Только не любя можно отпустить.

Только видев смерть — научиться жить.

Только потеряв, мы начнём ценить.

Только опоздав, мы начнём спешить.

(из Интернета)

Меня куда-то вели, что-то говорили. В основном боярыня Толстая, но не только. Как-то я очутился в ритуальном зале — там стало легче. Ибо Машка снова врезалась в меня, ощущая мой раздрай в душе, и по сути влила прикосновением килотонны энергии, от которой встряхнулся и сбросил пелену оцепенения:

— А-а-а… Что тут? Как у вас?..

Боярыня, передав вашего покорного слугу с рук на руки сестрёнке, удалилась, отвечать на вопросы теперь Маше.

— Всё хорошо. Ждём. Гроб выставят на полчаса — сорок минут. Прощание с родными и близкими, и матушка отпоёт. Потом его закрывают, и на кладбище. Во избежание — в дороге будет закрытым. Людмила Анатольевна сказала, всё подготовлено, от нас ничего не требуется.

Ксюша тоже обняла меня, но не сразу — дала успокоить старшей сестрёнке. Она не видит нашу связь, но как-то ощущает её, и понимает, какое целительское воздействие Маша оказывает одним присутствием, и со своей магией не спешит. Впрочем, верно поступает — у меня нет физической боли и физических повреждений. Исключительно душевные.

Вторая Ксюша находилась трансе, в заторможенном состоянии. Очевидно, что понимала не всё, и это нас спасало от приступов и истерики. И поскольку я не знал, стоит ли к ней сейчас лезть с утешениями, или лучше дать самой перегореть — не геройствовал. С нею Алла, а она девочка большенькая, всяко лучше меня справится.

Время пролетело незаметно — а как ему ещё пролетать, если я его воспринимал, будто со стороны? О чём-то поговорил с Аллой. О чём-то с Машей, ничего в голове не осталось и не запомнилось. Единственный момент, который снова вывел из нирваны, это появление в помещении… Боярыни Троекуровой. Но не главы рода, матери Алинки, а её сестры и соответственно тёти из Иркутска.

— Ольга Дмитриевна? — вытянулось моё лицо. Угу, сеньора «моя бабушка курит трубку», собственной персоной.

— О том, что сегодня состоится прощание с госпожой Братиславской, вчера опубликовало информацию в ежедневке московское дворянское собрание, — вместо «здрасти» пояснила гостья. — Как правило, это печатается для тех, кто желает прийти проститься. Осуждаешь?

Проверка? Да и пусть. Мы планируем проект со слишком большими инвестициями, чтобы обижаться на недоверие. Я безразлично пожал плечами:

— Почему нет? Я сам видел её всего дважды в жизни, минут по пятнадцать. Остальные, — кивок за спину, и имел в виду всех, кроме дочери покойной, — её вообще ни разу не видели. Даже Маша.

— Вот, значит, как всё запущено! — тяжело вздохнула Ольга Дмитриевна. — Ну что ж, хоть мы. Гораздо обиднее было бы, не будь тут вообще никого. А если бы не обстоятельства, так бы и было.

— Думаю, ей уже всё равно, сколько здесь людей, — нахмурившись, заметил я.

— Так то оно так… Но всё же мы живём в мире людей, по правилам людей. И мы, живые, должны стремиться следовать этим правилам, и жить так, чтобы…

Она сбилась, и не стала заканчивать. Да и я её понял.

Это была не последняя гостья. Через минуту охранница запустила ещё одну женщину, и оную я не знал. Зато узнала мелкая Братиславская, кинувшаяся к ней обниматься. Видно, «та сука», как охарактеризовала её Анфиса в разговоре, которая оную Ксюшу не попыталась удочерить. Впрочем, спасти её она точно не могла, может и правильно поступила? Зачем сваливать на себя лишние траты и заботы, если девочка всё равно покойница, и ты ничего с этим не поделаешь? А у неё и своя дочь есть. Не мне судить — вот и не буду. Эта гостья была «в мыле» — явно с дороги. Потом, в микроавтобусе, выяснил, что Людмила Анатольевна ей выслала вчера телеграмму о приведении в исполнение, и та примчалась аэропланом. Тот летит быстро, но всего три рейса в день, и она только-только с аэродрома.

Через минут десять после её появления, всего прошло примерно полчаса с момента казни, раскрылись «церемониальные» двери, как я назвал их про себя, и две рослые брутальные тётки выкатили к нам гроб на постаменте на колёсиках, в котором… Лежало тело теперь уже бывшей Анфисы Братиславской.

Все подошли ближе, включая меня. Рядом встала Маша, держа за руку Ксюшу. За другую руку младшую сестрёнку взяла Алла, сама в свою очередь держащая второй рукой вторую Ксюше — на всякий случай. Ольга Дмитриевна встала сзади, как и откуда-то, как чёрт из табакерки вынырнувшая боярыня Толстая.

Наверное, её должность называется «распорядительница», про себя тётку прозвал так. Эта женщина вошла через боковой вход, встала возле гроба и специально поставленным грустным торжественным голосом (в котором не было ни капли истинных эмоций; единственная истинная её эмоция — равнодушие) произнесла:

— Прошу желающих проститься с покойной.

Рядом с нею встала вошедшая следом матушка в рясе с огромным крестом на шее — дескать, торопитесь, заканчиваем концерт.

Сожительница Анфисы Мариевны рванулась вперёд, встала перед гробом и… Зарыдала. Что-то пыталась сказать, но не получилось. Попыталась взять покойницу за руку, но это пресекла стоящая тут же «на шухере» охранница. Распорядительница взяла её за предплечье (только тут в ней почудились нотки истинного сострадания) и попыталась отвести в сторону, но та не хотела:

— Я ведь не могла ей помочь! Не могла! Да, всё плохо, но зачем она ТАК?!!!

