Первый день больших учений Западного особого военного округа начался задолго до рассвета. Ещё затемно, в половине четвёртого утра, Максим проснулся от дальнего, едва различимого гула. Сначала ему показалось, что это ветер шумит в кронах сосен, но звук был слишком ритмичным, слишком механическим. Танковые моторы. Где-то там, на исходных позициях, уже прогревали двигатели. Учения начинались.

Он лежал на жёсткой койке в маленькой комнате при штабе округа, глядя в тёмный потолок, и пытался собраться с мыслями. Последние несколько дней слились в один бесконечный марафон: встречи, осмотры, записи, разговоры с командирами, бессонные ночи над картами и докладами. Он видел достаточно, чтобы понимать, что армия, которую он застал в Белоруссии, была не готова к той войне, что надвигалась с запада. Но сейчас, в этот предрассветный час, всё это отходило на второй план. Сейчас начнётся главное испытание и не для него, для всей системы.

Он встал, умылся ледяной водой из жестяного рукомойника, оделся в тщательно выглаженную форму. Сегодня он должен выглядеть безупречно. Не потому, что волновался о собственном виде, а просто знал: генералы, с которыми ему предстоит стоять на командной вышке, оценивают всё, и небрежность в одежде будет воспринята как неуважение. А неуважение здесь не прощали.

Козырев, как всегда, уже был на ногах. Майор стоял у окна, застёгивая портупею, и смотрел на светлеющее небо.

— Не спится? — спросил он, не оборачиваясь.

— Какой уж тут сон, — ответил Максим, затягивая ремень. — Сегодня главный день.

— Сегодня первый день, — поправил Козырев. — Учения продлятся ещё как минимум три дня. Или пять. Зависит от того, как пойдёт.

— Пойдёт, как всегда, — мрачно заметил Максим. — Красиво, парадно и совершенно неготово к реальной войне.

Козырев повернулся к нему. В сером утреннем свете его лицо казалось вырезанным из камня.

— Ты слишком мрачен, Егоров. Может, не всё так плохо?

— Может, и не всё, — согласился Максим, беря с тумбочки свой неизменный блокнот. — Но то, что я видел за эти дни, мне очень не нравится. И сегодня я увижу ещё больше.

Ровно в четыре часа они вышли из гостиницы. У подъезда уже ждала черная машина с брезентовым верхом, за рулём сидел знакомый шофёр, немолодой сержант с прокуренными усами. Капитан Горемыкин, назначенный сопровождающим, стоял рядом, проверяя по списку какие-то бумаги. Завидев Максима, он вытянулся и отдал честь.

— Товарищ Егоров, к шести ноль-ноль приказано быть на главном командном пункте. Учения начинаются с артиллерийской подготовки.

— Знаю, капитан, — ответил Максим, забираясь в машину. — Поехали.

Автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на ухабах. Минские улицы были пустынны, только редкие фигуры дворников мелькали в предрассветных сумерках. Город ещё спал, не зная, что всего в сорока километрах отсюда, на полигоне, сейчас начнут грохотать орудия, имитируя войну, которая через год станет реальностью.

В машине молчали. Козырев, сидевший на переднем сиденье, сосредоточенно курил папиросу, пуская дым в приоткрытое окно. Горемыкин перебирал бумаги. Максим смотрел, как за окном проплывают тёмные силуэты домов, заводских труб, водокачек. Всё это было таким мирным, таким обыденным, что на мгновение ему показалось: никакой войны не будет. Это просто дурной сон, наваждение, и сейчас он проснётся в своём времени, где всё это уже случилось и где ничего нельзя изменить.

Но он не спал. И изменить кое-что было ещё можно.

