Восстановление елки в правах во второй половине 1930-х — часть процесса, связанного с поворотом от идеалов интернационализма к национальным образам и смыслам. На новой елке отразились две важные советские идеи: во-первых, идея дружбы народов и их разнообразия; во-вторых, концепция единого советского народа, объединенного не только территорией и идеологией, но и общими символами, общим русским языком и едиными праздничными ритуалами.
Одни из самых заметных «советских» игрушек на елке — это, конечно, символы СССР.
Звезды, украшавшие верхушки елок, — прямые наследницы «вифлеемских» на дореволюционных елках — приравнивались к звездам на вершинах кремлевских башен. А те, конечно, были главными светилами Нового года. Вот как об этом написал Юрий Яковлев на первой странице новогоднего выпуска «Пионерки»: «И светится всегда // В просторе небосвода // Кремлевская звезда — // Сигнал к началу года!»[205]
Со второй половины 1950-х годов по мере развития космической программы кремлевская звезда (а вслед за ней и елочная верхушка) приобрела дополнительный смысл: теперь она стала космическим светилом, «осью» уже не только Советской страны, но и всего мироздания — что на башне Кремля, что на новогодней елке. Вот, например, как в «Пионерской правде» описывалась идея по созданию «космической» елочной гирлянды: «Как в Космосе, будет красная пятиконечная звезда над елкой, когда ее лучи озарят модели “спутников”, межпланетных ракет и серебристый диск Луны с вымпелом Советского Союза. Такие модели вы можете сделать из проволоки, бумаги и целлофана. Вокруг звезды развесьте их так, как показано на рисунке. В каждой из этих моделей советую поместить по одной мигающей лампочке гирлянды. Красиво будет!»[206] Кроме того, на рисованных новогодних открытках 1960–1980-х годов елку часто «помещали» в космос, причем ее верхушкой становилась настоящая звезда.
Выпускалась и елочная игрушка в виде кремлевской башни. Так, В. В. Маяковский написал в детском стихотворении «Прочти и катай в Париж и в Китай»: «Начинается земля, // как известно, от Кремля». А Новый год в СССР начинался с боя кремлевских курантов — даже когда он был записан на пленку для жителей других часовых поясов. Кремлевские куранты были одним из важнейших атрибутов праздника, создававшими его узнаваемый звуковой ландшафт. Антрополог Светлана Адоньева отмечает: «Я, разумеется, утрирую, но тем не менее: нет общности “советский народ”, если нет кремлевских курантов в двенадцать ночи, главного Деда Мороза и салата оливье»[207]. Даже на страницах детского журнала «Мурзилка» бой главных часов страны был ключевым символом праздника: «Двенадцать раз куранты бьют // В полночной тишине. // Их звон — торжественный салют // Всей праздничной стране!»[208]
Кремлевская башня, год производства неизвестен.
Из личного архива Д. Радченко
Но была в этой игрушке интересная особенность: на елочной кремлевской башне самих часов-курантов нет. Да и башня — не Спасская, на которой расположены куранты, а круглая, потому что квадратное сечение реализовать в стеклянной игрушке не так-то просто. Но, кроме технологического, есть и другое объяснение: если мы посмотрим на изображения Кремля — в том числе и новогодние, — то увидим ракурсы, с которых его запечатлели. Основной — конечно, вид с Красной площади, но также пользовались популярностью и виды с Каменного и Москворецкого мостов. В обоих случаях самой заметной оказывалась круглая угловая башня, и башня не простая: это Водовзводная, одна из пяти с рубиновой звездой. В игрушке воплощена именно она. Это украшение выпускалось в двух вариантах: в одном варианте башня укреплена на прищепке, а во втором башня играет роль елочной верхушки и даже увенчана звездой.
Игрушки с советской символикой. Московская область, 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Такая сложная игрушка была довольно дорогой и поэтому редкой, а вот небольшие шарики и медальоны с советской символикой производились массовыми тиражами. Официальный и так называемый малый герб СССР в виде скрещенных серпа и молота был создан в 1918 году, а в 1923 году появился на флаге СССР. Именно так он и описан в Конституции СССР 1924 года: «Государственный флаг Союза Советских Социалистических Республик состоит из красного или алого полотнища, с изображением на его верхнем углу у древка золотых серпа и молота и над ними красной пятиконечной звезды, обрамленной золотой каймой». С 1930-х годов на елке тоже появились изображения серпа и молота: нарисованные на шарах, рельефные и даже выдутые из стекла — именно таково одно из редких наверший на елку.
Новый год был одним из праздников, призванных объединить советский народ и физически — во время массовых демонстраций, шествий и других мероприятий, — и символически: наблюдая толпы единодушных сограждан на фотографиях в газетах или на пленках кинохроник и выполняя одни и те же ритуалы[209]. Но, кроме регулярных календарных торжеств, таких как День солидарности трудящихся или День Великой Октябрьской социалистической революции, той же цели служили и мероприятия, которые не повторялись — многочисленные годовщины и юбилеи самых разных событий, от основания ВЛКСМ до дня смерти А. С. Пушкина. К этим событиям готовились заранее, они широко обсуждались в СМИ, им посвящались целые выпуски журналов, производились многочисленные сувениры и другие памятные объекты, которые должны были внести память о юбилее буквально в каждый дом, в повседневный быт советского человека. К таким объектам относились и елочные игрушки.