Её всё же удалось передислоцировать чуть-чуть в сторону, и в этот момент Ксюша, моя Ксюша, наша с Машей сестра, резко рванула Машину руку:

— Ма-аш! Са-аш! — на лице тревога, граничащая с паникой. — Та-ам!.. Та-ам!..

Чего-то почувствовала и испугалась.

— А-а-а-а-а…

Впрочем, Алла поехала с нами не зря. Она быстро-быстро, респект за оперативность, наклонилась к мелкой и что-то зашептала ей на ухо, одновременно воздействуя на неё одарённостью через прикосновение. Причём так, что у меня, стоявшего в метре от них, волоски на коже встали дыбом, а по оной зашагали мурашки. Маша рядом тоже поёжилась. Ксюша замерла, слушая старшего товарища, после чего утвердительно спокойно кивнула.

— Маш, Саш, мы сейчас, — это Алла нам. — Это наше, личное, девичье.

Я кивнул с благодарностью. Маша тоже. И, оставив на нас Братиславскую, обе целительницы двинулись к выходу. Может всё же зря взял с собой сестрёнку? Её подопечная вроде в припадке приступа не валится, а как отреагирует человек с таким уровнем специфического дара, с таким уровнем чувствования людей, на мёртвое не подающее признаков жизни тело — бог весть. Маленькая она ещё.

Ладно, Алла, как уже говорил, большая девочка, должна справиться.

Поскольку больше желающих не было, я пошёл следующим. Склонился над гробом, пытаясь рассмотреть недочёты. Ну, там, что голова отваливается, или что-то ещё, но нет, всё хорошо. Голова как-то прикреплена (пришита/принайтована?) в нужном месте, шею закрывает плотный шарф, намотанный в несколько слоёв, и, видимо, дополнительно не дающий голове сдвинуться. О том, что произошло сорок минут назад, не напоминало ничего; не знал бы — ни за что не догадался.

— Ну вот, Анфиса, всё кончилось, — тихо произнёс я, чтобы не слышала даже наблюдающая рядом с гробом за порядком охранница. Это же прощание, таинство для нас двоих — нечего остальным подслушивать. — Знаешь, я был там. Да, по какой-то случайности вернулся, причём совсем не туда, откуда стартовал. Но вернулся ведь. И не знаю, что будет, если пойти по тому пути дальше. Но почему-то кажется, что бояться этого не надо. Ибо конец здесь — это одновременно Начало… Чего-то нового, неподвластного нашему пониманию на текущем уровне знаний. Иди с миром и не переживай насчёт дочери — пока жив и могу помогать — помогу. В принципе, это всё, что хотел сказать. Нам всем предстоит этот путь, кому-то раньше, кому-то чуть погодя, так что не вижу смысла разводить мокроту и убиваться. И пусть там, в новом Начале, тебе повезёт немного больше, чем здесь.

Отошёл, кивнул распорядительнице, мол, я — всё.

Больше из взрослых никто проститься не захотел.

Пришли Алла с Ксюшей. Оставив мою мелкую, она, как более «старшая сестра», подвела младшую Братиславскую к гробу, но та никак на это не отреагировала. Постояла, посмотрела на маму последний раз, и… Всё, Алла отвела её обратно. Две маленькие девочки дружно взялись за руки, и моя Ксюша сейчас выглядела гораздо спокойнее, чем до этого, и в адрес фрейлины в её взгляде читалась огромная поддержка. Не знаю, что ей сказала Пугачёва, но это помогло. Всё же осторожнее надо быть с юными целительницами; ни дай бог что, и Ксёныш неадекватно отреагирует — я даже не знаю, как её остановить или успокоить. Любимый братик, на которого нельзя поднимать руку, я только и исключительно, когда она в себе и осознаёт действия. Она от пятерых нянечек и охранниц сбежала, просто тех усыпив! А если чем покрепче приложит?

Затем матушка завела молитву и начала отпевание. Кадило, дым от ладана, воскурение… Спросила кто родственник, ей показали мелкую, попросила подвести её ближе. Провела вокруг гроба её и заодно Аллу — та побоялась оставлять девочку даже на секунду. В общем, обычное отпевание, и, к сожалению, Альтер-эго знал, что это такое и имел возможность сравнить.

— Уважаемые! Все здесь? — это спросила нотариус, присутствовавшая на казни. Как и обещала.

— Все, кто хотел проститься — да, — ответил я, ибо остальные, взрослые и умудренные, молчали.

— Властью, данной мне законом, я записала и зафиксировала последнюю волю усопшей… Теперь уже усопшей. — Грустный вздох, причём, о чудо, в отличие от распорядительницы, искренний. — Анфиса Мариевна попросила обнародовать завещание сразу после её смерти, в вашем присутствии, — кивок на меня. Я подумал, что неплохо бы смутиться, но не стал. — Исполняю её волю… Тем более, что она оставила очень короткое завещание.

Тётка раскрыла папку, которую держала в руках, и громко зачитала:

— Я, личная дворянка Братиславская Анфиса Мариевна… — год рождения, паспортные данные, звание в отставке… — Находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество Годунову Александру Карловичу, сыну Годуновой Ирины Борисовны, матушки-царицы.

Она видно ждала после этих слов удивлённого перешёптывания среди собравшихся, но их не было. Только сожительница посмотрела в мою сторону как-то косо… Вот только нет у Анфисы собственности, которую можно прибрать по праву наследования! Исключительно личные вещи, которые, пока она чалилась в тюрьме, подчистую раздерибанили, в том числе и она сама — оставила себе всё, что было в её квартире в Кулебаках. Зато в качестве придатка к собственности идёт смертельно больная девочка, которую тётка точно не потянет, так что нечего роток разевать.