Главный командный пункт Западного округа располагался на невысоком пологом холме в двадцати километрах от Минска. Место было выбрано удачно: отсюда открывался широкий обзор на равнину, уходящую к самому горизонту. Сейчас, в предрассветной дымке, эта равнина казалась бесконечной: поля, перелески, редкие деревеньки с тёмными окнами, ни единого огонька. Где-то там, километрах в пятнадцати к западу, были оборудованы позиции условного противника «синих». А ещё дальше, за линией государственной границы, стояли настоящие немецкие дивизии. Ждали своего часа.

У подножия холма уже выстроились машины командования: несколько черных машин, две бронемашины, санитарный фургон, грузовик связистов с катушками проводов. Повсюду сновали офицеры с планшетами, связисты тянули линии к вышке, часовые в новеньких касках застыли через каждые пятнадцать метров. Всё выглядело образцово, почти как на параде. Максим отметил это краем сознания, но ничего не сказал.

На вышку они поднялись без четверти шесть. Павлов уже был там, стоял у поручня, вглядываясь в утренний туман, и о чём-то негромко переговаривался с начальником штаба Климовских. Рядом с ними находились ещё несколько генералов: командующий артиллерией округа, начальник связи, представитель наркомата обороны, чью фамилию Максим не запомнил. Чуть поодаль, в углу вышки, сидел на раскладном стульчике человек в штатском. Он не представился, но Максим сразу понял: НКВД. И этот человек будет наблюдать не столько за учениями, сколько за всеми присутствующими, включая его самого.

— Товарищ Егоров, — Павлов заметил его и коротко кивнул. — Вовремя. Через пятнадцать минут начинаем артподготовку. Займите место у левого крыла, там хороший обзор.

— Благодарю, товарищ генерал-полковник.

Максим прошёл на указанное место, положил блокнот на широкие деревянные перила и достал карандаш. Козырев остался внизу, ему было поручено следить за работой связистов и фиксировать все перебои. Горемыкин стоял рядом с Максимом, готовый в любую минуту передать приказание или принести нужный документ.

Солнце ещё не взошло, но край неба на востоке уже начал светлеть, окрашивая облака в бледно-розовые и золотистые тона. Воздух был свежим, даже прохладным и чувствовалось, что лето близится к концу и скоро наступит осень. Где-то далеко, у самого горизонта, ещё висел остаток ночного тумана, медленно растворяясь в первых лучах.

Ровно в шесть ноль-ноль тишину взорвал первый залп.

Грохот был такой, что доски вышки задрожали под ногами. Где-то за лесом, на закрытых позициях, ударили гаубицы, их глухой, утробный гул прокатился над равниной, и через несколько секунд на позициях «синих» взметнулись первые разрывы. Земля вздыбилась черными фонтанами, дым заволок горизонт, и через минуту уже невозможно было разобрать, где небо, а где земля.

Максим поднёс к глазам бинокль. Картина, открывшаяся перед ним, была одновременно величественной и пугающей. Артиллерия била залпами, методично, словно огромный молот, опускающийся на наковальню. Снаряды ложились густо, перепахивая поле, разнося в щепы макеты дотов и проволочных заграждений. Дым поднимался всё выше, застилая горизонт серой пеленой.

— Хорошо бьют, — произнёс кто-то из генералов за спиной Максима.

— Плотность огня восемь снарядов на гектар в минуту, — доложил Климовских, сверившись с графиком. — Выше нормативов.

Павлов кивнул, явно довольный. Максим молча записывал в блокнот: «Артподготовка плотность высокая, но целеуказания нет. Корректировщиков на передовой не вижу. Огонь ведётся по площадям».

Он был прав. Артиллерия била мощно, но хаотично. Снаряды рвались там, где не было никаких целей, и просто потому, что наводчики не получали точных координат. Корректировщиков с радиостанциями на переднем крае не было, во всяком случае, Максим не заметил ни одной группы. Связь с батареями осуществлялась по проводам, а провода в условиях боя это вещь ненадёжная.

Артподготовка длилась двадцать минут. Потом наступила короткая пауза, такая внезапная, что звон в ушах казался оглушительным, и в небо взвилась красная ракета. Сигнал к началу танковой атаки.

