Генерал армии Жуков положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на карту Киевского особого военного округа, разложенную перед ним на столе. Разговор с Егоровым оставил у него сложное чувство, ту самую смесь удовлетворения, тревоги и холодной ярости. Удовлетворения, потому что доклад подтвердил его собственные опасения, и теперь у него были факты, а не просто интуиция. Тревоги, потому что масштаб проблем оказался даже больше, чем он предполагал. А ярости, потому что всё это происходило на его глазах, и он ничего не мог с этим поделать. Вернее, мог, но ещё не имел для этого достаточных полномочий.

Он вызвал начальника штаба, немолодого уже генерал-майора с усталым лицом и въедливым характером и продиктовал рапорт на имя народного комиссара обороны маршала Тимошенко. Рапорт был коротким, но убийственно конкретным. В нём перечислялись основные выводы доклада Егорова: неудовлетворительное состояние связи в Западном особом округе, отсутствие маскировки и рассредоточения на аэродромах, близость складов к границе, слабая инженерная подготовка, устаревшая тактика. Жуков не смягчал формулировок, он знал, что время недоговорок прошло.

— Отправить с фельдъегерем сегодня же, — приказал он, подписывая документ. — И подготовьте запрос в наркомат среднего машиностроения. Мне нужен Горьковский автозавод. Через месяц там должны начать выпуск бронетранспортёров. Чертежи передаст инженер Егоров, он прибудет в Москву в ближайшие дни.

— Горьковский завален планом по грузовикам, товарищ генерал армии, — осторожно заметил начштаба. — Придётся пересматривать.

— Пересмотрите. Это приказ.

Начштаба кивнул и вышел. Жуков снова посмотрел на карту. Западный округ сейчас был самой большой головной болью, но не единственной. Впереди были учения здесь, на Украине. И он знал, что они должны пройти иначе. Не так, как в Белоруссии. Совсем не так.

А в Белоруссии, за сотни километров от киевского штаба, наступал последний день учений.

Максим проснулся с рассветом, но сегодня не торопился. Основное дело было сделано: доклад составлен, эксперимент проведён, Жукову доложено. Оставалось пережить третий день: формальный, парадный, лишённый настоящего напряжения. Он знал, что Павлов постарается завершить учения на мажорной ноте, с громкими докладами и победными реляциями. Так и вышло.

Танки снова шли в атаку, на этот раз всё было выверено до мелочей, потому что командующий лично проследил за подготовкой. Связь, починенная после вчерашнего провала, работала на удивление сносно, связисты, напуганные разносом, старались изо всех сил. Артиллерия била точно по целям, пехота наступала, соблюдая все уставные интервалы. Красиво, слаженно, образцово. Максим наблюдал за этим с командной вышки и думал о том, что так и должно быть всегда, не только на парадах, но и в реальной жизни.

Павлов за эти дни заметно переменился. Он больше не спорил с Максимом, не задавал каверзных вопросов и не пытался уколоть. Он вообще почти не разговаривал. На разборах сидел молча, глядя в карту, и лишь изредка отдавал короткие, сухие приказания. Максим понимал: командующий знает. Знает о звонке Жукову. Знает о рапорте. И, возможно, уже догадывается о том, какие последствия это будет иметь лично для него.

Климовских, напротив, старался держаться ровно. Он по-прежнему был корректен, даже предупредителен, но в его глазах появилось что-то новое, какая-то затравленность, словно он чувствовал приближение грозы и не знал, где от неё укрыться. Копец демонстративно игнорировал Максима. При встречах отворачивался, на совещаниях сидел с каменным лицом и не произносил ни слова. Человек в штатском, неизменный представитель НКВД, по-прежнему сидел в углу вышки со своим блокнотом, но теперь, когда Максим ловил на себе его взгляд, ему казалось, что записей в этом блокноте становится всё больше.

Вечером третьего дня, когда учения были официально завершены, Павлов собрал прощальное совещание. Оно было коротким, куда короче, чем предыдущие. Командующий говорил сухо, перечислил достигнутые результаты, поблагодарил командиров за службу и, не задерживаясь, покинул палатку. Максиму он лишь кивнул, коротко, почти незаметно, но в этом кивке читалось больше, чем в иных речах.

— Он всё понял, — тихо сказал Козырев, когда они собирали вещи в гостиничном номере. — И он тебе этого не простит.

— Знаю, — ответил Максим, укладывая в портфель блокнот с записями. — Но я сделал то, что должен был сделать.

— Ты сделал больше, — возразил Козырев. — Ты нажил себе врага. И не просто врага, а командующего округом. Павлов, он человек влиятельный. У него есть связи в Москве, в Генштабе, в наркомате. Если он решит тебя убрать, он найдёт способ.