Например, в 1947 году торжественно отмечался юбилей советской столицы: Москве исполнилось 800 лет. Отсчет возраста города велся от первого упоминания Москвы в летописях, хотя крепость — собственно «город» — был, как считается, построен на несколько лет позже. Это было необходимо для укрепления статуса послевоенной столицы, города-героя и победителя. Юбилей праздновали с размахом: состоялись массовые мероприятия и торжества, были выпущены книги, марки, сувениры (например, портсигары с палехской росписью) и даже шоколад, поставлен памятник 800-летию в Нескучном саду (не говоря уж о приуроченной к празднованиям программе жилищного строительства и закладке фундаментов московских «высоток»). Неудивительно, что не остались в стороне и производители елочной игрушки, выпустившие серию «юбилейных» шаров с надписью «1147–1947» и главными достопримечательностями Москвы: колоннадой Большого театра, памятником Минину и Пожарскому, Царь-пушкой[210]. Были выпущены елочные украшения и с другими достопримечательностями столицы: шары с изображением памятниками Бауману и первопечатнику Ивану Федорову, Кремлем, Колонным залом, Северным речным вокзалом.
Шар к 800-летию Москвы. Фабрика № 2 Бауманского РПТ. Москва, 1951 г.
Из личного архива Д. Радченко
В середине 1960-х к празднованиям годовщины Октября добавились торжества в честь юбилея Победы в Великой Отечественной войне. Л. И. Брежнев, в отличие от предыдущих руководителей, активно продвигал память о войне, которая укрепляла среди прочего и его авторитет: неслучайно написанные им мемуары о боевых действиях в Великую Отечественную войну «Малая земля» печатались огромными тиражами. Иногда брежневскую эпоху даже неформально называют «эпохой великих юбилеев»: отмечались юбилеи всего, что было создано в первые годы советской власти, — пятьдесят лет в это время исполнялось ВЛКСМ, Советской армии, Конституции СССР и т. д.
Факел Победы, окрашен в технике «глинка». ПО «Елочка», Московская область, 1970-е — нач. 1980-х гг.
Из личного архива Д. Радченко
В честь этих событий выпускали и елочные украшения, например шары в память 30-летия Победы и в память 50-летия Октября. Еще одна интересная игрушка — факел Победы (который иногда еще называют «олимпийским», но это не совсем верно). Факел стал символом Победы с мая 1967 года, когда знаменитый летчик А. П. Маресьев пронес факел с частицей огня Марсова поля и передал его генеральному секретарю Л. И. Брежневу, а тот зажег им Вечный огонь под Кремлевской стеной. Но большим спросом игрушки с юбилейной символикой не пользовались — да и выпускали их не очень много.
Переломный момент в истории игрушек наступил уже на излете советской истории — в конце 1970-х — середине 1980-х годов, когда в связи с очередными юбилеями произошел новый виток романтизации двух ключевых для советского государства событий: Октябрьской революции и Гражданской войны, а также Великой Отечественной войны. Например, художник В. А. Грошков разработал несколько елочных фигурок: «Гусарик», «Казачок» (1978), «Буденновец», «Санитарка» (1986) и «Сын полка Ваня Солнцев»[211], огромные тиражи которых охотно раскупали. Несмотря на характерную для стиля этого периода упрощенность облика, фигурки вполне узнаваемы: например, «Буденновец» почти буквально «срисован» с финальных кадров популярного фильма «Неуловимые мстители» (1966). А Московский завод елочных игрушек выпустил фигурку, изображающую главного героя сказки Аркадия Гайдара «Сказка о Военной тайне, о Мальчише-Кибальчише и его твердом слове». Хотя на иллюстрациях и в диафильмах Мальчиш обычно представал в буденовке и косоворотке, его елочное воплощение одето в шинель с характерными клапанами — как в фильме по мотивам сказки, снятом в 1964 году.
Мальчиш-Кибальчиш. Московский завод елочных игрушек, 1973 г.
Из личного архива Д. Радченко
«Гусарик» в этом наборе кажется случайным, но только на первый взгляд. Память об Отечественной войне 1812 года поддерживалась в течение всего советского периода, потому что служила исторической рифмой к Великой Отечественной. Акцентировалась при этом, конечно, прежде всего роль народа, давшего отпор иноземным захватчикам. Так, в 1962 году были запланированы торжества в честь 150-летия Бородинской битвы, именно к ним была приурочена премьера фильма «Гусарская баллада» (реж. Э. А. Рязанов). К следующему юбилею на экраны вышло эпическое полотно С. Бондарчука «Война и мир» (1967). Тема войны 1812 года в результате стала не только политически значимой, но и очень популярной. Попутно в фильмах была показана симпатия к российскому дворянству — к тем самым гусарам и кирасирам, которые сражались с Наполеоном, — допустимая для советского человека. С 1982 года на Бородинском поле стал проходить костюмированный военно-исторический праздник День Бородина, который был вдохновлен этими фильмами, а со временем превратился в огромный фестиваль исторической реконструкции с пушечными залпами и кавалерийскими атаками. Поэтому елочная игрушка «Гусарик», как и остальные из этой серии, оказалась, с одной стороны, очень узнаваемой, а с другой — востребованной.
Одна из важнейших идей советского государства — концепция единства народов, объединенных общей политической целью. В новогоднее время эта идея приобретала особое значение не только потому, что Новый год был общим праздником для всей страны, но и потому, что накануне Нового года отмечали еще одно важное событие — годовщину создания Советского Союза: 30 декабря 1922 года на Первом Всесоюзном съезде Советов был утвержден Договор об образовании СССР. Об этом напоминали новогодние выпуски даже детских журналов. Особенно широко праздновались 50-летний и 60-летний юбилеи создания СССР в 1972 и 1982 годах. Например, в журнале «Мурзилка» за декабрь 1982 года изображены 15 флагов союзных республик и написано, что «народы объединились в одно государство» — Союз Советских Социалистических Республик — именно 30 декабря 1922 года. Исторически дело обстояло значительно сложнее: договор 1922 года был формально подписан лишь четырьмя республиками и федеративными образованиями (из некоторых из них позже выделились так называемые национальные республики), но на страницах детской прессы и на ветвях елки Союз выглядел вневременным и нерушимым объединением, созданным разными народами в едином порыве.
