Поезд прибыл в Минск ранним утром, когда над городом ещё висел туман, а на листьях тополей блестела роса. Максим стоял у окна вагона, глядя, как из серой пелены проступают очертания привокзальных построек, водокачка, склады с облупившейся краской, редкие фигуры железнодорожников в промасленных робах. Вокзал встретил их обычной суетой, негромкой и какой-то сонной, совсем не похожей на московскую толкотню. Носильщики катили тележки, пассажиры с чемоданами спешили к выходам, где-то играло радио. Мирная жизнь. Та самая, которой оставалось меньше года.

Козырев вышел первым, размял затёкшие плечи и огляделся. За те несколько дней, что они провели в дороге, он успел отоспаться, привести в порядок все документы и даже написать несколько писем, которые отправил с попутных станций. Максим же почти не спал: ночами сидел над картами и схемами, делал пометки в блокноте, перечитывал списки частей. Чем ближе они подъезжали к Минску, тем сильнее становилось его внутреннее напряжение.

— Нас должны встречать, — сказал Козырев, поправляя портупею. — Павлов знает о твоём приезде, Сталин лично распорядился.

— Знать не значит ждать с распростёртыми объятиями, — негромко ответил Максим.

На перроне их действительно ждали. У выхода с вокзала стоял черный автомобиль с открытым верхом, а рядом с ним был молодой капитан с петлицами штабного работника. Увидев Козырева и Максима, он вытянулся и отдал честь.

— Товарищ Егоров? Капитан Горемыкин. Прислан встретить вас и доставить в штаб округа. Товарищ генерал-полковник Павлов ждёт вас к десяти утра.

Максим кивнул и сел в машину. Козырев устроился рядом с водителем, и автомобиль тронулся, мягко покачиваясь на брусчатке минских улиц. Город просыпался. Открывались магазины, трамваи уже везли первых пассажиров, дворники подметали тротуары.

— Красивый город, — заметил Козырев, оглядываясь. — Я здесь бывал проездом в тридцать седьмом. С тех пор мало что изменилось.

— Изменится, — тихо произнёс Максим, но так, что расслышал только Козырев.

Штаб Западного особого военного округа располагался в центре Минска, в массивном здании бывшего присутственного места ещё царской постройки. Толстые стены, высокие окна, лепнина на фасаде, всё дышало некой солидностью и незыблемостью. У входа стояли часовые с винтовками, у ворот стоял броневик. Едва автомобиль остановился, капитан Горемыкин проворно выскочил и распахнул дверцу перед Максимом.

— Прошу за мной, товарищ Егоров. Товарищ генерал-полковник уже ожидают.

Они прошли через просторный вестибюль, где на стенах висели карты округа и портреты военачальников, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и остановились перед массивной дубовой дверью. Адъютант, сидевший за столом в приёмной, поднял голову и молча указал на дверь.

Максим поправил китель, переглянулся с Козыревым и вошёл.

Кабинет Павлова оказался просторным и светлым. Три высоких окна выходили на площадь, и солнце заливало комнату ярким августовским светом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами и папками, на одной из стен висела огромная карта Западного округа с флажками и пометками. За длинным дубовым столом сидел хозяин кабинета генерал-полковник Дмитрий Григорьевич Павлов.

Это был человек лет сорока пяти, плотный, широкоплечий, с крупными чертами лица и налысо стриженными волосами. На нём был отлично сшитый китель с генеральскими петлицами, на груди висели ордена, полученные ещё в Испании. Взгляд у Павлова был тяжёлый, оценивающий, но не враждебный. Скорее, взгляд человека, который привык, что его слово это закон, и теперь пытается понять, кто перед ним: подчинённый, равный или временное недоразумение.

Рядом с Павловым сидели ещё двое. Первый это начальник штаба округа генерал-майор Климовских, сухощавый, с усталым лицом и внимательными, чуть прищуренными глазами. Второй командующий ВВС округа генерал-майор Копец, молодой, энергичный. Оба смотрели на вошедшего Максима с разной степенью любопытства и скепсиса.