И вот тут началось то, ради чего Максим, собственно, и приехал на эти учения.

Из леса, с исходных позиций, выползли танки. Сначала показались головные машины: лёгкие, стремительные БТ-7, с характерными скошенными башнями и длинными стволами сорокапяток. За ними, соблюдая уставной интервал, двигались Т-26, уже более тяжёлые, но тоже давно устаревшие. Танки шли развёрнутым строем, в две волны, как на параде на Красной площади. Интервалы были идеальными, пятьдесят метров между машинами, сто метров между взводами. Со стороны это выглядело великолепно. Стальная лавина, неудержимо катящаяся на запад.

Максим смотрел и чувствовал, как внутри нарастает холод. Он знал эту тактику. Она называлась «танковая лава» и была разработана теоретиками в начале тридцатых годов. Она была эффектной, но глубоко порочной. Потому что танки шли без пехоты.

Пехота, которой полагалось наступать следом и закреплять захваченные рубежи, только-только начинала разворачиваться в цепи на исходных позициях. Расстояние между танками и стрелковыми батальонами составляло не меньше полукилометра, а местами и больше. В реальном бою это означало, что вражеские гранатомётчики, расчёты противотанковых ружей и просто смельчаки со связками гранат могли безнаказанно расстреливать танки с близкого расстояния, не опасаясь, что их скосят пулемётным огнём или забросают гранатами.

— Почему пехота отстаёт? — спросил Максим, не обращаясь ни к кому конкретно.

Климовских, стоявший рядом, пожал плечами:

— По плану так положено. Танки прорывают оборону, пехота закрепляет успех. Классическая схема.

— Классическая схема годится для маневров, — тихо произнёс Максим, но так, что генерал услышал. — В реальном бою танки, ушедшие вперёд без прикрытия, будут уничтожены в первые же минуты.

Климовских ничего не ответил, только бросил на него быстрый, оценивающий взгляд.

Тем временем танки вышли на рубеж атаки и открыли огонь. Стреляли они неплохо, сказывалась выучка экипажей. Но цели, по которым они били, были расставлены заранее и хорошо видны с дистанции в километр. Макеты дотов, фанерные танки, щиты, изображающие пехоту. В реальном бою враг не будет так любезен, он замаскируется, окопается, откроет огонь из укрытий. И тогда стрельба с ходу по видимым целям станет бесполезной тратой снарядов.

Через час первая линия обороны «синих» была прорвана. Танки ушли в глубину, преследуя отступающего «противника». На поле боя наконец появилась пехота, густые цепи красноармейцев, идущих в полный рост, с винтовками наперевес. Никаких перебежек, никакого использования складок местности. Просто волна людей, медленно катящаяся по открытому полю.

— Красиво идут, — заметил кто-то из генералов. — Как на довоенных плакатах.

Максим ничего не сказал. Он записал: «Пехота наступает густыми цепями, без прикрытия бронёй, без перебежек. В реальном бою это неоправданно высокие потери».

К полудню первый этап учений был завершён. «Красные» выполнили поставленную задачу, прорвали оборону условного противника и вышли в оперативный тыл. Павлов, спустившись с вышки, собрал командиров на короткий разбор прямо у подножия холма. На разбор пригласили и Максима.

— В целом неплохо, — говорил Павлов, стоя перед развёрнутой на капоте машины картой. — Темп взят высокий, взаимодействие между частями налажено. Танкисты сработали отлично, артиллеристы тоже молодцы. Пехота не подвела.

Командиры одобрительно кивали. Никто не задавал вопросов. Никто не высказывал сомнений.

— После обеда продолжаем, — объявил Павлов. — Отрабатываем оборону. «Синие» получают подкрепления и переходят в контрнаступление. «Красные» должны закрепиться на достигнутых рубежах и отбить атаку. Вопросы есть?