— Пусть попробует. — Максим застегнул портфель и выпрямился. — У меня теперь тоже есть связи. Жуков это не просто генерал. Это будущий начальник Генерального штаба. И он на моей стороне.

— Если станет начальником.

— Станет. — Максим произнёс это с такой уверенностью, что Козырев не стал спорить.

На следующее утро они выехали в Минск. Дорога была знакомой, те же поля, перелески, редкие деревеньки, но теперь Максим смотрел на них другими глазами. Он знал, что через год здесь будут рваться снаряды. Знал, что эти поля станут полями сражений. И знал, что от того, что он сделает в ближайшие месяцы, зависит, сколько людей останется лежать в этой земле.

В Минске их уже ждала телеграмма из Москвы. Козырев, сходивший на почту, вернулся с бланком в руке.

— Читай, — сказал он, протягивая бумагу.

Телеграмма была короткой: «Егорову М. С. Прибыть в Москву для передачи документации по БТР-40 и получения дальнейших указаний. Жуков».

— Вот так, — произнёс Максим. — Даже домой не заеду.

— А Наталья?

— Напишу. Или позвоню. Если будет связь.

Поезд на Москву отходил через два часа. Максим успел зайти на почту и отправить короткое письмо в Красноярск, всего несколько строк: «Жив. Здоров. Работаю. Скоро буду». Он знал, что Наталья поймёт. Она всегда понимала.

Поезд на Москву подали вечером. Вагон был почти пуст, пассажиров в сторону столицы ехало немного, всё больше командировочные да военные. Максим устроился у окна, положил портфель на колени и смотрел, как за стеклом проплывают очертания белорусских лесов, постепенно растворяющиеся в сумерках. Козырев сидел напротив, листая потрёпанный томик, который прихватил с собой из Минска.

— Интересно, что будет с Павловым, — произнёс он вдруг, не поднимая глаз. — Ты ему фактически вынес приговор своим докладом.

— Я не выносил приговор, — ответил Максим. — Я описал состояние округа. Приговор вынесут в Москве, если вообще вынесут.

— Вынесут, — уверенно сказал Козырев. — Жуков просто так не отступится. Павлова снимут. Может, не сразу, но снимут. А вместе с ним и Климовских, и Копеца.

Максим промолчал. Он думал о том, что в той истории, которую он знал, этих людей расстреляли. Не сняли, не разжаловали, а именно расстреляли. И он сейчас, сам того не желая, возможно, ускорил этот процесс. Но мог ли он, увидев развал в округе, промолчать и сделать вид, что всё в порядке? Нет. Не мог.

— Ты думаешь, что виноват перед ними, — сказал Козырев, словно читая его мысли. — Но ты не виноват. Ты сделал свою работу. А они не сделали свою. Это разные вещи.

— Знаю, — ответил Максим. — Только от этого не легче.

Он думал о Наталье, о детях, о том, как они там, в Красноярске, без него. Завод работал, Кошкин справлялся, но он знал, что каждая неделя разлуки даётся им тяжело. И всё же он не мог бросить начатое. Слишком многое было поставлено на карту. Слишком мало времени оставалось.

— Ты скоро увидишь их, — заметил Козырев, откладывая книгу. — После, возможно, дадут отпуск. Жуков не зверь, поймёт.

— Возможно, — согласился Максим. — Если учения пройдут хорошо.

Он снова отвернулся к окну. За стеклом уже темнело, и в редких огоньках далёких деревень ему чудились отблески будущих пожаров.

Поезд из Минска прибыл на Белорусский вокзал ранним утром, когда московские улицы ещё были окутаны предрассветной дымкой. Максим сошёл на перрон, размял свои руки и ноги и глубоко вдохнул влажный столичный воздух. Козырев, спускавшийся следом с чемоданом в руке, огляделся по сторонам и присвистнул.

— Ну, вот мы и в Москве. Что теперь?

— Теперь — у нас много работы, — ответил Максим, поправляя портфель с документами. — У нас неделя, чтобы передать чертежи и решить все рабочие вопросы. А потом, наверное, домой.

— Наверное? — переспросил Козырев.

— Наверное, — повторил Максим. — Пока ничего не загадываю.

На вокзале их встретил сопровождающий. Он чётко доложил, что в наркомате обороны для товарища Егорова зарезервирован кабинет, а в гостинице «Москва» два номера. Максим поблагодарил, и через полчаса они уже мчались по столичным улицам.

