Елочная игрушка — не только двигатель идеологии, она еще и товар — материальный объект, который должен быть произведен и продан конечному потребителю. Поэтому на советскую елочную игрушку влияли и экономическая целесообразность производства, и покупательная способность населения, и набор доступных технологий, и свойства сырья, и, конечно, наличие кадров — мастеров, которые умели ее создавать.
После выхода знаменитой статьи П. П. Постышева игрушки потребовались вновь, а в достаточном количестве они мало у кого сохранились. Вот, например, забавная история из дневника художника-иллюстратора В. М. Голицына: «Вообще чудеса творятся. Взять, например, историю с елками. До 29 декабря сего года елка на Рождество считалась контрреволюцией. Здесь на канале некий Павлов, бывш. з/к, только на днях уговорил жену и дочку 12 л., что елка может повредить ему на службе. “Вы же понимаете, где я служу! И кем я был…” и т. д. 28 декабря все елочные украшения, сохранявшиеся столько лет, он уничтожил. Теперь его жена рвет и мечет»[61].
Тем более нарядить елку было нечем в детских учреждениях. В 1935 году всем пришлось оперативно выкручиваться, но после новогодних праздников за эту тему взялись уже системно. В протоколе производственно-технического совещания по игрушке, проходившего 23–26 апреля 1936 года в Загорске, было постановлено: «Производство елочных игрушек должно быть организовано во всех областях и краях»[62]. Нужно было найти старых кустарей, закупить старые штампы для картонажа и стеклянных игрушек, используя, сколько возможно, наследие прошлого и ставя его на службу современному запросу. Однако проще сказать, чем сделать: эта работа столкнулась с огромными трудностями. Уже в 1920-х годах многие артели стеклодувов испытывали трудности, приводившие к потере кадров, а следовательно — и к угасанию промысла[63]. В середине же 1930-х годов проблема приняла колоссальные масштабы.
Сейчас нам кажется, что запрет был совсем недолгим: в 1935 году елку вместе с игрушками не только «реабилитировали», но и сделали делом государственной важности. Однако в те дни люди считали, что запрет введен насовсем, и за семь лет многие мастера переквалифицировались или просто состарились и ушли из профессии: «В течение почти девяти лет рынок не требовал стеклодувных елочных украшений, и стеклодувы, объединенные в артели, переключились на изделия точной термометрии, лабораторное оборудование и т. д.»[64].
Например, в городе Горьком таких людей не нашлось совсем и пришлось приглашать работников из Сталинграда[65], а где-то старые мастера попросту не желали обучать конкурентов: «Русаков происходит из семьи мастеров елочных украшений, строго хранившей “секрет производства” как “священную” семейную традицию. Теперь “семейная тайна” раскрыта. Члены семьи Русаковых работают в разных елочных производствах. Но, к сожалению, не все они так сговорчивы, как Иван Андреевич. Брат его, руководящий производством елочных украшений в артели “Художественная игрушка”, скупее делится своим мастерством с молодыми рабочими»[66]. В артелях мастерство передавалось буквально от отца к сыну (или от матери к дочери). На некоторых предприятиях и в артелях работали целые династии — например, в Чисто-Перхурово и Данилово. Только перед Великой Отечественной войной стали появляться учебные заведения по подготовке стеклодувов.
Одним из немногих предприятий, которое смогло сохранить мастеров, была артель «Все для ребенка», организованная в 1921 году по распоряжению Наркомпроса. Ее консультантом стал искусствовед и знаток игрушки Николай Дмитриевич Бартрам, имя которого ныне носит созданный им в Сергиевом Посаде Музей игрушки. Здесь производились самые разные игрушки, не только елочные, и поэтому, когда елку запретили, рабочих легко «перебросили» на другие направления, а в 1935 году елочное дело вернулось.
Моделей и форм тоже не хватало. Кроме создания новых игрушек, перед производителями в 1930-х годах стояла задача разобраться в старом наследии: что возможно — поставить на службу советской игрушечной промышленности. Так, некоторые советские украшения, особенно ранние, легко перепутать с немецкими — и это не случайно. Немецкие (или сделанные на их основе) формы использовались российскими стеклодувами и картонажниками до революции, и, когда елку «вернули», мастерам пришлось сначала обратиться к этим формам, потому что других просто не было, да и ничего крамольного они не содержали: птицы, бабочки, зайцы в жилетках, клоуны — все это вполне охотно допускалось на советскую елку.
Тогда же, в 1930-х годах, начали производить и «монтажные» елочные игрушки — на манер чехословацких (точнее, австрийских: город Яблонец-над-Нисой до 1918 года входил в состав Австро-Венгрии, и именно тогда там и появились традиции производства таких игрушек). Эти украшения из стеклянных палочек — самолеты, велосипеды, качели — легко перепутать с продукцией Яблонца, по образцу которых они сделаны. Советским производителям их специально привозили из-за рубежа. Так, в 1938 году Центральный универмаг передал фабрике № 10 для освоения чехословацкие образцы[67].