Вопросов не было. Максим стоял в стороне, перебирая в уме всё, что увидел за это утро. Он знал, что должен высказаться. Но также знал, что сейчас, на общем разборе, этого делать нельзя. Это будет воспринято как вызов Павлову, как подрыв авторитета командующего. Он решил подождать. Возможно, вечером, когда схлынет первая волна эмоций, он сможет поговорить с Павловым наедине.

После обеда учения продолжились. Теперь отрабатывали оборону. По легенде, «синие», то есть условный противник получили подкрепления и перешли в решительное контрнаступление. «Красные» должны были закрепиться на занятых позициях и отбить атаку.

Вот здесь начались настоящие проблемы.

Первое, что бросилось в глаза Максиму, это полное отсутствие инженерной подготовки позиций. Пехота окапывалась кое-как, наспех, не создавая сплошной линии траншей. Окопы были мелкими, не соединёнными между собой ходами сообщения, без брустверов и укрытий. Танки стояли на открытых местах, не замаскированные, представляя собой идеальные мишени для вражеской артиллерии и авиации. Артиллерийские батареи расположились прямо в поле, без укрытий, без запасных позиций, без инженерного оборудования.

— Почему не роют окопы для танков? — спросил Максим у проходившего мимо командира танкового батальона, молодого, лет тридцати, майора с орденом на груди.

Тот удивлённо посмотрел на него:

— А зачем? Танк это наступательное оружие. Он должен маневрировать, а не сидеть в земле.

— Танк на открытой позиции это мёртвый танк, — ответил Максим. — Вы когда-нибудь видели, как работает немецкая артиллерия?

Майор помрачнел.

— Не видел, товарищ Егоров. Но думаю, что наша артиллерия работает не хуже.

Максим не стал спорить. Он записал: «Отсутствие танковых окопов. Танки на открытых позициях. Артиллерия без укрытий. Инженерная подготовка позиций неудовлетворительная».

Но самое страшное произошло через час после начала второго этапа.

Неожиданно выяснилось, что связь между частями «красных» нарушена. Проводные линии, протянутые связистами утром, были повреждены, то ли гусеницами танков, прошедших по ним во время наступления, то ли просто из-за плохого качества проводов. Радиостанции работали с перебоями, одни не могли настроиться на нужную частоту, у других сели аккумуляторы, третьи просто молчали по неизвестной причине. Командиры батальонов не могли связаться с командирами полков, те не могли с дивизией. Управление войсками было потеряно.

Максим наблюдал с вышки, как на одном из участков танковый батальон «красных», не получая приказов, начал действовать самостоятельно. Комбат, видимо, решил проявить инициативу и контратаковать «противника» во фланг. Он развернул свои машины и повёл их в атаку, прямо под огонь собственной артиллерии, которая не знала о его манёвре и продолжала наносить удары по прежним целям. К счастью, снаряды были учебными с уменьшенным зарядом, и никто не пострадал. Но сам факт того, что танковый батальон едва не попал под огонь своих же орудий, говорил о многом.

— Связь! — кричал кто-то из штабных офицеров в телефонную трубку. — Дайте связь с третьим батальоном! Почему молчат?

Но связи не было. Она исчезла, как исчезает вода в сухом песке, так медленно, но неотвратимо. И вместе с ней исчезло управление.

На вышке нарастало напряжение. Павлов, ещё утром излучавший уверенность, теперь мрачно смотрел на карту и молчал. Климовских пытался восстановить управление через резервные каналы, но и они работали с перебоями. Генералы переглядывались, офицеры связи бегали с донесениями, но толку от этого было мало.

— Без связи армия слепа и глуха, — произнёс Максим, ни к кому не обращаясь.

Человек в штатском, сидевший в углу вышки, поднял голову от своего блокнота и внимательно посмотрел на него. Максим встретил этот взгляд, но ничего не сказал.

