В одной из первых глав мы сказали, что елка — это несущая конструкция идеи счастливого советского детства: тема веселья была организующей концепцией советской жизни вообще и детства в частности. Поэтому на советской елке очень много игрушек, изображающих детей в самых разных обстоятельствах: от грудничка в одеяльце до пионера; от детей, которые катаются на санках, лыжах и коньках, до девочек со скакалками и на качелях.
Кроме того, и другие елочные персонажи часто изображались в виде детей: это были малыши в национальных костюмах, космонавты, бойцы Красной армии. Глядя на елку, ребенок должен был узнавать себя в героях, испытывать к ним симпатию и стремиться быть таким же, как они. Неслучайно художественно-технические комиссии часто требовали от художников, предлагавших елочные фигурки, «дать детское выражение» или «дать более детский типаж лица»[256]. Как пишет Алла Сальникова о детях на елке, «в елочной иерархии они занимали самые почетные места, потеснив и вытеснив оттуда взрослых… елочные дети и младенцы, с одной стороны, воплощали собой миф об уже существующем идеально счастливом советском детстве, а с другой, представляли собой некие показательные образцы, на которые следовало равняться и которым следовало подражать»[257].
Девочка на качелях. Художница Т. А. Гидиримская. Мастерская при Краснопресненском ПКиО, Москва, 1938–1941 гг.
Из личного архива Д. Радченко
Например, елочные космонавты (а какой советский ребенок не мечтал стать космонавтом!) по пропорциям напоминают детей: шлем создает иллюзию непропорционально большой головы, а скафандр — младенческой пухлости тела (такой облик еще называют неотеничным). Неслучайно потребители нередко принимали и принимают елочных космонавтов за детей в зимних комбинезонах с капюшоном. Однако некоторые елочные игрушки-космонавты и впрямь изображали детей. Так, в 1963 году вышел набор елочных украшений «Карнавал», разработанный Ларисой Зиновьевой. Среди других персонажей советского костюмированного бала (Чародей, Клоун, Снеговик) в его состав входил и малыш в костюме космонавта.
Космонавт. Московская область, 1960–1970-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Успешное включение ребенка-космонавта в новогоднюю образность (и, соответственно, в ассортимент елочных украшений) связан с устойчивой идеей детства как обновления и будущего. В новогодних открытках как минимум с рубежа XIX — ХХ веков использовалось метафорическое противопоставление «старого» и «нового» годов при помощи изображения старика и молодого человека или маленького мальчика (хотя изредка их места занимали старуха и девочка). Обычно у них на одежде писали номер года — уходящего и наступающего. Эти два персонажа (буквально «старый» и «новый» год) наследовали рождественским образам святого Николая и младенца Иисуса, которые традиционно выступают источниками праздничных чудес и подарков[258].
Идею изображать Новый год в образе ребенка подхватила и советская визуальная культура. Малыш с номером года на груди, так называемый Годовик (это не значит, что его возраст составляет один год!), обычно фигурировал на открытках в паре с Дедом Морозом. Существовала и стеклянная елочная игрушка 1950–1960-х годов в виде Годовика в красном комбинезоне. Так, лозунг «Дети — наше будущее» буквально воспроизводился в новогодней атрибутике.
Начиная с 1960-х годов, когда космонавт стал главным культурным героем, в открытке, плакате и других визуальных материалах Годовика постепенно начал заменять ребенок в костюме космонавта, связывающий образы детства, социализма и космоса: ведь все они — «проекты будущего»[259]. Это сочетание Нового года, детства и космоса в советском дискурсе было довольно устойчивым и проявлялось в самых разных сферах: от анимации до карнавалов и массовых шествий. Наряду со Снегурочкой, малыш-космонавт стал постоянным спутником ключевого новогоднего персонажа на карнавалах и елках. Он не только противопоставлялся Деду Морозу как юное старому и как прогресс традиции, но и поддерживал его; персонажи «новогодней тройки» выступали как идеальная команда, связывающая традицию с новацией, старшее поколение с младшим, мужское «зимнее» начало с женским «весенним», а «земное/лесное» с «небесным/космическим»: «наиболее успешными (в новогодней сказке. — Д. Р.) оказываются не те герои, которые верят исключительно в научный прогресс, а те, которые способны совместить “новое” и “старое”»[260].