После Великой Отечественной войны история повторилась: умельцев-игрушечников опять не хватало, сильно пострадала производственная база, в том числе пресс-формы. Например, артель в Карачеве Брянской области попала в оккупацию (правда, восстановила работу сразу после освобождения города в 1943 году). Некоторые артели полностью или частично перепрофилировались, чтобы производить товары для нужд города и фронта, и в помещениях, где еще недавно создавали праздничные украшения, теперь шили сумки и телогрейки или выдували из стекла медицинские принадлежности. Так, ленинградская «Культигрушка» в 1942 году перешла на изготовление госпитальной посуды, например ампул для консервации крови[68].
Пострадал и загорский НЭИИ: на время войны он был законсервирован, и за этот период оказались утрачены демонстрационный зал, фонд дубликатов, моделей и форм, а также техническая документация[69] и технологии производства части игрушек: из канители с целлофаном, из синельки. К 1945 году, по оценке НЭИИ, из двух тысяч наименований елочной игрушки осталось только 200. Наибольшие утраты были зафиксированы среди стеклянных и картонажных[70].
И все же елка не сдавалась. В Москве елочные игрушки продолжали производить и во время войны, правда, их все равно не хватало, а магазины Москультторга скупали у населения украшения, бывшие в употреблении. Ленинградская артель имени Рубена в войну шила ватники, маскхалаты, маскировочные сетки, но уже в 1944 году вернулась к выпуску дедов-морозов и снегурочек, картонажей, стеклянных орехов и грибов. В конце ноября победного 1945 года «Вечерняя Москва» рапортовала об изготовлении около 400 тысяч игрушек и заверяла читателей, что к концу декабря шаров, игрушек из бумаги, хлопушек, бус и других украшений будет полтора миллиона[71].
Еще одной постоянной проблемой была нехватка материала и инструментов. Артелям и цехам «побочного производства» было непросто добывать сырье[72]: например, они жаловались, что не могут получить необходимую для создания зеркального покрытия ляпис. В 1939 году журнал «Игрушка» писал про артель «Промполиграф»: «“Освоению новых игрушек мешает в основном отсутствие сырья”, — объясняют работники артели. Артель “Промполиграф” работает на отходах кабельной бумаги и оберточной бумаги, сама заготовляя сырье»[73]. В октябре 1936 года была создана артель по выработке елочных украшений и игрушек в городе Горьком (Нижний Новгород; сейчас фабрика, которая выросла из этой артели, носит название «Ариэль»). И чтобы она могла заработать, специальным постановлением президиума Горьковского крайпромсовета Строметростройстеклосоюз обязывался организовать на заводе «Труд» выработку полуфабриката — стеклянных дротов[74]. Даже в 1950-х годах некоторым производствам не хватало самых базовых вещей — например, кистей для росписи, которые заменяли импровизированными тампонами из ткани, фунтиками из бумаги и спичками[75].
За сырье все советские годы производителям елочной игрушки приходилось буквально биться: например, в 1973 году стеклодув Московского завода елочных украшений написал письмо в газету о том, что опытный завод Всесоюзного научно-исследовательского светотехнического института (ВНИСИ), поставлявший «игрушечникам» отходы — обрезки стеклянных дротов, — вдруг перестал это делать и просто вывез все отходы на свалку[76]. Письмо возымело успех, и ситуация наладилась — но было множество подобных случаев, о которых в прессе не писали.
Комета из отходов медной плющеной проволоки, 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Спрос на елочную игрушку был настолько большим, что цеха по производству украшений было рекомендовано открыть при многих заводах и фабриках. Задача состояла в том, чтобы не только эффективно использовать ресурсы, но и максимально сократить путь игрушки от производителя до потребителя, обеспечив производство елочных украшений «на местах» и тем самым снизив затраты на логистику: «Для организации производства игрушек совершенно недостаточно используются местные возможности. Из общей суммы продукции в 70 млн руб. огромную массу — на 55 млн руб. — производят Москва, Московская область и Ленинград. Снова подавляющая масса елочных украшений должна завозиться на места потребления из центра. Между тем несомненно, что почти все елочные игрушки с успехом могут делаться почти всюду, если только своевременно дать местам хорошие модели и точные технические указания»[77]. И действительно, в годы войны елочные украшения производились даже в мастерских или цехах товаров ширпотреба непосредственно при универмагах (например, в мастерских Москультторга). Некоторые из них потом стали отдельными производствами[78].
Конечно, не всегда фабрики охотно включались в этот процесс: организация производства требовала существенных усилий и ресурсов, а экономически елочная игрушка, по определению недорогая, была незаметна в структуре прибыли крупного производства. Вот такая история, например, произошла в Серпухове: «В апреле этого года [1936] по тресту “Гигровата” был издан приказ, в котором управляющий трестом тов. Аристархов, на основании директивы тов. Уханова, предлагал директорам фабрик организовать утильцехи и использовать отходы ваты для производства елочных игрушек. Этот приказ не сразу вызвал должный отклик со стороны руководителей фабрик. Нужно было преодолеть консерватизм, который особенно проявил директор серпуховской фабрики тов. Орлов. Передовиками оказались ленинградцы: уже в мае они представили образцы игрушек и были премированы. Это вызвало соревнование. Откликнулась Москва, а затем и Серпухов»[79].