— Товарищ Егоров, — произнёс Павлов, не вставая из-за стола, но сделав приглашающий жест рукой. — Наслышаны о вас. Садитесь. Разговор предстоит долгий.

Максим сел на предложенный стул, Козырев остался стоять у двери, молчаливый и незаметный. Павлов бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал.

— Москва сообщила, что вы прибудете в качестве технического консультанта, — продолжил Павлов, откидываясь на спинку кресла. — Скажу прямо: я не очень понимаю, зачем нам консультант. У меня есть штаб, есть опытные командиры, есть налаженная система. Но раз товарищ Сталин считает иначе, то я подчиняюсь. Что именно вы намерены здесь делать, товарищ Егоров?

Максим ожидал такого приёма. Павлов не был груб, но в его словах сквозила плохо скрытая ирония. Зачем нам консультант? У нас всё есть. Типичная позиция человека, который уверен в своей правоте и не любит, когда кто-то пытается её оспорить.

— Товарищ генерал-полковник, — ответил Максим, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, — моя задача ознакомиться с состоянием технической части войск округа и предстоящих учений. Я инженер, а не строевой командир. Я знаю, как работает техника, которую создаёт наша промышленность. Знаю её возможности и её слабые места. Моя цель это помочь командованию округа использовать эту технику наилучшим образом. И доложить в Москву о том, что я увижу.

— Доложить в Москву, — повторил Павлов, переглянувшись с Климовских. — Это понятно. Москва любит доклады. Но чтобы докладывать, нужно сначала увидеть. Что именно вы хотите увидеть?

— Для начала хочу увидеть общее состояние войск. Расположение частей, их укомплектованность техникой, состояние аэродромов, складов, полигонов. Затем хочу увидеть сами учения. Я хотел бы присутствовать на всех этапах: от развёртывания до завершающей фазы. И я хотел бы иметь возможность беседовать с командирами частей, которые будут задействованы в манёврах.

Павлов выслушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но пальцы правой руки начали выбивать дробь по столу, верный признак скрытого раздражения.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я распоряжусь, чтобы вам предоставили все необходимые документы. Что касается бесед с командирами, то пожалуйста. Только не отрывайте их от подготовки к учениям. У нас каждая минута на счету.

— Я понимаю, — кивнул Максим. — Благодарю за содействие.

Павлов встал, давая понять, что официальная часть встречи окончена. Максим тоже поднялся. Копец, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Товарищ Егоров, а что вы знаете об авиации?

Максим повернулся к нему.

— Не так много, как хотелось бы, товарищ генерал-майор. Но достаточно, чтобы понимать: самолёт на земле это не оружие, а мишень.

Копец чуть заметно помрачнел, но ничего не ответил. Павлов сделал вид, что не заметил этой короткой перепалки.

— Капитан Горемыкин покажет вам расположение частей и поможет с транспортом, — сказал он. — Если возникнут вопросы, то обращайтесь к начальнику штаба. Желаю успехов.

Максим вышел из кабинета. В приёмной Козырев наконец позволил себе усмехнуться.

— Ну, знакомство состоялось. Как впечатление?

— Тёплое, — сухо ответил Максим. — Очень тёплое. Поехали.

Той же ночью, оставшись один в отведённой ему комнате при штабе, Максим долго не мог уснуть. Он лежал на жёсткой казённой койке, закинув руки за голову, и смотрел в тёмный потолок. Перед глазами стояли лица трёх генералов, с которыми он познакомился сегодня. Три разных человека, три разных судьбы. Он знал их будущее, то будущее, которого здесь ещё не существовало, но которое в его памяти было такой же реальностью, как и этот августовский вечер за окном.