Кроме «детского лица», малышей на елке можно было узнать по игрушкам: погремушке, лопатке, флажку, санкам, кукле — или по одежде, очень точно отражавшей детскую моду 1930–1950-х годов. Целый набор «Зима» придумала в 1960 году художница М. П. Таллако: тут были дети с лопатками и со снежными комьями, малыши в шапочках и колпачках, мальчик постарше в ушанке и девочка в платке, а также снеговик. На елке дети изображались прежде всего одетыми для прогулок, игр и подвижного отдыха на зимней улице, и это неслучайно. Строительство нового, здорового советского тела и борьба с младенческой смертностью были делом государственным. Обязательные прогулки даже в холодное время года считались чуть ли ни единственным способом на время вывести ребенка из душного, тесного и не всегда гигиеничного жилья, поэтому в литературе для матерей прогулкам уделялось особое внимание: как одеть малыша, как не перекутать, как дать ему возможность шевелить ручками, а детям постарше — подвигаться и побегать. Так и «елочные дети» пропагандировали развлечения на свежем воздухе.
Таня. На ватной девочке — пальтишко, шарф и шаровары из гофрированной бумаги. Артель «Парижская коммуна», 1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Например, ватный малыш был одет так, как полагается 5–6-месячному ребенку на прогулке: двойная шапочка, пальтишко с зашитыми рукавами, повязанное лентой одеяло, укрывающее его до пояса. А у стеклянного ребеночка с погремушкой (худ. Ю. Н. Кузьмина, 1954) на голове была трогательная вязаная шапочка, как и у любого советского младенца такого возраста. Младшие дети часто изображались в широких шубках или пальтишках. В течение нескольких десятилетий отсутствие пояса (или хотя бы выраженной талии) на расширяющейся книзу верхней одежде воспринималось именно как признак ребенка дошкольного, а то и ясельного возраста — особенно в сочетании с капюшоном; старший дошкольник — уже серьезный человек, ему полагаются шапка и пояс. Еще один признак возраста ребенка — шарфик: у младших детей он был завязан сзади, а у детей постарше — спереди, потому что к этому возрасту они уже делали это самостоятельно. На елочных детях обычно были надеты валенки, как на большинстве советских малышей зимой, а «ватные девочки» ленинградской артели могли похвастаться черными ботиночками или сапожками.
Девочка в платке. Художница Н. М. Кочетова, 1959 г. (слева). Девочка с лопаткой. Художница Ю. Н. Кузьмина, 1959 г. (справа).
Из личного архива Д. Радченко
Большой популярностью пользовалась игрушка на прищепке «Девочка в платке» (худ. Н. М. Кочетова, 1959), изображающая девочку в пальтишке, крест-накрест повязанную большим пуховым платком. НИИИ предлагал выпускать ее в двух вариантах — с обычной окраской или с оформлением платка с помощью стеклянной крошки («снежка»), чтобы придать ему фактурность. А вот у игрушки в виде мальчика постарше (1952) нет шарфа, это уже явно школьник: пальто на пуговицах, с воротником и карманами, шаровары, шапка с ушами.