Однако в итоге наличие спроса оказалось решающим: «Колоссальный спрос потребителя — лучший ответ на те споры и дискуссии, которые шли недавно в областном промсоюзе. Многие работники промсоюза решительно возражали против “увлечения мелочами”»[80]. Тем не менее такая «мелочь», как елочная игрушка, оказалась способна повысить выручку даже крупного предприятия, потому что буквально сметалась с полок.
Цеха елочных игрушек открывались при фабриках, связанных с химической промышленностью и производивших стеклянные товары, от посуды до зеркал, краски, лаки, предметы из пластмассы. Например, в Ленинградской области завод химической и технической посуды «Дружная горка», названный в честь поселка, где он находится и сейчас, наладил производство елочных игрушек — шариков, лодочек, звездочек — уже в 1936 году. Эта практика создания цехов елочной игрушки при стеклодувных и химических предприятиях оказалась очень устойчивой. В Актюбинске (ныне — Актобе, Казахстан) в начале 1970-х годов было создано химическое производственное объединение «Актюбхимпласт», и вскоре в нем появился цех елочных игрушек. Сырье туда поступало со стеклодувных предприятий Клина, а вот формы разрабатывались на месте, собственными художниками. «Актюбинские» елочные игрушки легко узнать по округлым формам, нежной «акварельной» окраске аэрографом и — иногда — приклеенным к игрушке фрагментам фольги. Производил елочные игрушки и Туймазинский завод медицинского стекла в Башкирии, открытый в 1958 году для обеспечения восточных районов страны пузырьками и ампулами.
Стрекоза из граненой канители с желофановыми крыльями. Завод «Москабель». 1937 г.
Из личного архива Д. Радченко
Фабрики электротоваров «Москабель», «Севкабель», «Укркабель» с конца 1930-х годов выпускали десятки наименований игрушек из медной плющеной проволоки: мишуру, снежинки, скрученные из проволоки и украшенные канителью фигурки. Эти изящные украшения были очень популярны. О «Москабеле» «Вечерняя Москва» писала: «В редкой семье не хранится коробка с набором елочных игрушек, пополняемых из года в год. Там, вероятно, найдутся и искусно сделанные из тончайшей цветной проволоки бабочки, стрекозы, лодочки с парусами, румяные яблочки, отливающие золотом и серебром гирлянды. Это — продукция цеха ширпотреба завода»[81]. Словом, список заводов, для которых новогодние украшения были «побочным» сезонным товаром, можно продолжать довольно долго.
Себестоимость игрушки должна была быть максимально низкой, поэтому при ее изготовлении активно использовались остатки сырья, брак и отходы основного производства. Фабрики регенерации, которые заменяли спирали, очищали колбы и вакуумировали лампы, продлевая их жизнь (Московский электроламповый завод[82], фабрика «Регенерация электрических ламп», позже переименованная в завод «Сапфир», и многие другие), до войны и сразу после нее переделывали грушевидные «лампочки Ильича» в елочные игрушки. Невосстановимые или бракованные лампы побольше расписывали или украшали деколями — переводными картинками — и снабжали креплениями для подвешивания. Из совсем мелких лампочек собирали гроздья винограда. На других предприятиях из отходов жести производили елочные подсвечники, а из крошечных обрезков ткани (так называемых сверхотходов) — мягкие игрушки и одежду для ватных малышей. Даже перфокарты использовались в 1930-х годах для елочных украшений — артель имени Шаумяна делала из них крылья насекомых.
Ватная синица с хвостиком, сделанным из упаковки чая. Художник А. А. Русаков. Образец 1939 г.
Из личного архива Д. Радченко
Таким состояние дел сохранилось и после войны. Например, артель «Кардо» производила золотошвейные товары, но в 1948 году сделала целых 37 видов новых елочных игрушек из мишуры — корзиночки, звезды, кометы[83]. Артель «Кооппроводник» выпускала корзиночки из галуна. На фабрике канцелярских принадлежностей «Союз» в Москве производились не только копирка и лента для пишущих машинок, но и елочные украшения и элементы детских костюмов для карнавалов — в 1945 году она обещала их выпустить на полмиллиона рублей[84].
Загадка: «Висит груша — нельзя скушать». Отгадка: ставшая елочной игрушкой лампочка.
Из личного архива Д. Радченко
На базе некоторых предприятий по производству игрушек с течением времени выросли фабрики, полностью специализирующиеся только на елочных украшениях. Например, в 1935 году была создана фабрика «Спортигрушка № 2 Бауманского райтреста». Спортивных игрушек там почти не производилось, в основном фабрика выпускала кукол и елочные украшения. После нескольких переименований в 1956 году она была названа Заводом стеклянной и оптической игрушки, поскольку здесь также выпускали линзы, которые устанавливались в фильмоскопы, фотоувеличители, детские микроскопы. В конце 1950-х годов произошло новое переименование — в Фабрику стеклянных елочных украшений. В детском журнале «Веселые картинки»[85] даже опубликовали комикс о том, как ее посещают Незнайка и его друзья. В 1973 году Московский завод елочных украшений выпустил больше 44 миллионов игрушек[86]. Он действует и в наши дни, только с 1990 года носит название «Иней».