— Также даю благословление, — продолжила нотариус, — на удочерение Александром Карловичем Годуновым моей дочери, Ксении Анфисовны Братиславской либо лично, либо достойными людьми по его выбору и с его согласия. — Подняла глаза на меня. — Александр Карлович, как правило, в таких бумагах нужно указывать номер документа, удостоверяющего личность. Но Анфиса Мариевна не смогла предоставить такой относительно вас. Однако учитывая, что в нашей стране всего один Александр Карлович Годунов, сын царицы Ирины Борисовны, экспертизу с доказательством, что речь о вас, проводить не требуется. Но если вы не желаете вступать в это наследство, вам достаточно не подавать заявления о вступлении, и на этом основании наследство сможет оспорить иной кандидат, в случае, если таковой возникнет.

— Я вступаю в наследование! — твёрдо и уверенно заявил ей, и сам поразился стали в голосе. — Я забираю Ксюшу, вылечу её и найду ей родителей! И позабочусь о её приданном в будущем… Как и образовании. — Посмотрел на мелкую, которую чуть приобняла моя Ксюша. По лицу мелкой текли слёзы, хотя чего б она во взрослых вещах понимала?

— Прошу подготовить заявление о вступлении в наследство, которое требуется подписать Александру Карловичу и его официальному представителю, — выступила вперёд боярыня Толстая, — я лично займусь этим вопросом.

Нотариус кивнула… И на этом всё закончилось. Начало положено, я — наследник Братиславской, как материальный (её собственности), так и духовный (имею право на все её нематериальные активы, включая известную ей при жизни информацию). И никто этого более не оспорит.

После ухода нотариуса в зал вошла женщинка в синем рабочем комбинезоне с ящиком для инструментов, при виде неё две вывозившие гроб тётки накрыли гроб крышкой, и та буквально за минуту, максимум две, специальным шуруповёртом присверлила оную намертво. А ещё после в зал вашло шестеро молодых девиц с повязанными на сгибе локтя полотенцами. К ним вперёд выдвинулась Людмила Анатольевна, о чём-то переговорила, после чего они подошли к гробу с разных сторон, приподняли его как пушинку (хорошо быть одарённым) и понесли вслед за ждавшей окончания церемонии охранницей в сторону выхода. Подозреваю, что такие почести здесь нечастые, ибо родственники обычно предпочитают отпевать и прощаться со своими покойными где-то в более удобном не режимном месте. Но раз вопросом занялась мама, Людмила Анатольевна оплатила и распорядительницу, и церемонию, и хороший гроб, и матушку, и скорость организации. Дворянское собрание лишь выделило землю на кладбище и помогло с людьми, которые всё это и осуществили.

Как уже говорил, тут не заблудишься. И сам ритуальный корпус от КПП недалеко. Но наш путь лежал в тюремный двор, в котором гроб погрузили в катафалк. Большая длинная, но легковая машина чёрного цвета с люком для гроба сзади. Который после этого закрыла ожидавшая охранница, отогнав и носительниц, и шествующих следом нас на несколько шагов назад:

— Выход посетителей через проходную. Машина пройдёт проверку и выедет к вам. Гроб опечатан, но сама машина должна пройти выездной досмотр.

Маша было попыталась сказать что-то против, но Людмила Анатольевна взяла её за руку:

— Мария Карловна, так положено. Правила. Любой транспорт может стать средством побега, а это тюрьма. Выйдем пешком — тем более там нас ожидает свой транспорт.

— Свой? — заозиралась сестрёнка, как будто через стены тюрьмы можно что-то рассмотреть. — Кстати, я не подумала заранее, что мы все не поместимся в наши с Сашей машины. — Печально оглядела собравшихся. Шестеро взрослых и две девочки — перебор для двух «Аргамаков»… Хотя Троекурова наверняка не пешком, но всё равно.

— Я подумала. — Боярыня улыбнулась. — Там микроавтобус. (1) И для них отдельный транспорт, — кивок на носильщиц.

Действительно, за КПП наш ждала пассажирская «Косуля», перед которой вышагивали две наших дружинницы, и минивэн (1) от ижевского завода самобеглых карет. Носильщицы, пройдя КПП, по знаку одной из охранниц, пошли к последнему и сразу же расселись внутри. Мы, оставшиеся, именуемые словом «гости», садиться в свою повозку не спешили, ибо главной машины, с телом и гробом, пока не было. КПП для транспорта тут же, в десятке метров правее пешего входа, ворота там только открывали, а шлагбаум пока закрыт — откроют после проверки. Впрочем, сюрпризы на этом не закончились.

(1) Наверняка в том мире есть исконно-посконное собственное название данного типа кузова, но как и многое другое здесь я называю нашим названием для понимания нашего читателя.

— Как всё прошло? — раздался голос сбоку. Обернулся. Сразу, первую секунду не узнал, но после… Челюсть моя отвисла от изумления. Ибо рядом с одной из дружинниц моей группы и Малышевой стояла собственной персоной владыка Южного Урала княгиня Галина Фёдоровна Стародубская. Хозяйка delмедной горы/del Челябинского металлургического комбината и второй мой потенциальный бизнес-партнёр.

— Александр, боярыня приехала на церемонию прощания, но слегка задержалась, — прокомментировала госпожа ротмистр. — Я рекомендовала ей подождать вас здесь, там всё равно скоро всё должно было закончиться.

Галина Фёдоровна заулыбалась, и, увидев выходящую через дверь проходной последней Ольгу Дмитриевну, заулыбалась ещё больше.

