Утро второго дня учений встретило Максима мелкой изморосью и низким, свинцовым небом. Дождь зарядил ещё ночью, превратив дороги в месиво из грязи, а поле у подножия командной вышки в конкретное болото. Максим проснулся, как и накануне, затемно, но сегодня всё было иначе. Сегодня он не собирался молчать.

— Дождь — это хорошо, — заметил Козырев, когда они вышли из гостиницы. — Пыли не будет. Танки пройдут.

— Танки-то пройдут, — ответил Максим, застёгивая ворот шинели. — А вот связь опять откажет. Как вчера. Сегодня будет еще хуже.

Козырев покосился на него, но ничего не сказал. За те годы, что они работали вместе, он научился различать настроение Егорова по едва заметным признакам. Сегодня Максим был спокоен, именно тем особенным, холодным спокойствием, которое предшествует серьёзным решениям.

В машине, по дороге на полигон, Максим нарушил молчание первым:

— Я сегодня выскажусь. При всех. Хватит молчать.

— Давно пора, — одобрил Козырев. — Только готовься к тому, что не все будут рады.

— Я готов. Всегда готов.

На командный пункт они прибыли без четверти шесть. Павлов уже был на месте, как всегда, раньше всех. Командующий стоял под навесом, защищавшим от дождя, и изучал карту, разложенную на походном столе. Рядом толпились генералы: Климовских, Копец, начальник артиллерии, начальник связи и ещё несколько человек. Человек в штатском сидел на своём обычном месте в углу вышки и он, казалось, вообще не покидал этот пост.

— Товарищ генерал-полковник, — обратился Максим, подходя, — разрешите перед началом сегодняшних манёвров высказать свои соображения.

Павлов поднял голову от карты. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на интерес или настороженность. После вчерашнего разговора наедине он ждал этого.

— У вас есть что сказать, Егоров? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Что ж, говорите. Время у нас есть.

Максим обвёл взглядом собравшихся. Лица генералов были закрыты: кто-то смотрел с любопытством, а кто-то с откровенным скепсисом. Копец стоял, скрестив руки на груди, и его поза выражала крайнюю степень неприятия.

— Товарищи, — начал Максим, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и весомо, — вчерашний день показал, что вверенные вам войска имеют ряд серьёзных проблем. Я говорю это не для того, чтобы кого-то унизить или поставить под сомнение ваш опыт. Я говорю это как инженер, который знает технику. Как человек, который имеет приказ товарища Сталина докладывать ему лично о состоянии дел.

Он сделал паузу. При упоминании Сталина несколько генералов переглянулись. Человек в штатском поднял голову от блокнота.

— Первое. Связь. Вчера армия потеряла управление через час после начала боя. Проводные линии были порваны, радиостанции не работали. Это не вина связистов, они делали всё, что могли. Это вина системы, в которой современных средств связи катастрофически не хватает. Немцы имеют радиостанции на каждом танке. У нас радиостанция это большая редкость. Без связи нет управления. Без управления нет армии. Это не моё мнение, это факт.

Начальник связи округа, немолодой полковник с усталым лицом, хотел что-то возразить, но Павлов жестом остановил его.

— Продолжайте, Егоров.

— Второе. Разведка. Вчера я видел, как «красные» высылали вперёд конные разъезды. Кавалерию. Против танков и бронемашин. Это не разведка это самоубийство. В современной войне разведка должна быть механизированной и оснащённой связью. Немцы используют для этого бронеавтомобили с радиостанциями, мотоциклы, самолёты. Мы же продолжаем воевать методами Гражданской войны.

— Конница это традиция русской армии, — негромко произнёс кто-то из генералов. — Она не раз доказывала свою эффективность.

— Против пулемётов? — спросил Максим. — Против авиации? Простите, но времена изменились. Конница хороша в рейдах по тылам, но не в разведке перед лицом механизированного противника. Если мы не создадим механизированные разведывательные подразделения, мы будем слепы. А слепая армия обречена.

Генерал, произнёсший реплику, нахмурился, но смолчал.