Немецкий философ Вальтер Беньямин в 1920-х годах описывал создателей елочных украшений так: «Рано утром мы отправились на фабрику, на которой работает хозяйка Райха. <…> Большая часть рабочих — крестьянки, и среди них не много членов партии. У них нет единой рабочей одежды, нет даже рабочих фартуков, и они сидят на своих местах, словно занимаются домашней работой. Уютно и неторопливо склоняют они свои замотанные шерстяными платками головы над работой»[87]. Дело это было низкооплачиваемым, именно поэтому им занимались в основном женщины. Во время Великой Отечественной войны к ним добавились подростки. Кроме того, существовали целые артели и фабрики со штатом из людей с ограниченными возможностями, в том числе надомников. Они нередко производили дедов-морозов, искусственные елки и тому подобные аксессуары для Нового года[88], а незрячие люди собирали электрогирлянды.
Женщины и в последующие годы преобладали среди работников артелей и фабрик, которые производили елочные игрушки и украшения, дедов-морозов и снегурочек. Они выполняли любую работу: их можно было встретить и в стеклодувных цехах, и на серебрении, и в качестве разрисовщиц; исключительно женщины выполняли работу по сборке монтажной игрушки, низанию бус[89]. Благодаря газетам мы сегодня знаем имена некоторых из них.
Работа в цехах по производству елочной игрушки не требовала высокой квалификации, в том числе художественной, не предполагала подъема тяжестей. Однако она все равно была трудной и небезопасной: в стеклодувных цехах было очень жарко и шумно от работающих горелок, контакт с расплавленным стеклом мог привести к ожогу, а в цехах серебрения и окрашивания работники имели дело с сильно пахнущими красками. Неудивительно, что им давали молоко за вредность[90]. На Коркинском заводе в стеклодувном цеху, например, условия считались очень тяжелыми — даже пенсию рабочие получали раньше, по так называемому льготному стажу (надо было отработать семь с половиной лет, чтобы выйти на пенсию в 45-летнем возрасте). Поэтому в цеху надолго никто не задерживался — набрав стаж, люди переходили на более легкую и безопасную работу[91].
Самыми значимыми фигурами в создании елочного убранства были художники, разрабатывавшие новые образцы игрушек. В артелях, где не было своих художников или доступа к новым образцам, неизменно возникали проблемы. Например, некоторые украшения артели «Кооперативный труд» на художественно-техническом совете Министерства просвещения упрекали в том, что они выглядят как «рыночные вещи», «базарны»[92], а картонажи — что они скопированы «со старой немецкой открытки»[93].
Работа художника не всегда хорошо оплачивалась, но жестко контролировалась и оценивалась, потому что, как мы помним, одной из важнейших задач, поставленных перед елкой, было не просто развлечение детей, а развитие их вкуса, фантазии, знаний об окружающем мире — а это было возможно только путем создания новой советской игрушки, отвечающей задачам и эстетическим принципам эпохи.
Художники, которые разрабатывали елочные игрушки, шли к ней разными путями. Кто-то из них посвящал этому себя целиком. Например, очень успешной «игрушечницей» была прожившая удивительно долгую жизнь Маргарита Димзе. Первые годы своей трудовой жизни она провела в НИИ художественной промышленности, принимая участие в возрождении народных керамических промыслов, а в 1950 году пришла работать в НИИИ. Там она придумала огромное количество популярных картонажей, которые выпускались сотнями тысяч экземпляров, а затем перешла на дедов-морозов и снегурочек, кукол, зверей. Среди ее «кукольных» работ есть такие известные и любимые детьми, как «Бравый солдат Швейк», «Непослушная Аленка», «Буратино».
Мишка с гармошкой. Художница М. Р. Димзе. 1951 г.
Из личного архива Д. Радченко
Были и люди, которые игрушек касались только вскользь, и остальная их творческая биография была посвящена чему-то другому. Например, Вадим Курчевский поработал в НИИИ несколько лет после окончания факультета скульптуры Московского института декоративно-прикладного искусства, а потом занялся мультипликацией (именно он развивал в СССР кукольное анимационное кино) и детской иллюстрацией (он нарисовал картинки к «Айболиту», «Дяде Степе», «Теремку» и многим другим детским книгам). Самая известная среди его елочных игрушек — это набор с изображением героев стихотворения К. И. Чуковского «У меня зазвонил телефон». Чуковский, по собственному признанию, большой радости от этой сказки не получал, пока писал, и не получил, когда ее издали, — в прессе ее злобно критиковали за бессодержательность. Тем не менее сказка стала классикой детского чтения. А с художником вышла схожая история: его серию картонажей долго обсуждали в НИИИ и в конце концов выпустили только частично, хотя иллюстрации Курчевского очень нравились самому Корнею Ивановичу.
Иногда работники фабрик или артелей и сами создавали образцы игрушек. На производствах организовывали конкурсы на создание новых образцов, особенно на современную тематику. Например, именно так в 1938 году в артели «Елочная игрушка» появилась «Летчица». А в 1939 году на конкурсе в артели им. Шаумяна победили ватные фигурки «Турист», «Милиционер», «Медицинская сестра» и «Девочка-колхозница».