Для изображения не просто общности, а именно единства народов советские художники обычно прибегали к одному из двух приемов. В первом варианте союзные республики изображались флагами, которые вместе помещались на одну елку. Это выглядело довольно формально и не подходило для детских книг и игрушек — а ведь именно до детей нужно было в первую очередь донести идею дружбы народов. Второй вариант — изображение народов в виде их представителей в национальных (а вернее, стилизованных этнических) костюмах. Такой подход этнографического «театра народов» использовался и в Российской империи (можно вспомнить, например, знаменитые фигурки из серии «Народы России», созданные Императорским фарфоровым заводом при Екатерине II, или аналогичную серию, выпущенную к 300-летию дома Романовых). Устойчивый канон изображения народов союзных республик в СССР означал, конечно, не просто объединение представителей разных этносов под общей властью, а их равноправие и единство деятельности. На советских плакатах представителей советских народов обычно изображали идущими в единой шеренге, но на новогодних открытках и иллюстрациях их объединяли в веселый хоровод вокруг общей елки с кремлевской звездой на макушке.
В зависимости от политической ситуации, к 15 основным персонажам могли добавить кого-то из автономных союзных республик: карела, ненца, татарина. По игрушкам можно даже проследить изменение административного деления СССР: например, в 1947 году на конкурс игрушек, организованный Управлением промкооперации РСФСР, поступил — и был премирован — набор ватных игрушек веретенной намотки, созданных художницами Е. В. Голендер и В. Н. Гаворской из Владимирской артели имени К. Е. Ворошилова, под названием «Фигуры национальностей Советского Союза», и в него входило 16 фигур. Дело в том, что в этот период существовала отдельная Карело-Финская ССР. А в 1956 году она была включена в состав РСФСР со статусом автономной республики. И тогда набор стал выпускаться в сокращенном варианте — только 15 игрушек.
Народы СССР могли быть представлены на елке самыми разными игрушками: стеклянными, ватными, а также несколькими наборами флажков. На флажках 1950–1980-х годов представители советских этносов нарисованы танцующими и поющими, и эта традиция возникла не просто так. Во-первых, подразумевалось, что в Советской стране все ее народы живут счастливо, а танец оказался самым простым символом радости. Во-вторых, на флажках изображался Новый год — время праздника и радости. В-третьих, национальные костюмы и задолго до Октябрьской революции и спустя много лет после нее использовались в качестве маскарадных: нарядиться украинцем, татаркой, грузином, а то и негром или японкой было совершенно обычным делом. Поэтому в игрушке, изображающей, например, эстонку, могла узнать себя совсем не только девочка из Эстонской ССР, но и любая советская девочка, которая участвовала в новогоднем карнавале.
Самый известный набор елочных игрушек на прищепках с народами СССР создавался на рубеже 1950–1960-х годов. Их придумал художник Л. А. Чистяков, работавший в НИИИ. Еще два набора, для Решетниковской и Клинской фабрик, разработала М. П. Таллако в 1963–1964 годы[212]. Среди фигурок — русская, эстонская и белорусская девочки, две узбечки (хотя одна из них может быть и таджичкой), кавказец, якут, туркмен.
При обсуждении набора М. П. Таллако было решено, что «название “Народы мира” условное, в этом наборе нет этнографического акцента. Акцент сделан на декоративность»[213]. И действительно, в елочных игрушках распознать, кто есть кто, не всегда возможно. Но все-таки в основном фигуры вполне узнаваемы. Например, у туркмена на голове шапка телпек из овчины, которая является едва ли не основным символом туркменского костюма. На рисунках для детей она гипертрофировалась и стала в итоге размером чуть ли не с половину хозяина.
Слева направо: туркмен, белоруска (артель «Культигрушка»), узбечка с книгой. Художник Л. А. Чистяков, 1958 г.
Из личного архива Д. Радченко
Условно узбекских девочек среди этих игрушек две. Одна из них одета в народный, но не совсем традиционный наряд. Это вариация на тему платья кукракбурма, с отложным или стоячим воротом и отрезной кокеткой, шаровары иштон, безрукавка и тюбетейка (такой наряд был писком ташкентской моды 1930-х годов, а к середине столетия стал вполне обычным). И самое интересное — в руках у нее книга. Из всех «национальных» елочных персонажей она есть только у двух: у «узбечки», воплощающей обобщенный образ освобожденной женщины Востока, которая идет с книгой в школу, а потом и на избирательный участок; и у ватной «ненки» (худ. Т. А. Гидиримская, 1957), которая тоже изображает цивилизационную миссию советской власти, научившей читать кочевых оленеводов Крайнего Севера.
Другая маленькая «узбечка», выпущенная артелью «Культигрушка» в Ленинграде, — в платье из пестрого хан-атласа. И конечно, чтобы фигурка стала совсем узнаваемой, у нее множество косичек, как в стихотворении Агнии Барто: «У москвички — две косички, // У узбечки — двадцать пять»[214]. Такие косички с нитью жамалак плели девушкам, а вот замужняя женщина с детьми носила две косы, поэтому множество кос символизирует юность. А хан-атлас тоже не просто так стал настолько стереотипным: дело в том, что в советское время большинство других красивых традиционных тканей (бархат бахмаль, алоча, адрасы) просто не производили. Костюм этот вся страна знала и благодаря фото в прессе, и благодаря фильмам Ташкентской киностудии.