«У дураков мысли сходятся» — хотел съехидничать я про себя, но сдержался. Ибо их присутствие здесь не признак дурости, а индикатор серьёзности намерений. Они мне ПОВЕРИЛИ. Они пошли за юнцом, вошли в его (мою) Стаю. Да, вот так, Стаю с большой буквы. Есть (точнее будет) ещё и стая с маленькой, моя личная команда из близких друзей. А то, что происходит сейчас, на этих рядовых (казалось бы) похоронах — формирование Большой Стаи. Которая начнёт ураганить дома, в России, перевернёт с ног на голову её экономику, обкатает инструментарий взаимодействия друг с другом, механизм вложения и контроля в добывающие проекты неприлично больших денег, а после всё также во главе со мной поедет ураганить в другую страну, на другой континент. И не важно, какой именно — в Африке тоже есть ресурсы, которые нам пригодятся. Я произнёс во время прощания над гробом слово «Начало», имея в виду то, что ждёт душу покойной, но на самом деле нас, оставшихся в этом мире, на этом свете, после её похорон тоже ждёт Начало, куда более важное (для живых), и важное для государства. Стае — быть, и это главный итог уходящего дня.

Боярыня Троекурова, видимо, княгиню узнала. Но ничего не сказала, подошла к нам, встала рядом и достала из сумочки трубку, кисет. Начала забивать в оную табак.

— Я не знала покойную лично, потому решила, что это не трагедия, если не успею на прощание, — произнесла как бы нам всем, но для неё, княгиня. — Возможно, вы знали её лучше меня?

— Отнюдь, — кисло скривилась Ольга Дмитриевна. — Но я в Москве задержалась, время есть, потому поехала на церемонию пораньше, к её началу. Почему нет, если есть возможность?

— Это да, почему бы и нет? — снова ехидно улыбнулась Галина Фёдоровна. — Саша, не представишь нас?

Эти двое прекрасно знали друг друга визуально, причём если княгиню знает пол-России, то Ольгу Дмитриевну СБ клана Стародубских явно совсем недавно прорабатывали. И княгиня это досье внимательно изучила, как, впрочем, и досье на всех ключевых фигур четвёртого боярского рода Троекуровых. Ольга Дмитриевна это поняла, как прекрасно понимала и то, почему аж целая думная княгиня посетила своим присутствием похороны рядовой преступницы, всего лишь личной дворянки. Я обратился с предложение к ним, но глупо думать, что только к ним.

Однако политес прежде всего, и я представил женщин друг другу. Тем временем Маша, оставив мелких на попечение Алле и сожительнице Анфисы, которая вроде как пришла в себя и перестала плакать, подошла к нам:

— Саш, всё нормально?

— Да, всё отлично. Маш, познакомься, это княгиня… — Представил Стародубскую и Маше. Судя по её реакции, как минимум визуально они знакомы были. Но мне нужен официоз; княгиня — мой будущий деловой партнёр, пусть сестрёнка въезжает в тему, а Стародубская приучается к мысли, что Маша — моё продолжение, и в моё отсутствие решать сложные вопросы ей придётся с нею.

— Ещё похоронить не успели, а уже все начали съезжаться, — не утерпела и сказала мысли вслух сестрёнка. Я чуть не воспроизвёл жест «фейспалм», Мария Годунова — эталон тактичности, блин! И завуалированности высказываний. Себя я никогда тонким политиком и интриганом не считал, но Маша настолько в душе силовик, что я на её фоне — Шарль Морис де Талейран.

А с другой стороны, а может сейчас только так и надо? Для ускорения притирки и установления более тесного контакта между нами, планирующими одно на всех дело? Уточню у неё потом.

— А чего тянуть? — продолжала улыбаться княгиня. — Саше через полтора года шестнадцать. Туда-сюда, и его оженят. И как это будет выглядеть — бог весть. Думаю, стоит поспешить, Мария Карловна.

Троекурова на эти слова уверенно закивала — они считают точно также.

— Что ж, тогда прошу не побрезговать и поехать с нами, — пригласил я новую гостью в минивэн. — Наша охрана едет следом, пусть и ваша… Замыкает колонну. Решите с нашей оперативной. — При этих словах было напрягшаяся Малышева расслаблено кивнула. — Покойница при жизни, наверное, и подумать не могла, что её хоронить будут с такими почестями: столько машин, с присутствием княгини, боярыни и царевичей? Даже двух боярынь, — узрел выходящую к нам самой последней из здания КПП Людмилу Анатольевну.

— Чудны дела господни! — картинно закатила глаза Троекурова.

* * *

— Саш, пара минут, — отозвала меня Малышева. Катафалк выехал, проехал КПП и ждал построения колонны — нам нельзя двигаться, как бог на душу положит, госпожа оперативная должна организовать движение по схеме, в которой есть место и нам, и катафалку, и даже охране Стародубской с Троекуровой. Последняя приехала одна, всего лишь с личной водительницей, но и её машину надо в колонну пристроить, и чтобы наша дружина не считала её чужой, в смысле угрозой. Так что пара минут погоды не сделает.

— На, держи, — оперативная протянула мне… Коробочку. Маленькую, удобно помещающуюся в ладонь. — Ты извини, мы внимательно наблюдали за тобой и Алей. Не злорадствовали, не ради смеха, а… Нам на самом деле было интересно, куда заведёт тебя полёт фантазии после травмы.

— Мы? — ухмыльнулся я.

— Да. Оперативные. С докладом твоей матери, разумеется. А с нами и вся дружина наблюдала. Но повторюсь, мы без смеха. И это… Гайка хорошая девочка и таки собрала тебе прибор, к ней претензий нет. Но он… Кустарный. А этот — профессиональный. Стоит на вооружении Тайного приказа, для агентов в толпе.

— М-да-а… — задумчиво повертел я коробочку.

