Книга четвертая. Последний рубеж.

Максим толкнул массивную дубовую дверь и вошёл.

Кабинет Сталина оказался не таким огромным, как он представлял, но каким-то бесконечно глубоким. Высокие окна выходили на Кремлёвскую площадь, и сквозь них лился мягкий августовский свет. Вдоль стен тянулись дубовые панели, на них висели портреты Маркса, Энгельса и Ленина. В дальнем конце, у противоположной стены, стоял длинный стол для совещаний, накрытый зелёным сукном, а ближе к окнам стоял массивный письменный стол с резными ножками, за которым и сидел хозяин кабинета.

Иосиф Виссарионович Сталин курил трубку. Он был одет в простой серый китель без знаков различия, брюки заправлены в сапоги. На столе перед ним лежали бумаги, но сейчас он не читал их, он смотрел прямо на вошедшего. Взгляд у него был тяжёлый, оценивающий, но не враждебный. Скорее, изучающий. Максим уже видел этот взгляд однажды, ранее. Тогда этот взгляд показался ему взглядом вершителя судеб. Теперь, годы спустя, он чувствовал то же самое, но иначе, теперь за этим взглядом стоял не просто страх, а осознание общей ответственности.

— Проходите, товарищ Егоров, — произнёс Сталин негромко, с характерным грузинским акцентом, слегка растягивая гласные. — Садитесь.

Он указал трубкой на стул напротив своего стола. Максим, стараясь не выдать волнения, пересёк пространство кабинета и сел. Портфель с документами он поставил на пол рядом с собой. Сталин проследил за этим движением, но ничего не сказал.

— Докладывал мне товарищ Жуков о ваших успехах, — начал Сталин, не сводя с Максима глаз. — И товарищ Берия докладывал. И товарищ Ворошилов. Все говорят, что вы сделали невозможное. Танки, о которых никто не мечтал. Реактивные миномёты. Новые ружья для пехоты. Даже самоходную артиллерию. — Он сделал паузу, затянулся трубкой и выпустил клуб дыма. — Я помню, как вы начинали. Помню ваш первый танк, помню ту историю с Ежовым. — При упоминании бывшего наркома лицо Сталина на мгновение омрачилось. — С тех пор многое изменилось. Вы изменились. И страна изменилась.

Максим сидел прямо, положив руки на колени. Он знал, что сейчас важно не суетиться, не говорить лишнего, но и не молчать, когда спрашивают.

— Товарищ Сталин, — ответил он, — я делал то, что считал нужным для обороны страны. И я благодарен за доверие, которое мне было оказано.

Сталин чуть заметно кивнул.

— Доверие нужно оправдывать. Вы его оправдали. Но я пригласил вас не для того, чтобы хвалить. — Он отложил трубку в сторону, взял со стола один из листов. — Через несколько недель в Белоруссии пройдут большие учения Западного особого военного округа. Вы слышали об этом?

— Так точно, слышал, — ответил Максим. — Товарищ Жуков упоминал.

— Товарищ Жуков будет на Украине, у него свои задачи. А в Белоруссию поедете вы.

Максим внутренне напрягся. Он ожидал, что его привлекут к каким-то консультациям, но не думал, что направят на учения в качестве самостоятельной фигуры.

— Я солдат или инженер? — спросил он осторожно. — В каком качестве мне ехать?

Сталин усмехнулся уголками губ.

— В качестве технического консультанта. Вы знаете технику лучше, чем кто-либо в стране. Вы знаете, как она работает, как её применять, в чём её слабые и сильные стороны. На этих учениях будет задействовано много новых машин, и ваших, и тех, что сделаны на других заводах. Командование округа должно понимать, как с ними обращаться. А вы должны посмотреть и доложить мне лично, что вы увидите. Не командующему округом, не начальнику Генштаба, а лично мне. Понятно?

Максим почувствовал, как внутри у него всё сжалось. Это было намного серьёзнее, чем он предполагал. Сталин фактически делал его своим личным глазами и ушами на этих учениях, минуя обычную цепочку командования.