А вот «Кавказец» — очень загадочная фигура. Он выглядит довольно этнографично: на нем черкеска с газырями и характерными широкими рукавами (узкие делали только для стариков), башлык, кинжал, заправленные в сапоги штаны и папаха. Интересно, что в одном из каталогов елочной игрушки этот мальчик обозначен как осетин. И вроде бы есть основания: белая черкеска скорее характерна для осетинского костюма (кстати, у черкесов она была признаком достатка и чуть ли не принадлежности к княжескому роду), а папаха с красным верхом и крестом — казачья кубанка. Но если посмотреть на то, как изображали народы Кавказа в детской иллюстрации, окажется, что и на азербайджанца мальчик похож, и на лезгина, и на грузина. В общем, ситуация совсем как с елочным «якутом», который к якутам тоже вряд ли имеет отношение. Национальный костюм в елочной игрушке (как и в других визуальных материалах, от фарфоровых статуэток до сценического воплощения) превращается в упрощенный знак не только конкретных этнических групп, но и пестрого разнообразия всеобъемлющей и все в себя вбирающей Страны Советов.
Интересно, что РСФСР в елочной игрушке представлена фигуркой не мальчика, а девочки. Идея того, что русский — «старший брат» в семье советских народов, отразилась и в изобразительной культуре. Самые яркие картинки 1930–1950-х годов помещали в центр композиции с народами СССР мужчину, причем часто в современной, а не народной одежде, нередко ассоциирующейся с сельским традиционным образом жизни, а русский должен был быть воплощением современности и силы. Русская девушка в сарафане могла быть главным персонажем, только если она была изображена в качестве «колхозницы» (в паре с мужчиной-рабочим или просто со снопом пшеницы в руках) или если все участники композиции — женщины (как, например, фигуры фонтана «Дружба народов» на ВДНХ в Москве).
Однако на рубеже 1950–1960-х годов в этой системе произошел тектонический сдвиг: РСФСР стала все чаще олицетворять женщина или девочка (особенно если символами республик выступали дети). Здесь, конечно, сказалась популярность хореографического ансамбля «Березка»: во многом благодаря ему женщина в сарафане стала «официальным» олицетворением всего русского. Он был создан в 1948 году и изначально (до 1959 года) был исключительно женским. Его выступления имели невероятный успех и в СССР, и за рубежом, так что неудивительно, что он отразился и в елочной игрушке. В самом известном наборе «Березка» было пять фигур: «гармонист» и «пляшущие девушки». Другой набор с тем же названием в позднесоветский период был выпущен в Ленинграде — семь одинаковых по форме подвесных «матрешек» с разной росписью сарафанчиков[215].
Русская культура на елке воплощалась не только в фигурках людей, но и в изделиях народных художественных промыслов. С конца 1950-х годов в обществе стал расти интерес к наследию, в том числе к этнической культуре, а к концу 1960-х он стал массовым: неслучайно во многих фильмах и сериалах этого периода (от «Бриллиантовой руки» до «Следствие ведут знатоки») в квартирах у материально благополучных и пекущихся о моде персонажей нередко есть прялка, туесок или расписанная хохломскими узорами посуда.
Плясунья. Ленинград. 1940–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Этот интерес нашел отражение и на елке. Среди украшений такого рода чаще всего, конечно, встречались матрешки: упомянем хотя бы матрешку на прищепке, набор «Русская матрешка» (г. Лисичанск) из пяти подвесных фигур, матрешку в платке из поролона. В 1958 году художница Е. Е. Борисова предложила пару «дымковских» игрушек — «кавалера» и «даму».
В некоторых других украшениях эта образность могла присутствовать не настолько явно. В 1951 году в рецензии на елочные шары 2-й Бауманской фабрики художник и конструктор Н. А. Леман пишет: «Естественно пожелать, чтобы фабрика откликнулась на современную задачу включения в наш быт декоративно-орнаментальных мотивов народной орнаментики»[216]. И это пожелание постепенно начало внедряться в жизнь — именно таков, например, набор «Конек-горбунок» (худ. Филимонова, 1960), который отсылает к народной игрушке[217]. Также выпускались стеклянные «пряники» и «медальоны» со стилизованными под народное искусство рельефами, а Клинская фабрика в 1972–1975 годах производила шары с жар-птицами в духе народной росписи[218]. А в конце 1970-х — 1980-х годах художник Ю. В. Кулыгин, работавший в Клинском производственном объединении, создал на основе мотивов народного искусства оригинальный декоративно-орнаментальный стиль росписи елочных украшений[219].
Неожиданное и неочевидное сходство с народным промыслом нашлось даже в технологии создания ватной игрушки веретенной намотки: «Чтобы выполнить эти требования, нужно обратиться к традициям народных мастеров вятской глиняной игрушки, бабенской и загорской токарной игрушки. Техника токарного станка и станка-веретена сходна. Она позволяет создавать изделия только сферической формы с очень скупыми линиями»[220].
Хотя главное внимание при оформлении на елки уделялось советским народам, не забывали и про международные связи. Именно поэтому среди ватных елочных игрушек есть несколько фигур, изображающих чернокожих: девочку в платье и шляпке, мальчика в широкополой соломенной шляпе и коротких штанишках, а также девушку в косынке и фартуке, заложившую руки в карманы. Негры на елке были и в досоветский период, однако они представляли собой совершенно других персонажей — экзотических «туземцев» немецких картонажей, в то время как на советской елке фигурки были облачены в современную одежду. И это не случайно.