— Третье. Маскировка и инженерная подготовка. Я вчера объехал позиции после окончания манёвров. Танки стояли на открытых местах, без окопов. Артиллерийские батареи не имели укрытий. Склады боеприпасов и горючего расположены вблизи границы, без маскировки. Аэродромы представляют собой идеальные мишени для вражеской авиации. — Он перевёл взгляд на Копеца. — Самолёты стоят плотными рядами, крыло к крылу. Один бомбардировщик может уничтожить целую эскадрилью на земле.

Копец вспыхнул. Это был тот самый момент, которого Максим ждал.

— Вы, товарищ Егоров, — произнёс Копец резко, — судите о том, чего не понимаете. Авиация это не ваша область. И позвольте спросить: с каких это пор гражданский инженер учит боевых генералов, как им командовать войсками?

В штабной палатке повисла тишина. Фраза повисла в воздухе, та самая, которую Максим и ожидал. «Гражданский будет нас учить?»

— Я не учу вас, товарищ генерал-майор, — спокойно ответил Максим. — Я докладываю о том, что вижу. И я имею на это полномочия. — Он достал из планшета папку с предписанием Сталина и положил её на стол. — Вот документ. В нём сказано, что я обязан докладывать Верховному о состоянии технической готовности войск. И я буду это делать. Нравится вам это или нет.

Копец побледнел, но взял себя в руки. Павлов, наблюдавший за перепалкой, постучал пальцем по столу.

— Товарищ Копец, успокойтесь. Егоров прав в одном: с маскировкой аэродромов у нас действительно беда. Я вчера сам видел. Продолжайте, Егоров.

— Четвёртое. Тактика. Вчера танки атаковали без пехоты. Пехота наступала густыми цепями, без перебежек, без использования укрытий. Это красиво для парада и смертельно опасно в реальном бою. Немцы уже отработали тактику блицкрига когда танки, пехота, артиллерия и авиация действуют как единый механизм. У нас же каждый род войск воюет сам по себе. Если мы не изменим тактику, любой противник, использующий взаимодействие, будет бить нас по частям.

— И какую тактику вы предлагаете? — спросил Климовских. В его голосе не было враждебности — скорее, профессиональный интерес.

— Ту, что уже разработана нашими теоретиками, — ответил Максим. — Глубокую операцию. Но не на бумаге, а на практике. Танки идут в прорыв вместе с пехотой, посаженной на бронетранспортёры. Артиллерия поддерживает их с закрытых позиций, получая целеуказания от корректировщиков с радиостанциями. Авиация прикрывает с воздуха. И всё это управляется из единого центра. Вот как должна выглядеть современная война.

— Красивые слова, — усмехнулся кто-то из генералов. — Но где взять эти бронетранспортёры? Где взять столько радиостанций? Это всё требует времени и ресурсов.

— Ресурсы есть, — ответил Максим. — Мой завод уже выпускает и радиостанции, и бронетранспортёры. Опытный образец БТР-40 готов, и товарищ Сталин дал добро на его производство на Горьковском автозаводе. Что касается радиостанций, то по моему указанию их привезли двадцать штук. И я предлагаю сегодня же испытать их в деле.

Павлов поднял бровь.

— Каким образом?

— Выделите мне один батальон. Тот самый, которым командует полковник Громов. Я оснащу его танки новыми радиостанциями, и мы проверим, как они работают в условиях, приближенных к боевым. Если результат будет положительным, а я в этом уверен, то вы сможете судить о необходимости таких станций для всего

Павлов задумался. Предложение было разумным. С одной стороны, он не хотел создавать прецедент, при котором гражданский консультант диктует условия. С другой этот вчерашний провал связи был слишком очевиден, чтобы его игнорировать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Берите батальон Громова. Но чтобы к вечеру был результат.

— Будет, — твёрдо пообещал Максим.

Совещание закончилось. Генералы расходились, переговариваясь вполголоса. Копец вышел первым, не глядя на Максима. Климовских задержался у карты, делая пометки. Павлов, проходя мимо Максима, негромко произнёс:

— Вы играете с огнём, Егоров. Но я вас понимаю. Действуйте.

Через час Максим и Козырев уже были в расположении батальона Громова. Полковник встретил их радушно, он помнил вчерашний разговор и был рад возможности испытать новую технику.