К вечеру первый день учений завершился с неоднозначными результатами. «Красные» в целом удержали позиции, но какой ценой об этом предпочитали не говорить. Танки, действовавшие без связи, маневрировали хаотично. Артиллерия била по площадям, не имея точных целеуказаний. Пехота закреплялась на рубежах, но окопы были отрыты из рук вон плохо. Если бы это был реальный бой, потери были бы огромными.

Вечерний разбор проходил в штабной палатке. Командиры частей сидели на складных стульях, усталые, пропылённые, и слушали Павлова, который говорил о недостатках. Говорил резко, жёстко, не стесняясь в выражениях.

— Связь это главный провал сегодняшнего дня! — чеканил он, расхаживая перед картой. — Без связи нет управления, без управления нет армии! Я требую, чтобы к завтрашнему утру каждый командир лично проверил состояние радиостанций и проводных линий. Аккумуляторы должны быть заряжены, частоты настроены, резервные каналы подготовлены!

Потом он говорил о плохой инженерной подготовке, о слабом взаимодействии родов войск, о том, что пехота отстаёт от танков, а артиллерия бьёт без корректировки. Говорил правильные вещи. Но Максим слушал и думал: «Проблема не в том, что командиры не хотят исправлять ошибки. Проблема в том, что система не даёт им возможности их исправить. Нет радиостанций. Нет инженерной техники. Нет обученных корректировщиков. Нет опыта взаимодействия. И всё это не появится за одну ночь».

После разбора он задержался в палатке. Павлов, отпустив командиров, сидел за столом, устало потирая виски. Увидев Максима, он жестом пригласил его сесть.

— Ну, товарищ Егоров, — сказал он, — вы видели наш позор. Что скажете?

— Это не позор, товарищ генерал-полковник, — ответил Максим осторожно. — Это системные проблемы. И они решаемы. Но не за один день и не окриками на подчинённых.

— А чем же?

— Техникой. Связью. Обучением. Новыми уставами. Новой тактикой. И самое главное это временем. Но времени у нас, боюсь, почти нет.

Павлов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы говорите загадками, Егоров. Что значит «времени почти нет»?

Максим помолчал. Он знал, что не может сказать правду, не всю. Но кое-что сказать был должен.

— Я анализирую открытые данные, товарищ генерал-полковник, — произнёс он наконец. — Немецкая армия развёрнута у наших границ. Её группировка растёт с каждым месяцем. Если Гитлер решит напасть, у нас будет очень мало времени на подготовку. Месяцы, а не годы.

— Вы думаете, он нападёт?

— Уверен.

Павлов вздохнул, откинулся на спинку стула и долго смотрел на карту, висевшую на стене палатки.

— Знаете, Егоров, — сказал он наконец, — я тоже так думаю. Но не могу говорить об этом вслух. Потому что если я начну готовиться к войне, меня обвинят в паникёрстве. А если не начну, то обвинят в неготовности. Такая вот дилемма.

Максим кивнул. Он понимал эту дилемму лучше, чем кто-либо. Потому что сам жил в ней последние четыре года.

— Я напишу доклад в Москву, — сказал он. — Обо всём, что видел. И предложу конкретные меры. Если вы поддержите меня, товарищ генерал-полковник, это будет иметь больший вес.

— Пишите, — ответил Павлов. — Я поддержу. В конце концов, у нас одна цель.

Максим встал, отдал честь и вышел из палатки. Над полигоном сгущались сумерки. Где-то вдалеке ещё гудели моторы, техника возвращалась в парки. Завтра будет второй день учений. И он покажет, способны ли командиры учиться на своих ошибках.

Он шёл к машине, где его ждал Козырев, и думал о том, что первый шаг сделан. Павлов, пусть и неохотно, признал наличие проблем. Теперь нужно было, чтобы эти проблемы признали в Москве. И чтобы начали действовать. Потому что времени почти не осталось. Совсем почти.