Всему, что связано с воспитанием детей (будь то литература, кино, игрушки), уделялось большое внимание. В 1930-е годы игрушки входили в сферу ответственности Народного комиссариата просвещения (Наркомпрос). В некоторых городах — например, в городе Горьком — образцы утверждались в Облоно[94]. В 1933 году был создан особый Комитет по игрушке, утверждавший все образцы, однако реальное влияние этого органа было ограничено. Некоторые артели выпускали игрушки вне зависимости от решений Комитета: например, в 1938 году он постановляет «сообщить в Мособлигрушсоюз о недопустимых действиях артели — выпуск запрещенной игрушки»[95]. В это время возник конфликт между требованиями идеологического контроля и возможностями производства — и за этим последовала ликвидация Комитета по игрушке[96].
Но все же контроль считался необходимым, и в системе народного образования были созданы художественно-технические советы (ХТС). В Москве такая комиссия появилась в 1946 году. Как пишет «Вечерняя Москва», «в нее вошли представители отдела народного образования, управлений промкооперации и местной промышленности, райздравотделов, работники внешкольных учреждений, а также художники и писатели»[97]. На свежесозданный московский ХТС сразу же попали стеклянные игрушки фабрики № 2 Бауманского райпромтреста, флажки и картонажи, разрезные листы для создания самоделок от полиграфистов Москворецкого и Краснопресненского районов. Аналогичные технические советы существовали в других городах и при НИИИ, а также имелся вышестоящий совет при Министерстве просвещения.
Именно из их протоколов мы сегодня получаем множество бесценных сведений о том, как создавалась и каким требованиям должна была отвечать советская елочная игрушка. Сначала ХТС утверждал авторские образцы, а потом, отдельно, промышленные, изготовленные производством: фабрикой или артелью. Иногда решения художественно-технической комиссии были продиктованы идеологическими соображениями — например, в Кирове в 1948 году было принято решение «снять [с производства] как чуждый образ» елочного гнома[98], — но в основном они носили скорее художественный характер (об этом мы подробно поговорим в разделе про визуальную культуру).
Устраивались и «потребительские просмотры». Например, в 1947 году в Городском доме пионеров такое мероприятие организовала редакция «Вечерней Москвы». Две елки нарядили игрушками фабрик треста местной промышленности Бауманского района, и одну — изделиями промкооперации, а затем предложили детям их оценить. «Вечорка» пишет, что особенно пионерам понравились большие шары с рисунками, изображающими Москву, деды-морозы, картонные и ватные игрушки[99].
Слева направо: Первая картонажная фабрика, фабрика № 7 Бауманского райпромтреста, артель «Промполиграф», годы производства неизвестны.
Из личного архива Д. Радченко
Советские елочные игрушки, созданные в разных регионах, разные периоды и разными производителями, могли быть тем не менее очень похожи друг на друга. Но дело здесь вовсе не в стремлении к «уравниловке», а в том, что задачей игрушечной промышленности было создать как можно больше украшений, отвечающих технологическим, эстетическим и идеологическим требованиям эпохи. Когда такие разработки возникали, их перенимали самые разные производители.
Вот, например, как работала Всесоюзная торговая палата: «Образцы игрушек представляет также Павильон лучших образцов товаров ширпотреба Всесоюзной торговой палаты (Москва, ул. Куйбышева, д. 6) или его филиалы в гг. Ленинграде, Киеве, Харькове, Свердловске, Риге, Таллине. Павильон выдает образцы бесплатно при условии заключения с ним договора на освоение и массовый выпуск продукции по этим образцам»[100]. По образцам, разработанным художниками НИИИ, создавалось множество игрушек по всему СССР. С 1950-х годов институт бесплатно рассылал предприятиям каталоги новых моделей, и они могли приобрести понравившиеся формы, гипсовые модели, штампы, чертежи, технологические описания[101].
Был налажен и обмен штампами и образцами между отдельными производителями. Например, ленинградские артель «Промполиграф» и Первая картонажная фабрика производили почти одинаковых лис и котов: только промполиграфовский кот в сапогах шел с пустыми лапами и при сабле, а фабричный нес письмо; у промполиграфовской лисы была корзинка, а у фабричной — нет.
Внешний вид игрушки во многом зависит от того, из чего она сделана. Украшения в 1930–1950-х годах производились из самых разных материалов: ваты, ткани, стекла, картона, проволоки, жести, желофана[102], канители[103], галуна, синели[104], природных материалов, дерева, бумаги, прессованных опилок. С середины XX века к этому перечню добавились синтетические материалы. В этой книге речь пойдет только о самых распространенных.
Ватная игрушка производилась в СССР вплоть до конца 1950-х годов, причем в огромных объемах. В 1947 году одна лишь артель «Кооперативный труд» выпустила больше 600 тысяч таких украшений (и почти 300 тысяч картонажей). Почему же вата была так популярна в качестве материала для игрушки?