— Значит, эксперимент? — спросил он, разглядывая ящики с радиостанциями, которые связисты выгружали из грузовика.

— Эксперимент, — подтвердил Максим. — Сейчас оснастим ваши танки, и вы почувствуете разницу.

Связисты: молодые парни, обученные Соколовым и Лосевым ещё в Красноярске, — быстро и сноровисто устанавливали оборудование. Каждая радиостанция помещалась в компактном металлическом ящике и крепилась на месте командира танка. Гарнитура была лёгкой, не мешала работать с приборами. Частоты настроили заранее, аккумуляторы были полностью заряжены. Через два часа двадцать машин батальона БТ-7 и Т-26 были полностью оснащены новой связью.

— Проверим, — сказал Максим, беря в руки микрофон. — «Гром», я «Техник». Как слышно?

— «Техник», слышу отлично, — раздался в динамике голос Громова. — Как в соседней комнате.

— Тогда начинаем.

Второй день учений для батальона Громова стал днём триумфа. Пока остальные части мучились с отказавшей проводной связью и разряженными рациями, батальон Громова действовал как единый, слаженный организм. Комбат управлял ротами с точностью до минуты. Корректировщики, выдвинутые вперёд на бронеавтомобиле, передавали координаты целей прямо на батареи. Танки, получив приказ, выполняли манёвр синхронно, не теряя строя и не открывая огонь по своим.

Максим находился на временном командном пункте батальона, небольшом грузовике с развёрнутой антенной. Перед ним лежала карта, на которой он отмечал передвижения рот. Всё шло по плану. Громов, получив возможность управлять боем в реальном времени, развернул батальон в идеальный боевой порядок и нанёс удар точно в стык «противника». «Синие», не ожидавшие такой слаженности, дрогнули и начали отступать.

Павлов наблюдал за этим с главной вышки. Несколько раз он переспрашивал Климовских:

— Это тот самый батальон? Со связью Егорова?

— Так точно, — подтверждал начальник штаба. — Батальон Громова.

— Надо же. Работает.

К полудню батальон выполнил учебную задачу вдвое быстрее, чем другие подразделения, и с минимальными «потерями» по оценке посредников. Другие части продолжали мучиться с управлением, а батальон Громова уже закреплялся на новом рубеже и запрашивал дальнейших указаний.

После завершения дневного этапа Павлов пригласил Максима на разбор. На этот раз командиры слушали его более внимательно. Генералы, ещё утром смотревшие на него с неприязнью, теперь поглядывали с интересом. Копец, правда, оставался мрачным, но и он не мог отрицать очевидного: связь работала.

— Вы доказали, что новая связь эффективна, — сказал Павлов, когда Максим закончил короткий доклад. — Я дам указание начальнику связи округа подготовить заявку на такие станции. Что ещё вы можете предложить?

— Многое, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим. — Но для этого нужна поддержка Генерального штаба. Я подготовил докладную записку на имя товарища Сталина. В ней перечислены все проблемы, которые я выявил за эти дни, и предложения по их устранению. Я прошу вас, товарищ генерал-полковник, поддержать этот доклад.

Павлов взял протянутые ему листы, пробежал глазами.

— Хорошо, — сказал он. — Я поддержу. Но вы должны понимать, Егоров: Москва не любит, когда ей указывают на недостатки.

— Я знаю, — ответил Максим. — Но молчать это ещё хуже.

Вечером Максим направился в штабной блиндаж, где была установлена аппаратура дальней связи. Ему нужно было позвонить Жукову.

Связь установили не сразу, так как где-то на линии были помехи. Наконец в трубке послышался знакомый резкий голос:

— Егоров? Это Жуков. Докладывай.

Максим доложил. О первом дне учений, о провале со связью, о сегодняшнем эксперименте, о реакции генералов. Жуков слушал молча, лишь изредка переспрашивая детали.

— Я читал твой доклад, — сказал он, когда Максим закончил. — Всё, что ты там написал, — это серьёзно. Я дал ход твоим предложениям. Связь будем расширять. Маскировку аэродромов будем делать немедленно. Склады необходимо отодвигать от границы. Но на всё нужно время.