— Он внутри, потом посмотришь. Испытывать ни на ком не советую — это реально больно. Три режима по силе воздействия, но без смертельного… И это… Смертельный не предусмотрен в принципе.

— Ну, хоть так! — Стало весело. Ирония из меня попёрла, и ирония злая. Понимал её глупость, но ничего не мог с собой поделать.

— Царица приказала отдать тебе прибор после церемонии прощания, когда всё закончится. Чтобы ты не думал про неё плохое. Да, она не хочет, чтобы ты стал убийцей — но я сама мать, и понимаю её. Я бы тоже так сделала.

— Госпожа ротмистр, я говорил уже, я… Передумал, — для чего-то пытался объяснить ей свою позицию я, хотя это бесполезно. Передо мной не человек, а функция. Но мне было важно понимание меня функцией для работы в будущем, наверное. — Я и убивать не хотел. Цель была — выяснить верхний предел, чтобы откалибровать прибор ниже него. И если бы спасли ту, которую убили — был бы только рад.

Оперативная на такое лишь пожала плечами. Затем сформулировала итог:

— В общем, не дуйся на нас, что не подсказали, что такое оружие уже существует, что ты изобретал велосипед. Это и для тебя было познавательно, и нам помогло понять тебя и образ твоих мыслей.

— Потому ты и вилки использовать посоветовала? Что поняла этот самый образ мыслей?

— Вилки — не я! — воздела она руки в защитном жесте.

— Точно! Прости. — Я нахмурился, ибо идею насчёт подручных средств подала её коллега Соколова, тоже мировая тётка. — Но ты не препятствовала мне их использовать в драке в училище. И вообще драться не препятствовала.

— Так это тоже тест, — улыбнулась она. — И поверь, я знаю контингент, тебе бы максимум отрихтовали твоё смазливое великокняжеское личико. А такое иногда полезно для самооценки. Так что и этот прибор не рекомендую использовать для нападения. Исключительно для защиты, когда не ты ищешь драки. А то не поймут — это не вилка. Да и там всё по краю прошло.

— Точно, по краю… Спасибо! — поблагодарил я тётку и полез в салон.

Ехать было недалеко — с полчаса. Что тут, четверть круга по Садовому — ни о чём по меркам ТОЙ Москвы, а я от неё ещё не успел отвыкнуть. Настроение было на нуле, и Малышева с шокером только усугубила. И нет, идиотом себя не чувствовал. И за Гайку был рад — её сизифов труд оценили, и, так, как она девушка подневольная, служащая дружины, то есть структуры сугубо военной, в её случае главное не результат действия, а сам процесс и реакция на него начальства. Если будет возможность повышения — её будут иметь в виду больше, чем сейчас.

Кстати, не забыть завтра заняться делом Романовской, и для начала показать её Михалычу — пусть оценит, есть ли смысл пихать девчулю в инженерную «вышку»? Или не потянет?

Сидящая рядом Маша взяла за руку. Её прикосновения успокаивали — она чувствовала мой раздрай и старалась помочь. Получалось слабо, но сестрёнка честно пыталась.

— Как ты? Держишься?

Скупо кивнул. Выдавил:

— Пока да.

— Хорошо, что я её не знала. Мне легче. Хотя всё равно не по себе. Смерть — это всегда грустно. Тем более, когда вот так, теряешь голову от переживания за дочь и делаешь глупости. Я тебе не говорила, но я разговаривала с мамой и попросила за неё.

— Я понял. — Прикрыл глаза. — По её оговоркам.

Какое-то время ехали молча. Рядом через ряд степенно о чём-то важном, вроде высокой моды, общались две боярыни, точнее княгиня и боярыня, мои будущие деловые партнёры. Людмила Анатольевна села сзади, где кресла смотрят друг на друга, вместе с мелкими и сожительницей Анфисы, и завела с ними о чём-то беседу. И у неё хорошо получалось — будто не суровая исполнительница воли царицы, её персональная немезида, а добренькая бабушка с внучками. Алла села одна, и сидела, прикрыв глаза — ей тоже было не по себе.

— Стая? — произнесла Маша то, что у меня крутилось в голове, но чего я пока не произнёс вслух.

— А?

— Стая? — указала она на боярынь. — Те, кто потом поедут с тобой грызть горло француженкам и немкам в дальних краях?

— Да. — Я был немногословен, но с сестрой-близняшкой этого и не требовалось.

— А когда начнёшь собирать такую из друзей? Я вчера созванивалась с Дашей, они ждут. Алинка уехала с мужем на две недели в Гонолулу, свадебное путешествие, медовый месяц, всё такое, но все остальные наши только твоего звонка ожидают.

— Займусь этим завтра, — выдавил из себя я решение. — Маш, не сегодня с этим.

— Просто я… — Она замялась. — Просто Саш… — произнесла она тихо-тихо, почти шёпотом. — … Я долго думала и поняла, что хочу этого. Попробовать.

Я понял о чём она. Да, со стороны не понять, возможно, даже читая эти строки не понять, что она имеет в виду, но я будто видел её мысли. Как и она мои со словом «Стая».

— Потянешь?

— Мы и так с тобой как муж и жена, только что спим… Просто рядом. И я и правда больше никогда не смогу одержать над тобой верх. Побить тебя — могу. Не буду, но могу. Я сильнее. Но вот задавить и заставить делать что-то как нужно мне — об этом можно забыть, время ушло. При том, что сам ты меня постоянно увлекаешь, и я добровольно делаю, что тебе нужно, сама и с песней. Я ничего не теряю.

Сильно. Но умение признавать поражение — тоже важная наука. И Маша справилась.

— Тогда добро пожаловать в стаю, госпожа Альфа! — улыбнулся и протянул руку, она её пожала.