— Так точно, товарищ Сталин, — ответил он. — Я всё понял.

— Хорошо. — Сталин снова взял трубку, но не закурил, а просто держал её в руке, постукивая мундштуком по столу. — Теперь другой вопрос. Жуков говорил, что вы считаете войну с немцами неизбежной и даже называете примерные сроки. Он передал мне ваш прогноз. Но я хочу услышать от вас лично. Почему вы так думаете?

Максим ждал этого вопроса. Он знал, что рано или поздно он прозвучит. И он знал, что ответ должен быть выверен до последнего слова. Слишком многое зависело от того, поверит ли ему Сталин сейчас.

— Товарищ Сталин, — начал он, собираясь с мыслями, — я инженер, а не разведчик. Но я анализирую открытые данные. Немецкую прессу, военные журналы, книги их генералов. Гудериан, например, открыто пишет о тактике глубоких танковых прорывов. Они не скрывают своих планов. После падения Франции у них развязаны руки на Западе. Англия держится, но серьёзной угрозы для них не представляет. Вся промышленность Европы работает на вермахт. Им нужны ресурсы: нефть, хлеб, металл. Всё это есть у нас.

Сталин слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Кроме того, — продолжил Максим, — есть военная логика. Если бы Гитлер хотел сначала разбить Англию, он бы не держал у наших границ столько дивизий и их число растёт. Это не оборонительная группировка. Это группировка для вторжения.

— Многие товарищи считают, что Гитлер не нападёт, пока не закончит войну на Западе, — заметил Сталин. — Что он не решится воевать на два фронта.

— Он уже воюет на два фронта, товарищ Сталин. В Африке, на Балканах, в Атлантике. Он не боится распылять силы. Но я думаю, что он нападёт не потому, что закончит с Англией, а потому, что хочет застать нас врасплох. Он знает, что наша армия перевооружается. Он знает, что каждый месяц даёт нам новые танки и пушки. И он понимает, что если не ударит сейчас, то через год или два будет уже поздно.

Сталин встал из-за стола и медленно прошёлся по кабинету. Максим тоже поднялся, но Сталин жестом велел ему сесть обратно.

— И когда, по-вашему, он ударит?

Максим понимал, что сейчас наступает самый опасный момент разговора. Если он назовёт слишком точную дату, это вызовет подозрения. Если скажет слишком расплывчато, его прогноз сочтут пустыми гаданиями.

— Лето будущего года, — сказал он твёрдо. — Май или июнь. Немцы любят начинать кампании в хорошую погоду, когда земля просохнет и танки смогут идти по полям. Они не станут ждать осени. Им нужно успеть до распутицы.

Сталин остановился у окна и долго смотрел на площадь.

— Вы знаете, товарищ Егоров, — произнёс он, не оборачиваясь, — что многие ваши выводы совпадают с донесениями разведки. Но есть и другие донесения, которые говорят обратное. Я получаю информацию со всех сторон. Часть её это дезинформация, которую подбрасывают нам немцы, чтобы заставить нервничать. Часть это фантазии паникёров. А часть это правда. Отличить одно от другого почти невозможно. Поэтому я и хочу, чтобы вы поехали в Белоруссию. Не только для того, чтобы посмотреть технику. А чтобы посмотреть на людей. На командиров. На их готовность. И доложить мне честно, без прикрас.

Он повернулся и посмотрел на Максима в упор.

— Вы можете это сделать?

— Могу, товарищ Сталин, — ответил Максим, глядя ему прямо в глаза.

Сталин кивнул и вернулся к столу. Он взял со стола небольшую папку и протянул её Максиму.

— Здесь предписание. Оно даёт вам право находиться на всех объектах округа, запрашивать любые документы, касающиеся технического состояния частей, и беседовать с любыми командирами. Подписано мной и наркомом обороны. Если кто-то попытается вам препятствовать, то ссылайтесь на этот документ и немедленно сообщайте мне.

Максим взял папку. Она была тонкой, но тяжёлой, не по весу бумаги, а по тому грузу ответственности, который она на него накладывала.

— Когда мне выезжать? — спросил он.

