На советской елке были, конечно, игрушки и в виде повседневных вещей, совершенно негероические и не волшебные: предметы быта, продукты, транспорт, животные и птицы. И до советской власти, и в постсоветский период елочная игрушка часто бывала «злободневной», изображавшей узнаваемые предметы повседневного обихода. В советский же период эта черта приобрела воспитательное и даже идеологическое значение: маленький гражданин СССР должен был видеть на елке не только сказочных персонажей, но и знакомиться с достижениями науки и техники, встречать представителей современных профессий, находить изображенные в картоне и стекле знакомые ему реальные предметы. Но если разобраться, за многими из них тоже стояла изобразительная традиция.
Одни из самых старых «бытовых» игрушек на елке связаны с чаепитием. Это украшения, созданные в технике «свободной выдувки» с припайными элементами: чайнички и кофейнички с тончайшими носиками, чашечки и, конечно, самовары — воплощение уюта. Немецкий философ Вальтер Беньямин, которого мы уже не раз упоминали в этой книге, писал в своем дневнике в середине 1920-х годов: «Потом после долгого ожидания все же появился самовар — сперва, сколько мы ни просили дать нам его, нам отвечали, будто все самовары в одной комнате, а хозяин ушел — когда его пение впервые наполнило для меня русскую комнату и я мог видеть вблизи лицо Аси, лежавшей напротив, впервые за многие годы у елки в горшке, в сочельник ко мне пришло ощущение защищенности и покоя»[268]. Неудивительно, что он хотел купить себе елочную игрушку в виде самовара — и в конце концов нашел его в рядах Сухаревского рынка. Эти игрушки производились в течение нескольких десятилетий. А под конец 1980-х Клинское объединение «Елочка» даже выпустило вариант, расписанный «под хохлому» (автор образца Ю. В. Кулыгин). К этому времени самовар в обиходе уже почти всегда был электрическим и скорее являлся объектом ностальгии и моды на прошлое, чем необходимостью, что отразилось и в елочной игрушке.
Настольная лампа — игрушка свободной выдувки. Решетниковская фабрика елочных украшений. 1960-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Такая привычная вещь, как настольная лампа, особенно электрическая, тоже много значила в первой трети — середине ХХ века. Во-первых, она воспринималась как символ прогресса, в буквальном смысле света, который советская власть принесла в дома простых людей. Этот свет, пожалуй, был самой наглядной рекламой культа технологии и победы над природой. Во-вторых, настольная лампа являлась непременным знаком того, что в доме ведутся «умственные занятия»: кто-то учит уроки, читает газеты, обкладывается книгами для научных трудов. В книге «Домоводство», выпущенной в 1956 году и рассчитанной в основном на сельских жительниц, специально отмечалось: «Если в семье есть школьники… лампу во время вечерних занятий тоже ставят слева. Обязательно нужен абажур, предохраняющий глаза от прямого попадания световых лучей»[269]. Этот прибор был признаком как минимум, грамотности, как максимум — престижного интеллектуального труда, а ролевой моделью этого интеллектуального труда для советских детей был сам Ленин с его знаменитой зеленой лампой, подарком Надежды Константиновны: «Она везла эту лампу из Москвы 10 суток в поезде. Потом на пароходе. Потом на тряской телеге. Крепко держала в руках. Боялась, не довезет зеленую лампу до Шушенского! Вот, довезла»[270]. Та лампа, конечно, была еще керосиновой, но именно из-за нее сложилось общее мнение, что без настольного освещения работать не просто неудобно — а как-то даже и не по-советски.
Часы, так называемая кремлевская игрушка. Москва, выпускалась с 1950-х гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще один привычный предмет на елке — это часы. Такие елочные игрушки выпускались во множестве вариантов: и карманные, и командирские, и будильники на тонких стеклянных ножках, и подвесные; и небольшие, и огромные, так называемые кремлевские. Новогодний праздник связан с идеей перехода во времени, и отслеживание его наступления по домашним часам и бою кремлевских курантов (по радио, телевизору и даже просто находясь рядом с ними) фиксировалось как минимум с 1930-х годов. Очень быстро официальные праздничные практики дополнились «народными» — например, загадыванием желания ровно в полночь.
Новогодняя открытка с часами. Самиздат, 1946 г.
Из личного архива Д. Радченко
«Перед тем, как сесть за стол, мы все сфотографировались. Время стало приближаться к 12 часам. Бравурную музыку сменила праздничная речь-тост из Кремля… С первым ударом Кремлевских курантов вверх взлетела пластмассовая пробка из бутылки с шампанским, и оно запенилось в стаканах. Мы чокнулись, поздравили друг друга… пожелали всем счастья и здоровья и принялись за снедь», — пишет в своем дневнике Борис Вронский[271]. Считалось, что без пяти двенадцать все и всё должно быть готово к встрече Нового года, — и часы для этого были совершенно необходимы. Указывающие стрелками на это время, они присутствовали в новогодней атрибутике и до фильма «Карнавальная ночь» (реж. Э. А. Рязанов, 1956), но после его выхода на экраны и благодаря огромной популярности прозвучавшей в нем песни «Пять минут» стали едва ли не обязательным елочным украшением.