Они часть большой истории интернационального рабочего движения. Дело в том, что Советскому Союзу нужны были сторонники за рубежом, и темнокожие жители Африки и США подходили на эту роль как нельзя лучше, поскольку считались жертвами расизма и эксплуатации, а значит, должны были быть заинтересованы в борьбе с империализмом[221]. Наряду с китайцами и индусами они выступали в качестве символа угнетенных людей со всего мира, борющихся за свои права.
Чернокожие были хорошо знакомы советским гражданам: с 1920-х годов СССР посещали афроамериканцы-коммунисты, некоторые во время Великой депрессии даже перебирались в Советский Союз, и об этих визитах постоянно писала пресса, часто иллюстрируя статьи фотографиями. А в кинотеатрах показывали «Хижину дяди Тома» (реж. Г. А. Поллард, 1927), рассказывающую историю американского рабовладения, «Красных дьяволят» (реж. И. Н. Перестиани, 1923), где за советскую власть рука об руку с детьми украинского железнодорожника сражается молодой негр — цирковой акробат Том Джексон, и «Цирк» (реж. Г. В. Александров, 1936), в котором у главной героини, американской артистки, темнокожий ребенок. О расизме, прежде всего американском, и борьбе с ним писали и в детских книжках. Например, в знаменитом стихотворении С. Я. Маршака «Мистер Твистер» (1932–1933) американский миллионер, приехавший в СССР туристом, на каждом шагу сталкивался с ненавистными ему «цветными» и в итоге перевоспитался. Даже в театре кукол под руководством Сергея Образцова была очень популярна пьеса о приключениях маленького негритенка Джима и его собаки Доллара. Благодаря этим фильмам, фотографиям, открыткам, книжной иллюстрации 1920–1930-х годов и сложился образ негритянки в косынке и негритенка в соломенной шляпе.
Негритянка. Художница Т. А. Гидиримская. Артель «Детская игрушка», Москва, 1957 г.
Из личного архива Д. Радченко
Несколько елочных игрушек 1940-х — начала 1950-х годов были посвящены и дружбе с Китаем. Как раз когда в СССР с официальным визитом приехал председатель Китайской коммунистической партии и глава страны Мао Цзэдун, в Большом театре восстановили первый советский балет «Красный мак» о девушке Тао Хоа, в котором солировали и Галина Уланова, и Ольга Лепешинская, а в советской прессе регулярно появлялись изображения китайских крестьян и рабочих. Вот и на елке появились стеклянные китайские девочки и мальчики с букетами цветов и флагами, а еще китайский фонарик с надписью «Пекин». Правда, когда в 1960-х отношения между странами охладели, елочных «китайцев» производить перестали.
Девочка-китаянка. Фабрика стеклянных елочных украшений, Москва, 1960 г.
Из личного архива Д. Радченко
А в середине 1980-х московский завод елочных украшений (ныне — «Иней») выпустил наборы «Фестиваль» и «Фестиваль-2» в честь Всемирного фестиваля молодежи и студентов, состоявшегося в 1985-м в Москве впервые с 1957 года. В фестивале приняли участие гости из 157 стран мира, но в набор вошло лишь несколько фигур, олицетворяющих СССР, страны Азии, Америки и Африки: негр, индианка, украинка, русская, индеец, латышка, японка. Несмотря на обобщенность, они довольно узнаваемы: у индианки цветы в прическе и точка бинди на лбу, индеец — в пончо и с пером, русская — в кокошнике, а украинка — в венке и с бусами.
Общность людей во многом основана на наборе текстов, с которыми они знакомы, — определенном круге чтения, считающемся обязательным или по крайней мере очень желательным. Эти тексты обычно называют литературным каноном, и именно они служат важнейшими источниками образов и цитат, которые знают почти все. Сила канона — в его способности формировать общий язык (как в буквальном, развивая конструкции и словарь литературного языка, так и в переносном смысле) и общие морально-этические установки даже очень больших групп людей.
В советский период литературный и художественный каноны поддерживались институционально. Во-первых, книги авторов, которые считались ключевыми, издавались миллионными тиражами и продавались по всему Союзу. Во-вторых, они включались в школьные программы и хрестоматии. В-третьих, создавались списки текстов, которые должен был прочитать «каждый культурный человек» — от младшего дошкольника до рабочего, а в журналах публиковались каверзные вопросы «для самопроверки» на знание и понимание этих книг (и других важных областей знания) под заголовками вроде «Культурный ли вы человек?»[222]. И наконец, советского человека окружали визуальные образы, отсылающие к этому канону, — от памятников писателям и их портретов на фасадах школ до открыток и предметов обихода с иллюстрациями к «каноническим» текстам — и, конечно, к кинофильмам, мультфильмам, диафильмам по мотивам любимых книг. Вот как в 1949 году газета «Известия» описывает елочные базары Украины: «Многие магазины, ларьки, киоски в столице Украины и в крупнейших городах республики — Харькове, Сталино, Ворошиловграде, Одессе — художественно оформлены на темы русских и украинских народных сказов, произведений Пушкина, Крылова, Гоголя и современных детских писателей»[223]. Такие изображения буквально «цементировали» общность советских граждан. Вне зависимости от национальной принадлежности и места проживания, все советские дети читали сказки Пушкина и басни Крылова и, конечно, разглядывали иллюстрации к ним.
Елочная игрушка тоже была одновременно продуктом и проводником этого канона. Она должна была быть узнаваема для ребенка, чтобы он с интересом находил на елке не просто людей и животных, а знакомых ему персонажей из сказок и детских книг. В прессе так и писали: «Хороша елка, когда она украшена различными фигурками персонажей из русских народных сказок и басен»[224].
Иногда книги даже висели на елке — конечно, не настоящие. С 1930-х годов в Ленинграде стали делать сюрпризницы[225] в виде книг. Их набор ярко отражает канон детского и школьного чтения: народные сказки (например, «Три медведя»), сказки и поэмы Пушкина, книги Лермонтова и Грибоедова, басни Крылова, сказки Андерсена и Бажова, детские стихи Чуковского и Маршака.