Иногда привычка изображать современную моду могла сыграть с елочными художниками шутку. Возьмем, например, «мужичка с ноготок» на прищепке. Игрушка точно соответствует хрестоматийному некрасовскому тексту «Крестьянские дети»: мальчик изображен в больших сапогах, в овчинном полушубке, в больших рукавицах. Однако она была создана в 1953 году, и если приглядеться, то мы увидим элементы детской моды середины ХХ века! Некрасовский Влас — мальчик самостоятельный, «мужик», сам водит свою лошадку в лес и возит дрова. А шарфик у него завязан сзади, как у нормального советского малыша, даже не шестилетки, а помладше, ясельного возраста. В иллюстрациях к стихотворению Некрасова мы такого не увидим, там и самого шарфика нет, да и вряд ли он мог быть в гардеробе крестьянского мальчишки.
Пионерка (вид с двух сторон). Артель «Промполиграф», Ленинград, 1930-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
А вот школьники и пионеры, в отличие от дошколят, на елке встречались не очень часто — было выпущено буквально несколько фигур. Вот, например, очень детально проработанная картонажная девочка со знаменем, идеальное воплощение пионера 1930-х годов: на ней галстук и форма с гольфами, а на знамени — один из первых символов организации (серп, молот, пионерский костер из пяти поленьев и трех языков пламени). Этот символ — датирующий признак елочной игрушки: в 1937 году воспитанные на рассказах о происках врагов народа школьники разглядели в нем буквы «Т» и «З» (которых там, конечно, не было) и заподозрили, что это тайное обозначение репрессированных политиков Л. Троцкого и Г. Зиновьева. В результате пионеры стали отказываться носить зажимы с этим символом; через несколько лет символ пионерии заменили. Форма, кстати, до войны была не у всех пионеров: как правило, в ячейках при богатых промышленных предприятиях, а остальные ходили «в своем». В романе «Кортик» А. Рыбакова приводится такое описание: «Все пионеры были в новенькой форме защитного цвета. Костюмы им выдала дирекция фабрики, когда пионеры давали торжественное обещание. Отряду тогда вручили знамя, барабан и горн»[261]. Только в 1960-х годах пионерская форма в виде белой рубашки с синими брюками для мальчиков и юбкой для девочек стала обязательной, но на елочных игрушках так и не появилась.
Вопросы, связанные с воспитанием детей, были настолько значимыми, что, например, зимним школьным каникулам «Комсомольская правда» в 1949 году посвятила целую передовицу. Там говорилось: «Советское правительство, партия большевиков и лично товарищ Сталин проявляют о школьниках огромную заботу. Учащимся для здорового отдыха у нас созданы все необходимые условия. В каникулы в их распоряжение предоставляются в бесплатное пользование стадионы, парки, спортивные площадки, бассейны, катки, лыжные станции»[262]. Здоровье ребенка, его закалка, выносливость, умение владеть телом — все это было важной инвестицией в будущие рабочие кадры — и, конечно, в военный потенциал страны. Спортсмены-чемпионы были примером для подражания, а ленивцев, взрослых и маленьких, не включающихся в зимний активный отдых, с удовольствием «продергивали» в прессе. Поэтому спорт — зимний и не только — активно изображался и в елочных игрушках.
Например, в 1956 году советские конькобежцы впервые приехали на зимнюю Олимпиаду и собрали там семь медалей, из них четыре золота. А в 1959 среди елочных украшений появился мальчик с коньками, в ушанке и спортивном костюме. Существовали и более ранние ватные версии — мальчик на коньках, заложивший руки за спину во время катания, мальчик в хоккейной форме и с клюшкой. Конькобежный спорт, фигурное катание, хоккей и просто посещение катка были частью зимнего досуга множества советских граждан, детей и взрослых.