Полностью вылепленный из ваты «Кот в сапогах». Художник Л. В. Старовойт, артель «Елочная игрушка». Москва, 1938–1941 гг.
Из личного архива Д. Радченко
Для потребителя ватная игрушка была хороша тем, что она легкая и не бьется, а белая вата красиво выделяется на фоне еловой хвои. В то же время для производителя она была очень выгодна. Во-первых, вата — крайне пластичный материал. Из нее можно «вылепить» (а точнее, накрутить на проволочный каркас) почти любую форму. Во-вторых, она гигроскопична, а значит, легко подвергается глубокой и чистой окраске[105]. В-третьих, все производственные операции с ватой совсем не сложны и обучить им работника можно очень быстро, а это было важно для артелей, в которых работали вчерашние крестьянки, — именно поэтому ватную игрушку производили даже колхозы. Наконец, эти украшения отличались невысокой себестоимостью: их производили из низкосортной ваты или ватных отходов и украшали тоже отходами — лоскутами ткани, фрагментами гофрированной бумаги. На прилавке ватные игрушки в середине 1930-х годов стоили от 40 копеек до 1 рубля[106].
Мальчик с мастичной головой. 1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
«Ватничков» очень любили дети разных возрастов, играя ими как обычными игрушками. Вот как об этом пишет в дневнике одна молодая мама: «Купили Иришеньке первые елочные украшения (коробку с игрушками). Елочку достать очень трудно, м[ожет] б[ыть] придется ограничиться игрушками. Из последних стала играть сделанными из картона барабаном и завернутой в конвертик кицей. Остальные — стеклянные»[107].
Клоун с текстильным личиком. Москва, 1930–1940-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Единственную проблему представляла трудоемкость и сложность лепки мелких деталей, особенно лиц людей или мордочек животных. Поэтому вату приходилось комбинировать с другими материалами. Сначала, как и до революции, артели производили украшения с приклеенными к ватной фигурке бумажными напечатанными личиками[108], но от этой практики быстро отказались, потому что они мялись и быстро отваливались от ватной основы. Тогда «маски» стали делать из более прочных материалов — гипса, папье-маше, прессованных опилок, мастики, обтягивать тканью. Благодаря этому ватная игрушка стала долговечнее, но потеряла в реалистичности и приобрела более декоративный вид. Забавно, что мастика сильно темнеет со временем, и сегодня многих из таких «ватничков» иногда ошибочно принимают за негритят.
«Маски» использовались и отдельно: для производства «снежинок», напоминающих дореволюционных херувимов, лица из папье-маше наклеивали на бумажную основу. Такие украшения, например, производили в Украинской ССР.
Снежинка с маской из папье-маше. УССР, 1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним массовым материалом для елочных украшений служило стекло. Их изготовление обходилось не слишком дорого: «Это производство не предъявляет особых качественных требований к сырью. Для него вполне пригодны отходы химического и простого стекла (стеклянные трубки — дроты) различной длины и диаметра»[109].
Основных способов работы со стеклом было (и остается) два, хотя принцип у них общий: дрот разогревается над горелкой, становится пластичным и, дуя в трубку, из него можно выдуть, например, шар. Первый способ — это так называемая «свободная выдувка», при которой не применяются формы — здесь все зависит от мастерства ремесленника. Стекло, как говорят стеклодувы, надо чувствовать руками: если недодержать дрот над горелкой до 800 градусов, оно не будет пластичным и пригодным для выдувания и лопнет; если передержать, стечет каплей. Чтобы создать шар строго определенного диаметра или основу для игрушки сложной формы, нужно не только поймать момент плавки стекла, но и выдуть нужный объем воздуха с определенной силой — то есть буквально дышать «в ритме стекла». Непросто и припаять к игрушке крошечные стеклянные ножки, носики, ручки. В первой половине XX века артели производили довольно много таких украшений: парадоксально, но человеческое мастерство обходилось небольшим производствам дешевле форм для выдувания, которые надо было закупать на стороне. В результате появлялись не только шары, шпили и бусы, но и самовары, чайники, кофейники, лампы, часы, животные, а позже — даже ракеты и спутники, созданные по той же старинной технологии.
Заварной чайник в технике свободного выдувания с припайными элементами. Московская область, 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Вторая техника — это формовочное дутье, при котором стекло выдувается в полую форму. Так можно создать очень детализированную игрушку — например, на 10-сантиметровой фигурке будут отлично видны и черты лица, и рельеф одежды, которые не только делают фигурку более выразительной и объемной, но и служат «направляющими» для росписи. Формовочное дутье оказалось выгодным для крупных производств: по сравнению со свободной выдувкой оно позволяло использовать менее квалифицированные кадры и сокращать время на обучение. Кроме того, так можно было достичь более точной стандартизации продукции[110]. Это было необходимо не для того, чтобы «стричь всех под одну гребенку», а чтобы точнее планировать работу, затраты времени и сырья, оплачивать труд рабочих и рассчитывать себестоимость для массовой торговли. И, что самое важное, формовое дутье занимает меньше времени, чем свободная выдувка (например, в 1968 году ударница-стеклодув Нина Дерябкина ежедневно выдувала около 300 формовых украшений[111]), а значит, позволяет производить больше игрушек.