Сюрпризница в виде настенных часов по мотивам сказки «Сивка-бурка». Артель «Картонаж», Ленинград, конец 1940-х — 1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
С народными сказками советский ребенок в основном сталкивался в литературной обработке. Алексей Толстой (как и многие иные писатели — от Ремизова до Тэффи и Саши Чёрного) в 1910–1920-х годах увлекался жанром авторской сказки, слегка стилизованной под народную. В конце 1937 года Толстой стал депутатом Верховного Совета СССР и уже в этом качестве в следующем, 1938 году поддержал инициативу исследователей А. Н. Нечаева и Г. А. Гуковского издать два свода русских сказок — академический и детский, адаптированный. Это было очень своевременно: фольклор в этот период воспринимался как актуальный политический инструмент для консолидации страны. Тем не менее академический двадцатитомник так и не вышел, а вот сборник «Русские сказки» в пересказе Толстого был опубликован в 1940-м. Конечно, истории в нем были далеки от оригинальных фольклорных записей. «Я поступаю так, — писал Алексей Толстой в предисловии к большому сборнику, — из многочисленных вариантов народной сказки выбираю наиболее интересный, коренной и обогащаю его из других вариантов яркими языковыми оборотами и сюжетными подробностями»[226]. Не в последнюю очередь благодаря работе Толстого народные сказки попали к советским детям в качестве основного чтения для дошкольников и младших школьников. А затем эти знакомые образы — от Колобка до Иванушки из сказки «Гуси-лебеди» — стали елочными игрушками. Выходили украшения и по сказкам «Теремок», «Царевна-лягушка», «Репка» и многим другим.
Гуси-лебеди, 1950–1960-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одна важная группа литературных сказок на елке — сказы Бажова (наборы «Каменный цветок», созданный З. З. Мартиросовой в 1955 году и «Серебряное копытце» художницы В. А. Ивановой 1956 года). Эта история началась с того, что 1935 году было принято решение выпустить сборник уральского фольклора, но оказалось, что от рабочих — не только определяющей для этого региона группы, но и ведущего класса Советского государства в целом — ни одного текста нет. Неудивительно — многие годы за настоящим фольклором, сказками и песнями (чем архаичнее, тем лучше), было принято ездить по селам, а частушки и побасенки заводских не считались аутентичным фольклором и почти не записывались. Именно тогда были опубликованы авторские литературные тексты Бажова, созданные на основе фольклорного материала. К середине 1950-х годов они были изданы и проиллюстрированы множество раз, и в итоге сложился канонический образ его героев. Однако елочные фигурки от него немного отступают. Например, в наборе «Серебряное копытце» с шапкой, полной самоцветов, стоит не Кокованя, а Дарёнка, кошка Мурёнка не «бурая», а белая, да и козлик из сказа, конечно, самец косули, а не детеныш домашней козы (за эту ошибку еще сам Бажов ругал художников).
Козлик из набора «Серебряное копытце». Художница В. А. Иванова, 1956 г.
Из личного архива Д. Радченко
Кстати, о животных: одним из источников вдохновения для авторов игрушек, изображающих лесных зверей, были «Лесная газета» и сказки В. В. Бианки. Самый характерный пример — сказка «Дед Мороз и Весна», где фигурируют такие постоянные спутники главного новогоднего персонажа, как заяц и медведь. Они — а еще белки, олени и лиса — сопровождают деда и на советских новогодних открытках, и на страницах детских журналов.
Еще одним ярким примером детской литературы на елке были, конечно, сказки А. С. Пушкина. Начиная с 1930-х годов актуализация культа Пушкина, определение его текстов как канонических для русской литературы (и даже празднование юбилея его гибели в 1937 году) было частью и симптомом смены национальной политики СССР. Курс на интернационализм, на преодоление «великорусского шовинизма» и на развитие языков и культур отдельных этнических групп сменился концепцией «дружбы народов», в которой РСФСР была отведена центральная роль[227]. Пушкин в советском каноне считался тем автором, который, по сути, создал литературный (и государственный!) русский язык, а его произведения сопровождали человека с колыбели. После Великой Отечественной войны культ Пушкина продолжал укрепляться, в частности масштабным празднованием в 1949 году 150-летнего юбилея со дня его рождения.
Выпуск елочных игрушек по мотивам сказок Пушкина не был приурочен именно к этим юбилейным празднованиям, но их герои оказались на елке одними из самых широко представленных литературных персонажей. Картонажные игрушки с ними появились еще до войны, а стеклянные были впервые выпущены в 1950-х годах. Об этом даже сообщалось в печати: «В нынешнем году фабрика выпускает новые игрушки. Среди них — фигурки персонажей пушкинских сказок о рыбаке и рыбке, о царе Салтане»[228]. Кроме того, создавали стеклянные игрушки по мотивам «Руслана и Людмилы» и «Золотого петушка».