Начиная с 1920–1930-х годов, когда лыжи вошли в программу подготовки бойцов Красной армии, а оттуда в нормы ГТО и школьные уроки физкультуры, они стали, пожалуй, самым массовым видом спорта в Советском Союзе, а в конце 1950-х — начале 1960-х — еще и очень модным. Тут сошлось многое: и бешеная популярность активного отдыха на природе, и расширение круга технической и не только интеллигенции, которая эту популярность поддерживала (после целого дня сидячей работы тяга к физической активности неудивительна), и появление в первое послевоенное десятилетие средств у рабочих на относительно незатратный спорт, и пропаганда, и победы СССР на лыжных соревнованиях, и даже тот факт, что для женщин брюки в это время допускались почти исключительно в составе спортивного костюма, а пощеголять в них дамам хотелось. В итоге лыжи стали формой досуга миллионов советских людей, а силуэт лыжника — привычной частью зимнего пейзажа. На многих елках страны висели и шары с изображением лыжников, и фигурки детей с лыжами.
Шар «Лыжник». 1930-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним важным видом спорта в СССР считался футбол. Роль его была неоднозначной. С одной стороны, в него серьезно вкладывались на государственном уровне: это ведь не просто политически важный вид спорта, а одно из самых массовых и популярных зрелищ, место легального выплеска эмоций, несравнимое с «болением» ни за хоккей, ни за лыжи. Лица и имена футбольных легенд знали все. С другой стороны, «излишнее» увлечение никаким другим видом активного досуга не осуждалось так резко, как увлечение футболом. Правда, только в одном случае — если речь шла о детях. Словосочетание «гонять в футбол» ассоциировалось с проведением времени во дворе без присмотра, разбитыми в порыве футбольных страстей окнами, балбесничанием, низкой успеваемостью и даже — парадоксальным образом — нездоровьем. Советский школьник должен был с детства учиться управлять телом и эмоциями, а также правильно распределять время между трудом и отдыхом, спортом и уроками. Футбольный мяч в этом деле выступал в двоякой роли: и как помощник, и как искуситель.
Игрушка по мотивам значка футбольного болельщика, 1970–1980-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
В результате на елке присутствовали и сами мячи, и мальчики в костюмах футболистов, и даже шар в виде эмблемы болельщиков — футбольного мяча в кепке, — которая в 1970–1980-х годах была выпущена в качестве нагрудного значка и продавалась на матчах. В отличие от более ранних игрушек, эта изображает современный вариант мяча — из пятиугольных и шестиугольных элементов. Такой мяч был создан только в 1970 году для чемпионата мира в Мексике и быстро завоевал признание спортсменов.
Что касается ватных девочек, то они, в белых развевающихся платьях, на елке качались на качелях и прыгали через скакалку. Такая игрушка сама по себе выигрышно и ярко смотрелась на фоне зеленой ветки и, кроме того, напоминала об одной из самых традиционных и любимых активных девчачьих забав: благородные девицы прыгали через скакалку уже как минимум в начале XIX века. Об этом упоминается в дневнике Чуковского за 1926 год: «Сейчас вбежала ко мне Мурочка. Она учится прыгать через скакалку. Я даю ей уроки — теорию и практику этого дела»[263]. Популярность прыганья через скакалку — и самостоятельно, и в компании других девочек — была огромной. Даже Агния Барто написала об этом в 1940 году стихотворение «Веревочка», в котором девочка Лида после долгих упражнений научилась прыгать «и прямо, и боком, с поворотом и с прискоком» и еще множеством разных способов. Скакалка (постепенно переименованная в «прыгалки») держалась в обязательном дворовом репертуаре дошкольниц и младших школьниц до середины 1970-х годов, пока кто-то не научил советских девочек «чешским прыгалкам» (которые на самом деле пришли из Юго-Восточной Азии), также известным в 1980-х как «резиночки». К сожалению, такая елочная игрушка не появилась.
Детство в СССР середины ХХ века подразумевало не только учебу, спорт и праздники, но и разнообразные внешкольные занятия. Одни из них считались легкими увлечениями, пусть даже и знакомящими ребенка с его возможной будущей профессией (например, судомоделизм или работа на детской железной дороге), а другие были буквально делом государственной важности. Например, юные натуралисты из числа пионеров и школьников могли выполнять какие-то задачи по поддержке народного хозяйства. И все это отражалось даже в елочной игрушке!