— Ты всё равно не сможешь по-другому, — продолжила она. — Чтобы управлять стаей из девушек, тебе так и так нужно выделять одну из них и делать её Альфой. А Голицына хоть внешне на роль подходит, и самая старшая из тех, кто претендует, но она чужая для остальных.

— Троекурова? — назвал я вторую кандидатку. Свои мысли по поводу структуры стаи были, но хотелось послушать умозаключения сестрёнки.

— Очень ответственная, будет хорошей исполнительницей и организатором «на земле». То есть проводником воли верховного командования, низовым командиром. Но она тоже не Альфа, хоть и будет пытаться доказать обратное.

Я вспомнил наш танец на свадьбе, где она выкручивала сказанные мною аргументы для примирения против меня же. Да, эта точно будет пытаться. У таких, как она, подобное поведение с молоком матери закладывается. И не сказать, что это плохо — надо просто грамотно сей факт использовать.

— Над Троекуровой должен стоять кто-то с огромным авторитетом, — продолжила Маша. — Таким, против которого ей бессмысленно выходить. Тогда она не пикнет и подчинится без оглядки. А если такой Альфы над нею не будет — она попытается ею стать, но при этом сделает ошибку — начнёт прогибать тебя, — подтвердила сестрёнка мои мысли. — А это уже неприемлемо; если я — Альфа, вожак, то ты — нечто сакральное, бог-император. А если уронить авторитет бога-императора, то тогда к чёрту летит и авторитет всех его Альф. Но не все могут это понять, большинство по инерции гребёт под себя, даже когда это подкашивает их собственный авторитет.

— Рубят сук, на котором сидят, ради иллюзии большей власти.

— Именно.

Под «богом-императором» Маша имела в виду того, кто над схваткой в общине, «Вархаммер» не при чём. Спев на свадьбе ту песню из прошлого мира (там интересно всё вышло, и тоже с долгоиграющими последствиями, позже об этом напишу подробно), я почти не вдавался в подробности той вселенной, не до неё было, да и сестрёнке так уж сильно не было интересно. Но на ус надо намотать — может удастся воплотить идеи этой вселенной и здесь? Только вот как?

— В итоге Троекурову без твоего авторитета не станут слушаться, стая разбежится, — закончила сестрёнка. — Из неё хорошая любовница тебе бы вышла, получше Голицыной, в этом случае она бы сидела на попе ровно, не дёргалась (а зачем?). Но она…

Да, она только что вышла замуж, и там без вариантов. Отбивать её у мужа не буду. Просто не буду, не хочу, и сам не желаю докапываться до истинной причины.

— Получается, у тебя будет три центра силы, — подвела Маша итог. — Голицына — твоя официальная любовница. Варя и княжны — самые сильные и амбициозные волчицы, и их тройка спаяна, и тебя благодаря ансамблю считает своим без кавычек, пусть ты это время и не помнишь. А значит будут пытаться доминировать. И Троекурова — эта фифа ещё себя покажет, уверена, девочка не только с амбициями, но и с мозгами, а потому не раз удивит нас. Эти три силы не уживутся мирно, но я создам баланс, чтобы им не было смысла драться. Дескать, верховодить, рулить стаей официально на правах Альф, вы, девочки, можете, но когда я скажу последнее слово… Оно будет именно последним. И главное, что удержит их от войны со мной — я не претендую на тебя, как на мужчину, и это ключевой фактор их статуса; мне незачем ронять их авторитет, пусть «рулят» и «вожакуют». А значит мы останемся стабильными, как команда — что и требовалось. — Сестрёнка засияла — ибо и правда хороший план.

— Маш, ты решила ехать со мной за границу? — понял я подтекст этого плана. Ибо мы создаём КОМАНДУ. С прицелом на будущее, опять же мою женитьбу. Да, это не бизнес-проект, в отличие от боярынь, но это те люди, на которых я смогу опираться там, куда уеду. Особенно если уеду не сам на сам, а с деньгами, технологиями и личной армией — сомневаюсь, что и королева Изабелла, и её дочь откажутся от армии зятя/мужа, которая ничего не будет им стоить.

— Дурачок, куда ж я без тебя! — Она сунула свою ладонь в мою. На душе потеплело.

А может потому её и не надрессировывают, как ту же Женю, и тем более Олю, управлением? А только на полигоны тягают? Да, сильная одарённая, но если придётся её терять — пусть сможет постоять за себя, а лишние знания останутся в стране? Наверное, мама такое развитие событий ДОПУСКАЕТ, хоть и надеется, что она останется.

И только что Маша приняла окончательное решение. Да, напрашивающееся, но до сего момента пока только витавшее в воздухе. И создала этим новую событийную ветку, по которой мы будем работать и идти к цели далее. Вместе, рука об руку, не ожидая конфликта интересов между остающейсяею и уезжающим мной. Да, воистину, не похороны, а сплошные Начала!

* * *

Так и доехали. Алла дремала. Мелкие обсуждали что-то детское. Сожительница Анфисы находилась в прострации; рассказала о телеграмме, и как спешила, но это и всё. Присутствие царственных и влиятельных особ масштаба государства её не волновало — у неё горе, не до того сейчас. Возможно, позже осознает, когда поздно станет. В смысле, воспользоваться моментом и что-то попросить — поезд уедет. Впрочем, я бы ей и так ничего не дал, ИМХО считаю, что да, спасти дитё не можешь, но могла облегчить ей остаток жизни нахождением среди семьи, среди «тёплых» знакомых лиц, а не в государственном приюте для обречённых. Но я это я, а кроме меня тут две думные боярыни (боярыня и княгиня), и просто боярыня, а как у них котелок варит — бог весть.