Формовое стеклянное украшение, год производства неизвестен.
Из личного архива Д. Радченко
Вот как газета «Комсомольская правда» описывает создание стеклянной формовой игрушки: «А вот и мастерица дедов-Морозов — Лида Лапшинова. Девушка обеими руками держит над пламенем длинную трубку. Сначала она нагревает один конец. Под действием высокой температуры стенки трубки сближаются. Лида легонько растягивает ее, и в месте нагрева образуется тонкий длинный ус. Так же обрабатывается и другой конец трубки. Полученная заготовка игрушки — пулька, в виде колбы с узкой горловиной, нагревается снова. Хрупкое и твердое стекло превращается в податливую полужидкую массу. Теперь надо пульку быстро внести в форму. Проходит еще две-три секунды, и вместо пульки в руках Лиды прозрачный дед-Мороз. Вслед за этим по схеме конвейера дед-Мороз поступит на серебрение к Наде Галкиной. Предварительно он побывает еще в нескольких ваннах. Потом Надя (на ее руках резиновые перчатки) возьмет “букет” таких дедов, заполнит их раствором азотнокислого серебра и тщательно искупает в горячей воде. Из прозрачного дед становится темным, потом светлеет и вот уже весь светится изнутри. Его осторожно обсушивают, обрезают ус, закрепляют колпачок с проволокой, на которой он подвешивается к елке. Последняя операция — разрисовка. Сотни дедов поступают в полное распоряжение Нади Васильевой. У нее коробка с нитролаками разных тонов. Прежде всего разрисовщица накидывает на деда яркую шубу — фиолетовую, красную, оранжевую… Потом — “соболью” шапку, белые варежки и валенки. Маша “расчесывает” кисточкой пышную седую бороду, румянит щеки, чернит брови и глаза… Наконец, все закончено. Блестящий, сверкающий дед-Мороз стоит на столе. Он невелик ростом — всего одиннадцать сантиметров. Но сколько человек работало над изготовлением этой елочной игрушки!»[112]
Выдувка шара. Иллюстрация из книги В. М. Лапковского, В. И. Овешковой, В. Г. Данилевского «Елочная игрушка», 1944 г.
Лапковский В. М., Овешкова Ф. И., Данилевский В. Г. Елочная игрушка. М.: Всесоюзное кооперативное объединенное издательство, 1944.
Отдельным типом украшений были монтажные елочные игрушки, которые были переняты советскими фабриками у чешских производителей. Такие украшения собирали из стеклянных бус и кусочков дрота на нитку или проволоку, а иногда украшали синелью и бисером или комбинировали с выдувными фигурками. Монтажные игрушки кажутся очень простыми, но на самом деле выдувка элементов для них требовала высокого мастерства: имитации бус на дроте выдуваются в форму длиной 12 сантиметров и более, с которой способен справиться только опытный стеклодув.
Монтажные игрушки, напоминающие детский конструктор, часто изображают технику: самолеты, парашюты, мельницы, велосипеды, качели, люстры, воздушные шары. Изготавливались из таких элементов и звезды: как в виде подвесок, так и в виде наверший.
Монтажная игрушка «воздушный шар». Московская область, 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще один важный материал производства елочных игрушек — это картон. Из него по технологии, разработанной еще в XIX веке в Германии, изготавливали так называемые дрезденские картонажи — объемные украшения, созданные методом фигурной вырубки с одновременным тиснением рельефа, а потом покрытые золотой или серебряной фольгой и раскрашенные методом хромолитографии или вручную — обычно кистью или тампонами[113]. В основном советские картонажи (в отличие от «дрезденских») были плоскими и состояли из двух элементов, вытисненных зеркальными штампами. В зависимости от возможностей производства к ним применялся холодный или горячий метод тиснения (во втором случае картон нужно было промазывать специальным составом и нагревать до 150–180 градусов, чтобы он стал пластичным, но зато в результате получались игрушки с высоким рельефом)[114].
Играющая кошка — картонаж на старом штампе. Артель «Елочная игрушка», Москва, 1930-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
По большей части производство картонажей старались организовывать на базе полиграфических предприятий, чтобы использовать отходы бумаги и картона. Часто для их создания, особенно в 1930 годах, использовались старые, еще дореволюционные штампы. Однако от частого использования они быстро изнашивались — и по «замыленному» рельефу игрушки нередко можно было понять, насколько долго был в работе штамп. Штампы стоили дорого (например, в 1930-х годах до 1000 рублей при стоимости одной игрушки в 20–40 копеек), и не все артели могли их себе позволить. Однако некоторые сумели сделать штампы самостоятельно — артель «Кооперигрушка» именно так стала выпускать звезды, самолеты и дирижабли.
Каравелла. Художник Б. Д. Савельев. 1980-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одну проблему составляло несоответствие между амбициями художников и возможностями производств. Технология изготовления картонажа позволяла создавать очень детализированные и натуралистичные игрушки, но и у него были свои ограничения. Например, в 1953 году художникам попеняли, что они не учитывают технологические условия: «Необходимо, чтобы художники, создавая модели на елочные украшения для игрушек из картонажа, учитывали технологию производства; делали по рельефу переходы в модели более плавно, чтобы картон не рвался. Часто по скульптуре бывают хорошие образцы с художественной стороны, но они непроизводственны»[115].