Кролик. Художница М. Р. Димзе, 1952 г.
Из личного архива Д. Радченко
Например, кролик на елке сразу напоминал о своих пушистых собратьях в живых уголках юных натуралистов. Но там они не всегда были только «учебным пособием». В 1950-х годах в советские школы пришла так называемая политехнизация, подразумевавшая приучение детей к труду через реальную деятельность — работу на производстве, в сельском хозяйстве и т. д. Это благое намерение было реализовано в директивном порядке: каждый школьник, в зависимости от развитости воображения местного начальства, должен был сдать государству определенное количество не только макулатуры, но и яиц, птицы и даже кроликов. Вот история женщины из Луховиц, рассказывающей, как она училась в местной школе: «Мы что только не выращивали! Кролики у нас были. <…> Директор школы жил в школе, и они разводили кроликов. Вот, они здесь жили и разводили кроликов. И мы участвовали в этом: носили траву разную, морковку нарезали, клетки у нас были»[264]. Потом политехнизацию отменили, но юннаты в школах остались. Да и на елке кролики тоже сохранились.
Еще один пример такого рода — елочная игрушка в виде скворечника. С первой половины ХХ века в среде школьников активно продвигалась кампания по охране птиц. До этого дети, особенно в сельской местности, часто ловили их или разоряли гнезда ради забавы. Однако птицы были крайне важны для народного хозяйства: они уничтожали насекомых-вредителей на полях, особенно в районе гнездования, потому что птенцам требовалось очень много пищи. В результате посевы сохранялись нетронутыми. В городе это, конечно, было ни к чему, однако скворечники делали и там, ведь птицы едят мух — а это уже борьба с заразными болезнями, тоже дело политически важное. Поэтому октябрята и пионеры должны были брать пернатых под свою защиту, в том числе строить для них домики и кормушки. В детских журналах весной нередко печатались инструкции, как сколотить скворечник.
С 1926 года 1 апреля в СССР ежегодно отмечался День птиц. В этот день построенные за зиму скворечники развешивали по деревьям, что само по себе было довольно веселым занятием, а также сопровождали это мероприятие концертами и карнавалами. К середине 1950-х в празднике участвовали миллионы школьников, поэтому скворечники детям были хорошо знакомы. К 1970-м отсутствие хозяйственного значения этой затеи для города, распространение агрохимии в селе и развитие современных медикаментов практически свели идею Дня птиц как массового праздника на нет, но скворечники вешать не перестали — и настоящие, и елочные.
Одним из любимых развлечений советских детей (да и не только детей!) был цирк: с акробатами, клоунами, нарядными лошадьми и дрессированными хищниками. Неслучайно про него было снято несколько знаменитых фильмов — от одноименной ленты 1936 года до «Укротительницы тигров» (1956). Однако цирк в СССР служил не только развлечением, но и важным средством воспитания граждан.
Цирки были национализированы в 1919 году и, наряду с театрами и кино, вошли в систему Наркомпроса. В декрете «Об объединении театрального дела», подписанного в свое время Лениным, они характеризовались как самые демократичные по посещающей их публике досуговые предприятия, а потому «особенно нуждающиеся в очищении от нездоровых элементов и в художественном подъеме их программ»[265]. В том же году вышла статья народного комиссара просвещения А. В. Луначарского «Задачи обновленного цирка», в которой он обратил внимание на три важнейшие составляющие этого вида искусства для Советского государства. Во-первых, это демонстрация физических возможностей человеческого тела, продвижение идеи здоровья, красоты, героизма и преодоления — от акробатов до дрессировщиков. Во-вторых — арена для сатиры: клоун должен быть, с точки зрения Луначарского, не просто комиком, а публицистом, поднимающим важные вопросы современности. И в-третьих, цирк — это карнавал, веселье, выражение радости жизни.