Раскрашенный вручную картонаж по мотивам «Сказки о рыбаке и рыбке». Фабрика № 7 Бауманского райпромтреста, Москва, 1940-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Особенно яркие наборы были созданы по «Сказке о царе Салтане». Среди фигурок можно было найти Гвидона, Царевну Лебедь, остров Буян, царя, царицу, Ткачиху, Повариху и сватью бабу Бабариху. Каждый из этих персонажей заслуживает отдельного рассказа. Например, Повариха: аналогичный этой елочной игрушке образ среди иллюстраций к сказке найти невозможно. Все художники изображали ее в кокошнике (что логично — Пушкин нигде не пишет, что сестры царицы были замужем, следовательно, женский головной убор им не был положен) и безо всяких атрибутов. Но елочная «Повариха» изображена так, будто только что вышла из кухни в заводской столовой: с закатанными рукавами, гигантским половником и в гигиеничной косыночке или чепчике с вышивкой (хотя в каталоге есть варианты той же фигурки 1955 года в кокошнике). Неудивительно, что в рецензии Художественно-технического совета этот яркий образ был горячо одобрен[229]. Другая очень любопытная игрушка этой серии — «Царица», которая выпускалась в двух вариантах. Небольшое изменение стеклодувной формы привело к тому, что в одном варианте Царица была изображена в кокошнике, видимо перед свадьбой с царем, а в другом — в платке, уже замужней. «Князь Гвидон» тоже вышел в двух версиях. Первый, созданный в 1954 году по разработке художницы Е. Е. Борисовой, в длинном кафтане XVII века и наброшенном на плечо плаще, стоит по колено в морской волне. А второй, придуманный Ю. Н. Кузьминой в 1955-м, — уже в коротком одеянии, как на иллюстрации В. Н. Курдюмова.
Фигуры из набора «Сказка о царе Салтане»: остров Буян, Гвидон, Царевна Лебедь. Художница Е. Е. Борисова, 1954 г.
Из личного архива Д. Радченко
Был и еще один персонаж — «Богатырь», или «Дядька Черномор». Богатырь был не просто героем эпических сказаний, а и важным персонажем советского национального дискурса: неслучайно он часто фигурировал на открытках в честь Дня Победы или Октябрьской революции, на советских плакатах и в политической сатире. Подразумевалось, что он одновременно воюет на двух фронтах: международном (против человеческих врагов) и идеологическом. Фигурка елочного богатыря проработана довольно детально: виден бахтерец (кольчато-пластинчатый доспех) с длинным подолом, шлем с ребрами жесткости и стрелкой-наносником, меч, красные сапоги и красные же штаны и рубаха. Этот собирательный образ, где разные элементы принадлежат периодам от XIV до XVI века, сложился благодаря императорским оружейным коллекциям, художникам В. М. Васнецову, И. Я. Билибину, создателям оперных костюмов, многочисленным иллюстраторам и, конечно, кино: характерный пример такого рода — фильм «Илья Муромец» (реж. А. Л. Птушко, 1956). Именно таким Богатырь воспроизводился в советском изобразительном каноне.
Еще один важный источник елочных образов — басни И. А. Крылова, с детства знакомые советским школьникам. Но из более чем двухсот его басен игрушками проиллюстрированы только несколько: «Обезьяна и очки», «Квартет», «Кот и Повар», «Волк и ягненок». «Квартет», например, был очень популярен в массовой культуре и изображался не только в детских книжках, но и в статуэтках и даже на прикроватных настенных ковриках. Картонажи, где персонажи больше всего похожи на знаменитые рисунки В. А. Серова, выпускала ленинградская артель «Промполиграф» с 1939 года[230] — осел и мартышка со скрипками, козел с альтом, медведь с контрабасом и березка, на которой сидит Соловей (хотя в басне упоминается не березка, а липка). У этих детально раскрашенных картонных игрушек была подставка — их можно было и повесить на елку, и разыграть с ними басню на столе.
Еще интереснее история «Кота и Повара». Кажется, одной из причин ее востребованности был интерес к этой басне Плеханова и Ленина, которые цитировали ее в обсуждениях воспитания масс после прихода к власти: «Чем больше в практической части нашей программы проявляем мы “доброты” к мелкому производителю (напр[имер], к крестьянину), тем “строже” должны быть к этим ненадежным и двуличным социальным элементам в принципиальной части программы, ни на йоту не поступаясь своей точкой зрения. Вот, дескать, ежели примешь эту, нашу, точку зрения, — тогда тебе и “доброта” всякая будет, а не примешь, — ну, тогда уже не прогневайся! Тогда мы при “диктатуре” скажем про тебя: там нечего слов тратить по-пустому, где надо власть употребить…»[231] В ходе Великой Отечественной войны вспомнили и о втором, патриотическом, смысле басни, которая, как считается, высмеивала попытку Александра I отговорить Наполеона от войны. Тут речь зашла о необходимости «энергичных действий против вторгшегося врага»[232] вместо попыток его увещевать. Так Повар и его кот Васька стали постоянным забавным напоминанием о том, как советский человек должен относиться к врагам и вредителям — внешним и внутренним. Этих персонажей тоже изображали на самых разных предметах обихода: статуэтках, спичечных коробках, обертках шоколада, но на художественное решение картонажа повлиял, скорее всего, выпущенный в 1949 году диафильм «Басни».
Кот и повар. Художник Л. А. Чистяков, 1957 г.
Из личного архива Д. Радченко
В елочных игрушках было воплощено и множество персонажей из произведений Корнея Чуковского. Самый занятный среди этих героев — Крокодил Крокодилович. Он появился не на пустом месте: песенку про большую крокодилу (которая «по улицам ходила, увидела француза и хвать его за пузо») распевали десятилетиями. Песенку на стихи Н. Агнивцева («Удивительно мил // Жил да был крокодил — // так в четыре аршина, не более!») тоже очень любили. А уж строки Чуковского про Крокодила Крокодиловича были культовыми: их в 1920-е знали абсолютно все дети, от пионеров до беспризорников, и многие взрослые. В 1927 году даже вышел мультфильм «Сенька Африканец», где главным героем был все тот же в целом корректный, но вспыльчивый Крокодил, которому мальчик Сенька со множеством приключений помогал добраться до дома, до Африки.