Дмитрий Григорьевич Павлов. Командующий Западным фронтом. Герой Испании, один из первых танкистов страны, человек, который когда-то верил в новую тактику и новую технику, но со временем закостенел, уверовал в собственную непогрешимость и перестал слышать голоса сомневающихся. Максим знал, что в той истории, из которой он пришёл, Павлова арестуют уже через неделю после начала войны. Ему припомнят всё: и разгром фронта, и потерю Минска, и сотни тысяч пленных. Его будут судить, и приговор будет коротким: расстрел. Вместе с ним расстреляют и начальника штаба Климовских, того самого сухощавого генерала с усталым лицом, который сегодня молча сидел рядом с командующим и что-то записывал в свой блокнот. В реальной истории Климовских разделит судьбу своего начальника, хотя его вина в катастрофе будет не большей, чем у многих других. Но тогда, в июле сорок первого, Сталину нужны будут виновные, и ими станут те, кто командовал Западным фронтом.

А третий это Копец. Молодой, энергичный командующий ВВС округа, с лётным значком на груди и гордостью во взгляде. Сегодня он спросил Максима с вызовом: «Что вы знаете об авиации?» и получил ответ, который ему не понравился. Максим знал, что в первый день войны Копец лично вылетит на передовой аэродром и увидит то, о чём предупреждал Егоров: сотни сгоревших самолётов, разбитых прямо на земле, не успевших подняться в воздух. Его авиация будет уничтожена за несколько часов. И тогда генерал Копец вернётся в свой штаб, достанет пистолет и выстрелит себе в сердце. Не из трусости, а из чувства вины. Из понимания того, что его род войска, которому он отдал всю жизнь, перестал существовать, не сделав ни одного боевого вылета.

Максим закрыл глаза. Он видел этих людей сейчас, живых, спорящих, отдающих приказы, пьющих чай. И он знал, что через год двоих из них расстреляют, а третий покончит с собой. Можно ли это изменить? Можно ли спасти их, предупредить, заставить действовать иначе? Он не знал. Но он знал, что если система не изменится, если Павлов не прислушается к его советам, если Копец не рассредоточит аэродромы, то их судьба будет именно такой. И ещё сотни тысяч других судеб, гораздо менее известных, сложатся так же трагически.

Он перевернулся на бок и долго смотрел на лунный свет, пробивающийся сквозь занавеску. У него был шанс изменить историю. Но этот шанс нужно было использовать с умом. И начинать следовало прямо завтра.

Следующие три дня Максим и Козырев провели в разъездах. Капитан Горемыкин, приставленный к ним в качестве сопровождающего, оказался толковым офицером: он знал округ, знал людей и умел организовать транспорт в таких местах, где, казалось, никакого транспорта быть не могло. На потрёпанной машине они исколесили весь центральный сектор округа от Минска до Белостока и от Гродно до Бреста.

Увиденное приводило Максима в состояние, близкое к отчаянию, хотя он и старался не показывать этого. Он знал, что всё будет плохо. Но он не ожидал, что настолько.

В первый же день они посетили танковый полк, расквартированный в сорока километрах от границы. Командир полка, немолодой уже подполковник с усталым лицом, встретил их радушно, провёл по территории, показал технику. На бумаге в полку числилось сто двадцать танков. В реальности машин было около восьмидесяти, из них на ходу всего чуть больше половины. Остальные стояли с разобранными двигателями, без гусениц, без аккумуляторов. Запасные части отсутствовали.

— Почему так? — спросил Максим, хотя знал ответ.

— Не завозят, товарищ Егоров, — виновато ответил подполковник. — По плану должны были в прошлом квартале, но не пришло. Ждём.

— А люди?

— Люди есть. Механики хорошие, сами ремонтируют, что могут. Но запчастей нет.

Максим записал это в свой блокнот и двинулся дальше. Та же картина повторялась в мотострелковом полку, в артиллерийском дивизионе, в батальоне связи. Техника старая, изношенная, запчастей нет. Боеприпасы в недостатке, особенно бронебойные и осколочные. Горючего в обрез, и то хранится в бочках под открытым небом.

На второй день они поехали на аэродром. Копец, видимо, не забыл вчерашний разговор, и встречал их лично. Он с гордостью показывал новенькие истребители И-16 и бомбардировщики СБ, выстроенные ровными рядами вдоль взлётной полосы. Машины действительно были хорошие внешне: свежая краска, блестящие винты, чистые стёкла кабин.