— Через три дня. У вас будет время подготовиться. — Сталин снова закурил трубку. — И ещё. Жуков говорил мне, что у вас есть чертежи какой-то новой машины. Бронетранспортёра. Вы над ним работали?

Максим внутренне напрягся. Он не планировал поднимать тему БТР на этой встрече, но Сталин, видимо, уже знал.

— Так точно. Мы называем его БТР-40. Четырёхосное шасси, несущий бронекорпус, противоминная защита. Может перевозить двадцать человек десанта. Вооружён пулемётом ДШК с возможностью зенитной стрельбы.

— Жуков в восторге, — сказал Сталин. — Он предлагает запустить производство на Горьковском заводе. Что вы об этом думаете?

— Это правильное решение, товарищ Сталин. Наш завод в Красноярске загружен до предела: танки, «Катюши», РПГ. Если Горьковский автозавод возьмёт на себя БТР, мы сможем сосредоточиться на остальной технике. Но нужна будет помощь, передача чертежей, обучение специалистов.

— Организуете. Вместе с товарищем Козыревым. — Сталин записал что-то в блокноте. — Времени мало, товарищ Егоров. Вы это понимаете?

— Понимаю, товарищ Сталин.

— Тогда идите. Готовьтесь к поездке. И помните: я жду от вас честного доклада. Только честного. Даже если правда будет неприятной.

Максим встал и вытянулся по стойке смирно, хоть и не был до сегодняшнего дня военным.

— Разрешите идти?

— Идите, Егоров.

Он повернулся и направился скорее к двери.

В приёмной его встретил Козырев, который всё это время просидел на том же кожаном диване, листая какую-то советскую книгу. Увидев Максима, он немедленно встал.

— Ну? — спросил он одними губами.

— Потом, — так же тихо ответил Максим. — Пойдём отсюда скорее.

Они вышли из Кремля через те же Боровицкие ворота и сели в машину. Только когда автомобиль отъехал на приличное расстояние, Максим позволил себе выдохнуть.

— Сталин хочет, чтобы я поехал на учения в Белоруссию, — сказал он, глядя в окно. — Техническим консультантом. И докладывал лично ему.

Козырев присвистнул.

— Ничего себе. А Павлов знает?

— Думаю, теперь знает. Или скоро узнает. Это многое меняет.

— Это меняет всё, — согласился Козырев. — Ты теперь не просто инженер с завода. Ты личный представитель Сталина. К тебе будут прислушиваться. Или бояться. А скорее всего и то, и другое. Так что готовься к разному.

Максим задумался. Он знал, что учения в Белоруссии будут проводиться под руководством генерал-полковника Павлова, того самого, который в его истории стал одним из главных виновников катастрофы июня сорок первого. Он знал, что Павлов самоуверен, не склонен прислушиваться к чужим советам и свято верит в старые методы. И он знал, что столкновение с этим человеком неизбежно.

— Козырев, — сказал он, поворачиваясь к майору. — Мне нужно будет подготовить кое-какие документы. Схемы, таблицы, тактические выкладки. Я хочу, чтобы к моему отъезду у меня на руках был полный пакет материалов.

— Сделаем, — кивнул Козырев. — Сколько у нас времени?

— Три дня.

— Мало.

— Другого времени не дали.

Машина мчалась по московским улицам, а Максим смотрел на проплывающие мимо дома, витрины, толпы людей и думал о том, что только что переступил невидимую черту. Раньше он был просто создателем оружия. Теперь он становился тем, кто определяет, как это оружие будет использовано.

Впереди была Белоруссия. Впереди были учения, которые должны были вскрыть все язвы армии и показать, готова ли она к войне. И впереди был Павлов, тот самый человек, который мог либо стать союзником, либо превратиться в самого опасного врага.

Он достал из портфеля папку, которую дал ему Сталин, и ещё раз перечитал предписание. Всё было чётко и ясно: полномочия, подписи, печати. Оставалось только использовать их с умом.

