное кончилось, — снова взяла меня за руку боярыня. — Сейчас её приведут в порядок, — кивок в сторону трупа, — и на полчаса выставят в ритуальном зале.

— Там… Дети! — произнёс я, в животе поселился холодок. — Они не испугаются… ТАКОГО трупа?

— Саш, тут профессионалы. — Она поддерживающе улыбнулась. — Это не первое, и даже не двадцать первое их приведение в исполнение. Сделают в лучшем виде, а место среза будет замотано специальным шарфом. Если никто не подойдёт и не ткнёт в него или в голову, всё будет хорошо.

— Да, Людмила Анатольевна, вы правы. Пойдёмте. — И, стараясь не глядеть на труп, быстро вышел.

И только за дверью обнаружил, что держу в руках кем-то сунутую мне в ладонь начатую пачку «Кэмела».