Москва жила своей обычной жизнью. По тротуарам спешили прохожие, гремели трамваи, у витрин магазинов толпились люди. Никто из них не знал, что через год это небо будет пересекаться лучами прожекторов, а воздух наполнится гулом зенитных орудий. Максим смотрел на город и в тысячный раз думал о том, что всё это надо защитить. Любой ценой.

Первый день в Москве ушёл на передачу документации по БТР-40. Представители Горьковского автозавода: двое немолодых инженеров и один парторг, присланный для контроля, ждали Максима в здании наркомата. Встреча прошла в небольшом кабинете, где на столе были разложены чертежи, схемы и тактико-технические расчёты.

Максим подробно, стараясь не упустить ни одной детали, объяснил конструкцию несущего бронекорпуса. Инженеры, один в очках с толстыми линзами, другой с прокуренными усами слушали внимательно, задавали вопросы, делали пометки.

— Несущий корпус это что-то новое, — заметил очкарик, разглядывая схему. — Раньше мы всегда ставили броню на раму. А тут сама броня держит всю машину. Надо пересчитывать всю конструкцию.

— Именно, — подтвердил Максим. — За счёт отказа от рамы мы экономим около тонны веса. Эта тонна идёт на усиление брони и увеличение запаса хода. Плюс V-образное днище это противоминная защита. Взрывная волна уходит в стороны, а не внутрь корпуса.

— А вооружение? — спросил второй инженер, разглядывая чертёж башенки. — ДШК это конечно серьёзно.

Парторг, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Интересно, а сколько машин в месяц сможет давать завод?

— По нашим расчётам, при полной загрузке ваших цехов, то до пятидесяти, — ответил Максим. — Но это потребует перестройки двух цехов и обучения рабочих. Месяца через два-три можно выйти вам на плановую мощность.

— Но если начать сейчас, к лету сорок первого мы получим не меньше трёхсот машин. А это триста мотопехотных взводов, которые не будут бежать за танками пешком.

Совещание затянулось до вечера. Максим отвечал на десятки вопросов, уточнял детали, подписывал акты передачи. Когда последний документ был оформлен, он почувствовал огромное облегчение. Теперь судьба БТР-40 была в руках горьковских инженеров. А он мог заняться другими делами.

Следующие дни Максим посвятил посещению московских военных заводов. Козырев договорился о визитах через наркомат, и отказов не последовало, тем более имя Егорова уже было известно в промышленных кругах.

Первым стал авиационный завод № 1, где собирали истребители. Максим прошёл по цехам, посмотрел на новые машины, поговорил с инженерами. Завод работал ритмично, но он сразу заметил, что у завода отсутствует какая либо защита. Он сделал пометку в блокноте, необходимо доложить Жукову при встрече.

Потом был артиллерийский завод, где выпускали гаубицы М-30, те самые, что устанавливались на САУ Горлицкого. Здесь дела шли лучше: производство было налажено, план выполнялся. Максим поговорил с начальником цеха о возможности увеличения выпуска стволов для нужд САУ, тот обещал подумать.

На третий день он посетил радиозавод, где собирали радиостанции. Это было особенно важно: после провала связи на учениях в Белоруссии Максим понимал, что без массового выпуска современных средств связи армия останется глухой и слепой. Директор завода, молодой энергичный человек с орденом Трудового Красного Знамени, встретил его радушно и с ходу заявил:

— Мы готовы расширяться. Но нужны станки и люди. Если Москва даст добро, то через месяц готовы увеличить производство…

— Москва даст, — заверил Максим. — Я доложу лично.

Вечерами он возвращался в гостиницу и садился за бумаги. Писал отчёты, сводил цифры, готовил предложения. Козырев, сидя на соседней кровати, читал «Правду» или просто курил, глядя в потолок. Иногда они разговаривали: о заводе, о семьях, о том, что будет дальше.

— Как думаешь, Жуков приедет в Москву? — спросил однажды Козырев.

— Должен, — ответил Максим. — Он говорил, что хочет обсудить дальнейшие планы. Думаю, на этой неделе.

— А если не приедет?

— Тогда я сам к нему поеду. В Киев.

Но Жуков приехал. На шестой день пребывания Максима в Москве.

Шестой день начался неожиданно, в дверь постучал посыльный из наркомата.

— Товарищ Егоров, вас срочно вызывает товарищ Берия.

Максим переглянулся с Козыревым. Вызов к Берии никогда не был случайностью. Лаврентий Павлович не тратил время на пустые разговоры.

— Поехали, — коротко сказал Максим.

Через сорок минут они уже входили в знакомое здание на Лубянке. Козырев остался в приёмной, а Максима провели в кабинет наркома внутренних дел. Берия сидел за столом, заваленным бумагами, и курил папиросу. Увидев Максима, он указал на стул.