Вечером того же дня Максим и Козырев сидели в маленьком кабинете, который им выделили в одном из зданий наркомата обороны. На столе лежали карты Белорусского округа, списки частей, данные о количестве техники. Максим водил пальцем по карте, прикидывая, куда именно он поедет в первую очередь.

— Вот смотри, — говорил он, не отрываясь от карты. — По данным на первое августа, в округе числится около двух тысяч танков. Но большинство из них это Т-26 и БТ-7. Машины устаревшие, с лёгкой бронёй, с бензиновыми двигателями. Они хороши для парадов, но в бою горят как спички. Новых Т-34 здесь почти нет, их отправляют на Украину, к Жукову.

— А что с авиацией? — спросил Козырев.

— Ещё хуже. Аэродромы расположены впритык к границе, маскировки почти нет. Если немцы ударят внезапно, они уничтожат самолёты прямо на земле. Я видел такую картину. — Он осёкся, поняв, что чуть не сказал лишнего. — То есть, читал о таком сценарии. У немцев это стандартная тактика.

Козырев внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

— И вот ещё, — продолжил Максим, беря новый лист. — Склады горючего и боеприпасов. Они тоже у самой границы. Если начнётся война, они будут захвачены или уничтожены в первые же часы. Нам нужно будет предложить план рассредоточения. Но это уже не в моей компетенции, я всего лишь технический консультант.

— Ты теперь больше, чем технический консультант, — возразил Козырев. — У тебя предписание за подписью Сталина. Ты можешь докладывать напрямую, минуя Павлова. И Сталин ждёт от тебя честного доклада. Так что не скромничай.

Максим усмехнулся.

— Скромность тут ни при чём. Просто я знаю, что генералы не любят, когда штатские учат их воевать. А Павлов, судя по всему, человек гордый. Придётся действовать осторожно.

— Осторожность — это хорошо, — согласился Козырев. — Но иногда нужно и жёстко.

Они просидели над картами и документами до глубокой ночи, составляя план поездки и перечень вопросов, которые нужно было проверить на месте. Когда Максим наконец отложил карандаш и потёр уставшие глаза, за окном уже начали гаснуть последние фонари.

— Ладно, — сказал он. — На сегодня хватит. Завтра продолжим.

Он вернулся в гостиничный номер, но заснуть смог не сразу. Перед глазами стояло лицо Сталина, его последние вопросы. Максим верил в победу, верил. Но он также знал цену, которую придётся заплатить за победу. И он знал, что в этот раз, в этой реальности, он сделает всё, чтобы эта цена была ниже.

Через три дня, ранним утром, они с Козыревым сели в поезд, идущий на Минск. В вагоне, кроме них, почти никого не было, военное командование предпочитало летать самолётами, но Максим хотел иметь время спокойно обдумать предстоящие действия. За окном проплывали подмосковные леса, сменяясь полями, потом снова лесами. Максим сидел у окна, пил чай и перебирал в памяти всё, что знал о Западном особом военном округе образца августа 1940 года.

Он знал, что Павлов очень опытный танкист, участник войны в Испании, человек, который одним из первых в стране оценил значение бронетанковых войск. Но он также знал, что Павлов склонен к шапкозакидательским настроениям, верит, что врага можно бить на его территории, и не считает нужным уделять внимание обороне. Именно эти качества в его истории привели к тому, что Западный фронт рассыпался в первые же дни войны.

Теперь Максиму предстояло встретиться с этим человеком лицом к лицу. И от того, как пройдёт эта встреча, зависело очень многое.

Поезд мчался на запад, увозя его навстречу судьбе. Где-то там, впереди, лежали поля Белоруссии, которые через год станут полями сражений. Где-то там ждали генералы, не подозревающие о том, что их тактика устарела. И где-то там, в кабинетах Кремля, Сталин ждал его доклада, честного, без прикрас, такого, какой мог стоить ему и головы, и жизни.

Максим отпил чай, посмотрел на своё отражение в тёмном стекле и усмехнулся. Когда-то он боялся всего: Ежова, лагерей, расстрела. Теперь он боялся только одного: не успеть.

Но он успеет. Он должен успеть. Потому что другого шанса не будет.