«Нарядная, пушистая новогодняя гостья. На ее зеленых иголках румяные яблоки, сочные груши, аппетитные грозди винограда. Каких только фруктов и овощей не увидишь здесь! Большой “урожай” собрал к празднику нового года коллектив завода стеклянных елочных украшений и оптических изделий»[272], — писала о подготовке к встрече 1962 года «Вечерняя Москва». Образ советской жизни, которая «стала лучше и веселее», всегда был сопряжен с идеей изобилия, прежде всего продуктового. Не только в кулинарных книгах, но и на барельефах в метро изображались груды и гроздья овощей и фруктов. Неслучайно и на елке их было очень много: ватные яблоки и груши, вишни из медной проволоки, гроздья винограда из лампочек, стеклянные баклажаны, огурцы, клубника и даже ананасы. Виноград как визуальная метафора изобилия, разумеется, не советское изобретение, но для сталинской изобразительной культуры этот образ подошел как нельзя лучше. Гроздь винограда символизировала и обильный урожай, и оттенок роскоши — одним словом, праздник, поэтому виноград прочно и надолго прописался в каноне советского торжественного застолья.
Лимон. Артель «Культигрушка», Ленинград, год выпуска неизвестен.
Из личного архива Д. Радченко
Похожая история произошла и с лимонами. С одной стороны, их выращивали в горшках: небольшой веселый цитрус на ветке деревца в кадке среди снежной зимы был своего рода символом победы человека над природой. С другой, он представлял собой предмет некоторой роскоши и дефицита. Многие наверняка помнят, как нарезали лимон к праздничному чаю тоненько-тоненько, чтоб на всех гостей хватило. Лимон часто упоминали в дневниках как ценный подарок и важную часть застолья — вот какое значение имел этот фрукт. Кроме того, богатый витаминами, он мог послужить и лекарством, особенно в зимнее время. Например, советские врачи прописывали Брежневу и Пришвину есть по пять лимонов в день. Словом, лимон на елке знаменовал праздник, изобилие, здоровье.
Мандарин. Художница Ю. Н. Кузьмина, конец 1950-х гг.
Из личного архива Д. Радченко
И конечно, самым новогодним фруктом были мандарины. В Абхазии и Грузии они созревают именно в ноябре — декабре (это самые северные в мире регионы выращивания мандаринов), и поэтому перед Новым годом на прилавки эти фрукты попадают именно оттуда. Яркие и сладкие, они не только украшали стол — их могли и повесить на елку, продев через прокол в шкурке прочную нить, или обвязав ею весь мандарин, или, как в дореволюционных богатых семьях, завернув цитрус в серебряную фольгу. Поэтому перед Новым годом на них шла настоящая охота. В 1945 году «Вечерняя Москва» писала: «За последние дни значительно усилился завоз в Москву цитрусовых плодов нового урожая… <…> Уже доставлено в столицу больше 80 вагонов мандаринов и лимонов»[273]. Правда, в этот послевоенный год они предназначались прежде всего для больниц и детских учреждений, но в последующие, когда были налажены массовые поставки мандаринов из Марокко, эти фрукты стали настоящим символом Нового года. В знаменитом стихотворении «В Рождество все немного волхвы», написанном в 1972 году, Иосиф Бродский упоминает их, перечисляя запахи предновогодней добычи советских людей, готовящихся к празднику: «Запах водки, хвои и трески, // мандаринов, корицы и яблок».
Начиная с 1930-х годов и бурной индустриализации, города СССР стали резко увеличиваться в размере и количестве населения. А в 1960-х, с развитием массового строительства, урбанизация совершила еще один скачок, и городскими жителями стали сотни тысяч вчерашних колхозников. Этот процесс отразился на елке очень неожиданным образом.
Светофор. Московская область, 1950–1960-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Как мы уже обсуждали в одной из предыдущих глав, изображать транспорт в виде елочной игрушки непросто. И если картонажные профили легковых автомашин, грузовиков и мотоциклов (и даже станции метро!) за счет деталей вполне опознаваемы и потому охотно производились, особенно до войны, то в стеклянной игрушке они имели очень обобщенную форму. Зато вполне узнаваемыми (и тиражируемыми) оказались светофоры. Они впервые появились в советских городах в 1930-х годах, а массовым явлением стали только к 1960-м.
Сторожка, занесенная снегом. Художница Ю. Н. Павлова, 1951 г.
Из личного архива Д. Радченко
Развитие городов и усиление транспортного потока в них требовало обучать детей — и взрослых, многие из которых совсем недавно переехали в город, — правилам дорожного движения, поэтому изображения светофоров и пояснения к ним в детских книжках, на плакатах, спичечных коробках, значках встречались довольно часто. А в 1967 году «Пионерская правда» организовала конкурс «Светофор», причем дружине-победительнице в качестве приза был обещан автомобиль «Запорожец-966»! Даже на новогодних открытках Дед Мороз выступал в качестве регулировщика, а мальчик Новый Год пролетал в будущее на ракете не просто так, а на зеленый сигнал светофора. Поэтому и на елке светофоры встречались в течение нескольких десятилетий, не теряя актуальности.
А вот типовых городских домов на елке не было (в отличие, например, от новогодней открытки, где они стали символом новой и светлой жизни). Зато производилось очень много игрушечных избушек, особенно во второй половине ХХ века: деревенский дом стал «уходящей натурой», вызывающей ностальгию и ощущение сказочности, — а ведь именно этого люди обычно и ждут от Нового года. Новый год преподносился не только как переход в будущее, но и как взгляд в прошлое.