— Садитесь, Егоров. Докладывайте.

Максим доложил. О состоянии Западного округа, об учениях, о провале связи, о конфликте с Павловым. Берия слушал молча, иногда делая пометки в блокноте. Когда Максим закончил, нарком откинулся на спинку кресла и выпустил струю дыма в потолок.

— Ваш доклад уже лежит у товарища Сталина, — произнёс он. — Жуков направил его вместе со своим рапортом. Должен сказать, Егоров, вы нажили себе серьёзных врагов. Павлов он человек влиятельный, и он не простит вам того, что вы обошли его.

— Я выполнял приказ, товарищ Берия, — ответил Максим.

— Знаю. И именно поэтому вы до сих пор здесь, а не где-нибудь в другом месте. — Берия сделал паузу. — Товарищ Сталин ценит вашу прямоту. Но ценит до тех пор, пока она приносит пользу. Не забывайте об этом.

— Не забуду.

— И ещё. Жуков сегодня прибывает в Москву. Он хочет вас видеть. В четыре часа будьте в наркомате обороны. Можете идти.

Максим вышел из кабинета с двойственным чувством. С одной стороны, Берия дал понять, что Сталин в курсе и пока поддерживает его. С другой это предупреждение о Павлове прозвучало отчётливо. Враги у него действительно появились. И они не простят.

В четыре часа пополудни Максим был в наркомате обороны. В том же кабинете, где неделю назад они совещались с инженерами, теперь сидел Жуков. Георгий Константинович выглядел уставшим, видно что перелёт с Украины дался нелегко, но глаза его горели прежним огнём.

— Здравствуй, Егоров, — сказал он, пожимая руку. — Докладывай. Что успел сделать за неделю?

Максим доложил. О передаче чертежей на ГАЗ, о посещении заводов, о разговоре с Берией. Жуков слушал, иногда кивал.

— Хорошо. Теперь о главном. — Он выдержал паузу. — Я прочитал твой доклад. Весь. И рапорт в Генштаб уже ушёл. Павлов будет вынужден ответить за состояние округа. Но это только полдела.

Он развернул карту, лежавшую на столе. Это была карта Советских границ.

— Я хочу добиться, чтобы прошли повторные еще большие учения. Я хочу, чтобы ты был моим персональным техническим консультантом по всем вопросам на постоянной основе. То, что ты увидел в Белоруссии: провал связи, отсутствие маскировки, устаревшая тактика, на повторных учениях не повторится. Я намерен показать Москве, как должна выглядеть современная армия. И ты мне в этом поможешь.

Максим смотрел на карту и чувствовал, как внутри разливается холод, тот самый, что предшествует принятию важных решений. Он знал, что это предложение изменит всё. Если он согласится, пути назад не будет. Он станет не просто инженером с завода, а человеком из ближнего круга Жукова. Со всеми вытекающими последствиями.

— Товарищ генерал армии, — произнёс он, — для меня это честь. Но вы должны понимать: я не военный. Я инженер. Мои знания ограничены техникой и производством.

— Мне и нужен инженер, — ответил Жуков. — Военных у меня хватает. А вот человека, который понимает, как работает техника, как её применять и в чём её слабые места, — такого человека у меня нет. Ты будешь моими глазами и ушами. Будешь смотреть, анализировать, докладывать. А выводы я сделаю сам.

Максим кивнул. Это было разумно.

— Я согласен, товарищ генерал армии. Когда мы выезжаем?

— Скоро. Но у тебя будет время завершить дела в Москве. — Жуков взял со стола запечатанный пакет и протянул Максиму. — Здесь официальное предписание. Ты назначаешься техническим консультантом при мне и на постоянной основе. Подписано наркомом Тимошенко.

Максим взял пакет.

— Слушаюсь, товарищ генерал армии.

— И вот ещё что, — Жуков помедлил. — Павлов знает о тебе теперь буквально все. И он не в восторге. Будь готов к тому, что при случае он попытается тебе навредить.

— Я готов, — ответил Максим.

Когда он вышел из кабинета и рассказал Козыреву о разговоре, майор покачал головой.

— Ну, теперь ты точно в большой игре, Егоров. Жуков, Берия, Сталин, Павлов, все следят за тобой. Один неверный шаг, и тебя сметут.

— Знаю, — ответил Максим. — Но если я не сделаю этот шаг, то сметут всю страну.

Оставшиеся три дня пролетели как один. Максим подписал последние бумаги в наркоматах и отправил короткое письмо в Красноярск. Наталье он написал всего несколько строк: «Жив. Здоров. Еду дальше на учения. Когда вернусь, не знаю. Береги детей». Он знал, что она всё поймёт. Она всегда понимала.