— Времени мало, товарищ командующий, — ответил Максим. — Я видел состояние войск. Они не готовы к войне.

— Знаю, — голос Жукова стал жёстче. — Поэтому я и настоял, чтобы меня направили на Украину. Здесь я наведу порядок. А в Белоруссии пока Павлов. Ты ему помог?

— Пытаюсь. Но не все генералы готовы слушать. Копец, например, считает, что авиацию маскировать не нужно.

— Копец, он хороший лётчик, но стратег из него… — Жуков осёкся. — Ладно, не будем об этом. Ты мне вот что скажи: ты привёз чертежи той машины, о которой говорил? Бронетранспортёра?

— Привёз, товарищ командующий. Все чертежи у меня. БТР-40. Четырёхосное шасси, несущий бронекорпус, V-образное днище для противоминной защиты. Может перевозить двадцать бойцов. Скорость до шестидесяти километров в час по шоссе, запас хода триста километров. Вооружение это пулемёт ДШК с возможностью зенитной стрельбы.

Максим раскрыл папку, которую всегда носил с собой, и начал перечислять тактико-технические характеристики. Жуков слушал внимательно, изредка задавая вопросы: какая броня, какой двигатель, какой расход топлива.

— Это то, что нам нужно, — произнёс он, когда Максим закончил. — Пехота должна идти в бой не пешком, а на броне. Твоя машина решает эту проблему. Где её можно производить?

— У нас на Красмаше все мощности загружены, — ответил Максим. — Но если подключить Горьковский автозавод, они справятся. У них есть опыт с шасси, есть свободные цеха. Я готов передать чертежи и обучить специалистов. Тем более товарищ Сталин уже согласовал.

— Передавай, — решительно сказал Жуков. — Я свяжусь с наркоматом и пробью, чтобы приказ? Был как можно скорее. Горьковский завод начнёт выпуск БТР через месяц. Ты, Егоров, лично проконтролируешь передачу документации. Это приказ.

— Есть, товарищ командующий.

— И вот ещё что, — голос Жукова вдруг стал тише, но твёрже. — Я добьюсь, чтобы меня перевели в Генштаб. Но для этого нужны результаты. Твои учения в Белоруссии это только начало. Я хочу, чтобы ты был моим консультантом на следующих учениях. Здесь, на Украине. А потом, в Москве, если всё пойдёт как надо. Согласен?

— Так точно, товарищ командующий.

— Тогда жди приказа. Конец связи.

Максим положил трубку и несколько секунд сидел молча, глядя на аппарат. Козырев, стоявший рядом, вопросительно поднял бровь.

— Ну?

— Жуков берёт БТР в производство, — ответил Максим. — Горьковский завод. И он хочет, чтобы я консультировал его на следующих учениях. На Украине.

— Это повышение, — заметил Козырев. — Если Жуков станет начальником Генштаба, ты будешь при нём. Это совсем другой уровень.

— Знаю. — Максим потёр уставшие глаза. — Но сначала нужно закончить здесь. Учения ещё не завершены. И Павлов пока не принял окончательного решения.

Ночь опустилась на полигон. Максим сидел в своём грузовике, пил остывший чай и перебирал в памяти события дня. Он был доволен: эксперимент удался, Жуков поддержал его предложения, БТР, согласованный Сталиным и Жуковым получил путёвку в жизнь. Но тревога не уходила. Слишком многое ещё предстояло сделать. Слишком мало времени оставалось.

Перед глазами снова всплыли лица трёх генералов: Павлова, Климовских и Копеца. Он знал их будущее. Знал, что если система не изменится, их ждёт трагическая судьба. Можно ли её предотвратить? Можно ли спасти этих людей от расстрела и самоубийства? Он не знал. Но знал, что должен попытаться.

Завтра будет третий день учений. Завтра он снова выйдет на вышку и снова будет говорить генералам то, что они не хотят слышать. И так будет продолжаться до тех пор, пока они не услышат. Или пока не станет слишком поздно.

Он закрыл блокнот, потушил лампу и откинулся на спинку сиденья. За стенками грузовика шумел дождь. Где-то вдалеке, на западе, за линией государственной границы, стояли немецкие дивизии. И они ждали.