Интересно, что Крокодил Крокодилович — самый «елочный» персонаж после Деда Мороза. Дело в том, что сказку о нем в 1928 году «репрессировали» одновременно с елкой, в частности именно из-за того, что она там упоминается в качестве подарка от Крокодила его крокодилятам: «Вот вам елочка душистая, зеленая // Из далекой из России привезенная, // Вся чудесными увешана игрушками, // Золочеными орешками, хлопушками»[233]. Чуковский пытался оправдаться, утверждая, что елка главного героя и его детей — это воплощение веселья и религиозного содержания в ней нет, но все было тщетно. И только в 1935 году (и снова почти одновременно с елкой!) Крокодила реабилитировали.
Крокодил Крокодилович. 1930-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Вторая поэма Чуковского, которая оказалась представлена на елке во множестве вариантов — в виде и ватных игрушек, и стеклянных, и картонажей, — это «Айболит». Такой набор выпускали на нескольких фабриках, но самым известным был созданный художницей Ю. Н. Кузьминой в 1956 году. В него входили сам Айболит, попугай Карудо с ватой, сова Бумба с микстурой, утка Кика с рыбьим жиром и безымянный зайчик. Примечательно, что в самой поэме Чуковского всех этих зверей нет — они появились только в фильме 1938 года режиссера В. Немоляева. Круглые очки Айболита появились благодаря ему же (как и в мультипликационной трилогии Л. Амальрика и В. Полковникова).
Утка из набора «Доктор Айболит». Художница Ю. Н. Кузьмина, 1956 г.
Из личного архива Д. Радченко
А что же зарубежные авторы? Например, творчество французского литератора Шарля Перро было представлено на елке несколькими игрушками по мотивам обработанных им народных сказок: во-первых, украинские фабрики выпускали «Золушку». Во-вторых, в течение всего советского периода выходило огромное количество ватных, стеклянных и картонных украшений, изображавших Кота в сапогах (о чем уже говорилось выше), не в последнюю очередь потому, что его костюм был очень востребован на новогодних карнавалах и он стал ассоциироваться с елками.
А еще в течение долгого периода выпускалась «Красная Шапочка» Л. А. Чистякова, созданная не позднее 1956 года. У этой игрушки была особенность: дело в том, что народную сказку пересказывали и Перро, и братья Гримм, но на иллюстрациях советских художников платьице и собственно шапочка у девочки скорее немецкие (во французской версии на иллюстрациях у нее не шапочка, а красный плащ с капюшоном). В мультфильме «Петя и Красная Шапочка» (реж. Е. Н. Райковский, Б. П. Степанцев, 1958) пионер виртуозно имитирует этот устойчивый и знакомый всем образ, чтобы провести волка. Именно так выглядели и детские карнавальные костюмы Красной Шапочки, поэтому в елочной игрушке советская девочка могла легко узнать не только героиню сказки, но и саму себя.
Красная Шапочка. Художник Л. А. Чистяков, 1956 г.
Из личного архива Д. Радченко
Наконец, еще один очень «елочный» автор — это Джанни Родари. Италия в то время, когда создавался блок соцстран, рассматривалась в Союзе как потенциальный форпост советских идей в буржуазном окружении. В 1952 году Родари в составе итальянской коммунистической делегации приехал в СССР и познакомился с Маршаком, а тот увидел в нем автора, которого давно искал. Маршак любил Италию и ее народное творчество и мечтал о тексте для детей, который использовал бы этот потенциал, поэтому Родари, с его изумительным слогом, фантазией и коммунистической моралью оказался очень кстати. Маршак не ошибся: книжка была одобрена властями и стала востребована многими поколениями детей. В 1950-е годы она приобрела оглушительную популярность: книгу про Чиполлино читали почти все дети, а в честь Джанни Родари называли пионерские отряды. В «Пионерской правде» за 15 декабря 1959 года именно этот персонаж зажигает звезду на елке.
Чиполлино вместе с друзьями в виде стеклянных игрушек попали и на советскую елку. Самые ранние и самые известные игрушки по мотивам сказки Родари, созданные в 1957 году для ленинградской артели «Культигрушка» художницами К. А. Воиновой, Н. А. Барышевой, Т. И. и Е. В. Королевыми, продавались и набором, и поштучно, поэтому одни из них оказались более массовыми, а другие — более редкими. Среди персонажей были представлены сам Чиполлино, а также Вишенка, синьор Помидор, доктор Мухомор, пес Мастино, полицейский Лимончик, профессор Груша, барон Апельсин, Крот, Тюлень, сапожник Виноград, адвокат Горошек, Земляничка, Редисочка, мистер Моркоу, Лук Порей, Фасолинка, доктор Каштан, собака Держи-Хватай, Мышь-Долгохвост, Чиполлоне и Медведь.
Чиполлино. Московская область, 1960-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Визуально эти игрушки отчасти опирались на рисунки В. Сутеева в первом издании сказки на русском языке (1955). Совершенно так же, как в книжке, выглядели, например, полицейский Лимон в остроконечной шапке и зубоскал Тюлень. Сам Чиполлино тоже был срисован с сутеевского образа почти «дословно», вплоть до синего цвета штанов (для сравнения, на открытках по мотивам сказки, созданных Е. Галеем, Чиполлино одет в штаны из листьев). Однако в этой фигурке есть забавная особенность: на рисунке Сутеева у Чиполлино длинные штаны на помочах, скорее даже рабочий комбинезон, а вот елочную версию нарядили в короткие штанишки, подчеркнув тем самым, что он еще ребенок (такая одежда в 1950-х была характерным признаком дошкольника и даже младшего школьника). В Чиполлино, как и в других елочных персонажах, ребенок должен был узнавать самого себя.