За окном почти стемнело, часы показывали скоро шесть, но было видно. И картинка показала, что до кладбища мы не доехали совсем немного. Однако кортеж встал.

Дверца минивэна открылась, и к нам заглянула лично Малышева, сходу огорошившая:

— Александр, ты с утра был в Посольском. Вы о чём-то с княгиней Вяземской на вечер договаривались?

— Та-ак? — произнесла сидящая через проход Стародубская.

— Нет, — покачал я головой. — А что случилось?

— Перед главным входом четыре машины, две из них с гербами Вяземских. Две вторые наверняка тоже её. Вот и спрашиваю, как нам реагировать — это засада? Нам быть во всеоружии, но ехать туда? Или проедем к дальнему входу? Или что-то другое?

— Это «или что-то другое» госпожа ротмистр, — произнесла княгиня, и полезла наружу первей меня — посмотреть, что там. Когда я вылез следом, пояснила:

— Саш, я не знаю, что ты такого ей наговорил, но после твоего отъезда она позвонила, и мне пришлось ей кое-что рассказать. — Беглый взгляд на Троекурову, которая, понимая, что у нас рабочее совещание не для всех, также вылезла следом. Но Ольга Дмитриевна хранила гордое молчание. — Дело в том, Саш, что про паровозы… Электровозы, — поправилась княгиня, — у неё совсем недавно спрашивала я. Только я аккуратно, пользуясь знаниями о реально существующих на сегодня, но пока положенных под сукно проектов.

— Чтобы ничего не заподозрила? — хмыкнул я, понимая, что по незнанию влез в очередное дерьмо с власть предержащими. Считаю себя самым умным, а на деле путаю карты союзникам и ломаю свой собственный план привлечения инвесторов на своих условиях.

— Заподозрить-то заподозрит, — хмыкнула княгиня, — да кто ж её в дело пустит? А теперь не отлипнет, пока всё не расскажем. А и рассказав, не факт, что отбреем — захочет войти в Проект — придётся брать. А она сто процентов захочет, я её знаю.

— Да-а-а, дела!.. — почесал я макушку. — А я ведь всего-то насчёт возможности, только потенциальной возможности производства таких локомотивов решил спросить…

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, Александр! — отсалютовала трубкой, которую снова достала из сумочки, Ольга Дмитриевна.

Да, когда подъехали к главным воротам, возле оных, без зонта, не стесняясь капающей с неба мороси, нас ждала собственной персоной Варвара Николаевна Вяземская, глава клана, то бишь княжеского рода Вяземских, член Боярской Думы, замглавы Посольского приказа по Латинской Америке, человек и пароход… То есть паровоз… Короче, ей и предыдущих регалий за глаза хватит. Подошла одна, без охраны, когда девочки-носильщицы как раз вытаскивали гроб. Сухо поздоровалась со всеми. И, учитывая, что это похороны, ни она ни к кому с вопросами не полезла, ни к ней.

Вечерело. Сумерки, но ещё не ночь. Небо — серая хмарь, и начала накрапывать мелкая пакость. М-да, говорят, когда тебе в дорогу идёт дождь — путь будет хороший, удачный, типа, даже природа оплакивает твоё отсутствие. Так или нет — не узнаем, но я посчитал это знаком свыше, что всё будет хорошо в наших Началах: и её, Анфисыном, и в нашем с новосозданными, вот буквально только что, как стаи, так и Стаи.

Девочки знали, куда идти. Возможно, это они копали могилу — прейскурант-то комплексный. Мы двинулись следом. Морось усилилась, превратившись в мелкий дождик, но кладбище старое, полно высоких деревьев, и сильно он нам пока не мешал.

Идти пришлось далеко, в противоположный «неблатной» конец кладбища, но чего ещё ожидать от дворянского собрания с учётом, что хоронят не его члена, а иногороднюю? Спасибо, хоть участок привилегированный — чуть дальше, ближе к ограде, уже условно «мещанская» часть, а это край, но пока ещё дворянский. Для сословного общества это важно. Наконец, встали возле ямы. Девочки поставили гроб на землю, и, за неимением распорядительницы, снова вышла вперёд боярыня Толстая:

— Ну, вот мы почти пришли. Почти проводили человека в последний путь, — кивнула на гроб. — Да, в зале церемоний нам дали попрощаться, и гроб закрытый, но всё же по традиции положено сказать пару слов о покойнице перед самым концом, — теперь кивок на яму. Отошла.

Вперёд снова вышла сожительница.

— Анфиса, она была… — Не выдержала, всхлипнула. — … Очень резкая. Я бы сказала, слишком резкая. Иногда, где надо было промолчать — не молчала. Но она войну прошла. А ещё переживала, что списана по ранению. Работала инструктором, а душа её просилась назад, «к девчонкам», в бой. Не буду её судить, ибо при всём она была хорошей, правильной. Надёжной. Просто… Все мы делаем ошибки, надеюсь бог простит её ошибку.

Отошла. Людмила Анатольевна посмотрела на меня, и Маша расшифровала её взгляд лёгким тычком в лопатку.

— Саш, ты единственный её знал. — Сказала громко, чтобы все слышали. — Я тогда уехала раньше и не попала с вами с Ольгой в тюрьму. Возможно, зря.

И добавила тихо, что услышал один я:

— Скажи о ней хоть пару тёплых слов. Не дело, когда о покойнице ничего хорошего.

Ну да, сожительница хоть и назвала её «хорошей», «правильной», но как-то послевкусие от её слов всё равно так себе.

Пришлось обойти гроб, встать с той стороны. Сумерки, солнце вот-вот скроется. Над головой тяжёлое серое небо, всё это давит… И да, я не знаю, что можно сказать хорошего.