Голова клоуна, 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Благодаря гастролям шапито и красочным фильмам, большинство детей в СССР с цирком были знакомы. Самым узнаваемым цирковым персонажем среди елочных игрушек стал клоун в весьма архаичном костюме. Этот костюм выработался в конце XVIII — середине XIX века на основе наряда персонажа комедии дель арте и к концу того же века перебрался в Россию, где «ситцевый балахон» клоуна (непременно с колпачком!) стал использоваться повсеместно. Однако уже в начале ХХ века от него понемногу отказались (вспомним хотя бы братьев Дуровых). После шквала отрицательных выпадов в прессе в 1927 году постепенно исчезла буффонадная клоунада с присущей ей атрибутикой, и к 1940-м остались буквально последние из могикан, стремившиеся сохранить приверженность жабо, балахону и нехитрым шуткам. Тем не менее в течение 1930–1950-х годов из популярной культуры этот образ никуда не делся, а, наоборот, продолжил тиражироваться в куклах, оформлении детских учреждений, карнавальных костюмах и елочных игрушках. Традиционных клоунов и клоунские головы в колпачках из стекла, ваты или картона, в частности созданных по российским и немецким образцам начала ХХ века, выпускали в течение всего советского периода.
Клоун с собакой (Карандаш и Клякса). Художник Л. А. Чистяков, 1955 г.
Из личного архива Д. Радченко
А вот в 1950-х артели и фабрики СССР стали выпускать портретные елочные игрушки с изображением совершенно конкретных, узнаваемых клоунов — Бориса Вяткина, Олега Попова и Михаила Румянцева. «Постоянный спутник цирков — Карандаш» — так аттестовал Михаила Румянцева в своем дневнике 1948 года один из зрителей, некто Филоненко[266]. И действительно, Карандаша знали все: он выступал целых 55 лет, гастролируя по всей стране и неизменно собирая кассу, снимался в кино — начиная с фильмов «Веселые артисты» и «Новая Москва» (1938). Так что неслучайно он, один из очень немногих, удостоился портретной елочной игрушки. Благодаря афишам, объявлениям и кинообраз Карандаша выкристаллизовался в изобразительной культуре уже к 1940-м, а к концу 1950-х сложился окончательно. Достаточно было беглого росчерка, чтобы клоун стал узнаваем: шляпа, галстучек и верный спутник — собака Клякса. Именно так он и выглядел на картонаже.
Как ни странно, игрушек, изображающих воздушных гимнастов (если не считать клоунов на трапеции), на советской елке не было, несмотря на всю популярность воздушных аттракционов и книги Ю. Олеши «Три толстяка», главный положительный герой которой — акробат. Зато на елке были цирковые балерины. Всякий, кто смотрел «Цирк» или «Укротительницу тигров», помнит, что эти фильмы буквально переполнены кордебалетом. Даже соперница укротительницы тигров, легкомысленная балованная Олечка, и та скакала на манеже в розовой пачке. А знаменитые сестры Кох на пуантах поднимались под самый купол и там крутили рискованные номера. Но, конечно, на елке было множество и обычных, театральных балерин.
Слон на шаре. Художница К. В. Цыбенкова, 1950 г.
Из личного архива Д. Радченко
Другое дело — дрессированные животные, например слоны. Уже в середине XIX века эти серые гиганты балансировали на тумбах, шарах, задних ногах и даже на голове[267]. Неудивительно, что слон на шаре стал воплощением циркового чуда, даже на елке. Были и другие: поросенок в клоунском костюме, ватная собака-акробат, обезьянка в обруче, медведь с гармошкой, картонажная лошадка в цирковой сбруе. А в 1970-х выпустили целый набор «Цирк» из пенополистирола — с медведем на колесе, слоном на шаре и девочкой-укротительницей. Невероятные трюки, которые проделывали цирковые животные, создавали ощущение сказочности, чуда, а именно это и ожидалось от елки.