Максим обошёл стоянку, внимательно глядя по сторонам. Самолёты стояли плотными группами, крыло к крылу. Никакой маскировки: ни сетей, ни зелени, ни камуфляжных чехлов. Сверху, с высоты, эта стоянка выглядела как идеальная мишень для одного-единственного бомбардировщика.

— Товарищ генерал-майор, — спросил Максим, обращаясь к Копецу, — почему самолёты не рассредоточены? И почему нет маскировки?

Копец пожал плечами.

— Маскировка портит внешний вид машин. И потом зачем нам маскироваться? Мы не собираемся воевать на своей территории. Если враг нападёт, мы будем бить его в воздухе.

Максим промолчал. Он знал, что спорить сейчас бессмысленно. Вместо этого он записал в блокнот: «Аэродромы: отсутствие маскировки, плотное расположение самолётов. Склады ГСМ в открытом доступе».

На третий день они поехали к границе. Там, в пятнадцати километрах от передовой линии, располагался один из складов боеприпасов. Огромная территория, обнесённая колючей проволокой, с рядами деревянных бараков, в которых хранились снаряды, мины, патроны. Охрана была взвод солдат с винтовками. Часовые на вышках.

Начальник склада, пожилой интендант с орденом Красной Звезды на груди, встретил их радушно, предложил чаю. Максим от чая отказался и попросил показать учётные документы.

— Документы в порядке, товарищ Егоров, — улыбнулся интендант. — Всё учтено, всё по описи.

— А почему склад расположен так близко к границе?

Интендант удивился.

— А где ж ему быть? Здесь удобно: рядом железная дорога, подъездные пути. В случае чего быстро отгрузим и на фронт.

Максим записал в блокнот: «Склад № 17 всего 12 км от границы. Эвакуация невозможна при внезапном нападении».

К вечеру третьего дня они вернулись в Минск. Максим сидел в гостиничном номере, пил чай и перебирал свои записи. Козырев, устроившись на соседней кровати, молча курил.

— Ну что, Егоров? — спросил он наконец. — Что думаешь?

— Думаю, что всё гораздо хуже, чем я предполагал, — ответил Максим, не поднимая головы от блокнота. — Танки старые, запчастей нет, горючего не хватает, аэродромы не замаскированы, склады у самой границы. Связь проводная, легко рвётся. Радиостанций почти нет, а те, что есть, не работают на нужных частотах. Пехота учится по уставам двадцатых годов. Командиры уверены, что воевать будем на чужой территории.

— И что ты будешь докладывать Сталину?

— Правду. — Максим закрыл блокнот и посмотрел на Козырева. — Только правду. Но не сейчас. Сначала нужно посмотреть учения. Тогда картина будет полной.

В дверь постучали. Вошёл капитан Горемыкин.

— Товарищ Егоров, — сказал он, — завтра утром начинаются учения. Командующий просил передать, что ждёт вас на командном пункте в восемь ноль-ноль.

Максим кивнул.

— Передайте, что я буду вовремя.

Капитан вышел. Максим подошёл к окну, отдёрнул занавеску и долго смотрел на темнеющее минское небо. Где-то там, за лесами и полями, на расстоянии одного дневного перехода, стояли немецкие дивизии. Готовые к броску. Ждущие только приказа. А здесь, в штабе Западного округа, готовились к учениям, не подозревая, что эти учения это последняя репетиция перед катастрофой.

Он отвернулся от окна, сел за стол и начал писать. Ему нужно было подготовить не просто доклад, а план действий. План, который он представит Сталину после учений. План, который, если его примут, мог изменить ход будущей войны.

Он писал до глубокой ночи, пока чернила не начали расплываться перед глазами, а пальцы не занемели от усталости. Козырев давно уже спал, накрывшись шинелью. За окном гасли последние огни. Минск затихал, не зная, что через год его улицы будут объяты пламенем.