Поднял голову кверху. Эта могила не под деревьями, маленькие падающие сверху капли намочили лицо. Стало легче, но только не душевно. А, гори огнём, буду говорить, как есть, и плевать, кто что подумает!

— Здесь верно заметили, я знал покойную всего несколько минут. Два раза минут по пятнадцать-двадцать, не засекал. — Осмотрел собравшихся. Все, кроме мелких, попускали головы в землю. — Маша просит сказать о ней пару хороших слов, но я не знаю, что сказать. Ибо если посмотреть на её жизнь со стороны, то мы увидим, что её пришла хоронить одна единственная близкая подруга, — уточнять степень близости не буду, — и дочка. И семеро совершенно чужих людей, из которых при жизни была знакома лишь со мной. Разве это можно назвать итогом продуктивной жизни? Нет, я так не думаю.

— Да, она совершила в жизни много ошибок! — продолжил я громче — что-то внутри меня завелось. Хотелось рубить правду-матку, и я был выше того, чтобы это остановить или контролировать. — Больше скажу, хреновую она жизнь прожила! Не в смысле жила — тут как раз у неё всё хорошо, но так и не научилась общаться и ладить с людьми. Ибо хоть убейте, но я считаю, что даже в её ситуации выход найти было можно. С бора по сосенке, с миру по нитке, но как-то наскребли бы, нашли нужную сумму. Дойти до командования полевых войск, да хоть до матушки-царицы! Я знаю маму, она очень уважает военных — сама служила, нешто оставили б девочку в беде? Может это сложный, трудный путь, но не невозможный. Ибо ничего нельзя поделать только в одном случае, когда тебя накрывают крышкой и опускают в яму, — кивок на этот самый гроб и эту самую яму. — Я сейчас говорю не очень приятные вещи, но перед казнью она сама сказала мне это. Что понимает, что жила и поступала неправильно. Да, говорю открыто, она осознала ошибки, в чём не права и что делала не так. И в том, что подвязалась возить дурь — тоже раскаялась. Так бывает, что люди «косячат», никто не святой; закон и общество их не простит — и её не простил, ибо это закон, но в душе накосячившего может пройти слом, осознание, что ты натворил или натворила. У меня, как у человека, нет к ней претензий, и, надеюсь, боженька тоже рассудит правильно — он любит раскаявшихся.

Снова всех оглядел. Теперь на меня смотрели с интересом. Смотрели и молчали, с комментариями или собственным словом никто не лез.

— Она попросила позаботиться о Ксюше, — кивком указал на мелкую. — Чтобы я смог… Да что там, вы в завещании сами слышали, чего она хотела. И это нормально, это правильно, что мать хочет такого для ребёнка. Но я хочу пойти дальше. Ведь бог он не Ерошка и не фраер, а посмотрите вокруг, что вы видите? Вы видите как две боярыни и две княгини, три из которых — Думные, присутствуют на похоронах никому не известной личной дворянки. Что это как не знак? Я думаю, бог, в этот самый момент, этими похоронами, даёт знак нам, выжившим. Тем, кто проснётся завтра и будет жить дальше. Это знак, что не нужно отчаиваться, что бы ни произошло. Не надо опускать руки, как она, даже если покажется, что всё, выхода нет. Выход есть всегда, пока нас не накрыли крышкой гроба… а, я это уже сказал. Потому здесь, на могиле человека, которого плохо знал, я воспринимаю её последние слова как завещание: жить и не сдаваться! Сделать то, чего не смогла, но очень хотела сделать она! Никогда не отчаиваться и не творить в отчаянии безумства!

Снова поднял голову, к дождю. Все молчали, хотя, казалось бы… Небо потемнело, и простые тучи в сумерках казались свинцовыми. А мокрота стекала по лицу, будто это слёзы.

И я начал декламировать стих, который никогда с момента вселения не вспоминал, и даже не знал, что его помню. Отвечаю, он сам родился в голове! Я это уже не контролировал, а потому, вырвавшись, стих лился и лился из меня, речитативом, а я всё повышал голос, чтобы быть услышанным:

Я, словно мертвый, оторван от земли

Поднятый к небу, отсюда вижу сны.

Ты просто представляешь, а они красивы и ясны

А жизнь представить — это просто невозможные мечты.

Она трудна и очень сложна, но разве так можно,

Не зная, что с тобою будет дальше впереди,

Заходить в тупики и унижаться.

И как же просто дальше жить, и чтоб не огорчаться.

Нет, нет так не может долго продолжаться!

Мне нужно думать, дальше с собою разобраться,

Добиться цели, быть уверенным в себе,

Идти к вершине желаний и навстречу к судьбе,

Да я знаю, что это будет нелегко,

С моей мечтою разбитой, будет очень тяжело.

Я буду мимо проходить, разбивая все преграды,

За спиною моей не хочу, чтоб были раны.

С речетативом изнутри выходила душевная боль, которая пребывала со мной с самого момента первого пробуждения в этом мире. У Анфисы сегодня своё Начало — собственного пути в неизвестность. У боярынь — своё. Но и я, как попаданец, тоже ощутил перелом. Хороня чужого, но не чужого человека, будто почувствовал очищение. Может быть я сам себе придумал это «завещание от Анфисы», его ведь не было, но теперь никто не заставит меня считать обратное.

А дальше я запел, поднимая руку вверх, указывая на синеющие во тьме заката тучи:

Взгляни на небо, посмотри, как плывут облака.

И солнца свет нам с тобой не поймать никогда.

Наш мир убогий и в нём нет ни капли души

Везде пороги, ну а ты не сдавайся — дыши!

(группа «Дыши», «Взгляни на небо»)

Август 2026

Выкладка следующей книги начнётся спустя время. Чтобы не пропустить начало — рекомендую подписаться, кто этого ещё не сделал.