В итоге большими тиражами нередко выпускались не самые интересные картонажи, а простые в производстве, дававшие низкий объем брака и имевшие низкую себестоимость (в том числе за счет сокращения доли ручного труда). Самые массовые позднесоветские картонажи были сделаны вообще из одного элемента (то есть не требовали ни двух зеркальных штампов, ни склейки) и продавались без нитки — было только намечено место для отверстия под нее. Только в серии картонажей с изображением исторических кораблей это оказалось оправдано художественной задачей: надутые ветром паруса и должны быть выпуклыми только с одной стороны. Это редкий случай, когда экономика помогает художественному замыслу, а не мешает его реализовать.
Обаяние елочных игрушек 1930–1950-х годов во многом связано с тем, что их почти всегда создавали и расписывали вручную. А вот начиная со второй половины XX века игрушки постепенно стандартизировались, роспись становилась все более условной, а иногда и вовсе заменялась на машинную задувку краской. Над елочной игрушкой постоянно висело требование снижения себестоимости, а одним из самых очевидных способов достичь этого снижения была автоматизация.
Вишня. Веретенная намотка, год производства неизвестен.
Из личного архива Д. Радченко
До войны ручной труд был дешев, особенно когда речь шла о людях с ограниченными возможностями и женщинах. Немецкий философ Вальтер Беньямин, живший в Москве зимой 1926/27 года, написал в своем дневнике: «Изготовление более тонких елочных украшений — полностью ручная работа. В светлой мастерской сидят три работницы, одна нарезает посеребренные нити на короткие кусочки, собирает в пучок и связывает проволочкой, сматывающейся с катушки. Она пропускает эту проволоку сквозь свои зубы как через прорезь. Потом она распушивает блестящие связки в звездочки и отдает их в таком виде напарнице, которая приклеивает к ним бумажных бабочек, птичек или дедов-морозов. В другом углу этого помещения сидит еще одна женщина, делающая кресты из канители, по одному в минуту, подобным же образом»[116].
Можно смело сказать, что советская елочная игрушка, созданная до 1970-х годов, — это почти целиком «крафт», произведение теплых человеческих рук. Даже в 1964 году на Решетниковской фабрике ручной труд составлял 95%[117], а на Московском заводе стеклянных елочных украшений в конце 1960-х — около 80%[118]. В 1970-х годах доля ручного труда снизилась, но все равно он играл огромную роль. Например, маленькие и формовые игрушки производили полуавтоматическим способом, но большие шары и верхушки выдували точно так же, как и сто лет назад, без помощи машин. Роспись и оформление елочных украшений тоже делалась почти исключительно вручную. Неслучайно и сейчас некоторые фабрики елочных игрушек (например, «Елочка») имеют статус «народного художественного промысла»: он подразумевает, что их деятельность, согласно закону, осуществляется «в процессе творческого ручного труда и (или) ручного труда с использованием средств механизации»[119].
Жираф из формованной ваты. Художник А. А. Русаков. 1930–1950-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Однако чем сложнее игрушка — тем больше операций надо с ней проделать и больше времени потратить — а это означает невозможность повысить планы производства. Например, личико (или, как еще говорили, «маску») ватной фигурки работница разрисовывала всего за минуту. Из отдельных масок и тел за смену монтировалось до 500 игрушек[120]. Но даже при такой скорости ручная работа была «бутылочным горлышком», которое не позволяло удовлетворить растущий спрос. На выручку в таких случаях приходили игрушки попроще: например, хотя ватные украшения в виде овощей и фруктов часто критиковали за примитивный и непривлекательный внешний вид, они были просты в исполнении и поэтому помогали артелям выполнять план[121]. Кроме того, производства внедряли всяческие инновации. В артели имени Шаумяна визитной карточкой стала новая технология работы с ватой — горячая штамповка и формовка. Благодаря ей можно было не накручивать слои ваты на каркас вручную, а закладывать ее в форму. Это выходило быстрее, да и игрушка получалась более прочной, долговечной и удобной для окрашивания нитролаками. Еще одна инновация — веретенная намотка ваты на станке, похожем на токарный. Так можно было очень быстро делать симметричные фигурки: фрукты, ягоды из ваты, тела для ватных птиц.
Сборный картонаж «голубь». Артель «Промполиграф». Ленинград, 1930-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Картонаж тоже стремились упростить. Например, до войны ленинградский «Промполиграф» производил сборные фигурки с высоким рельефом и накладными элементами по принципу дрезденского. Среди них были ласточка, голубь, орел, страус. Эти игрушки были проще старинных дрезденских картонажей, но все же состояли из двух-трех отдельных элементов, которые нужно было собрать и склеить. После войны от них отказались: они требовали слишком много ручного труда. Также затраты сокращали путем упрощения форм, снижения их рельефности. В 1952 году участник ХТС Ершова сетовала: «Я не согласна с тем, что нельзя сделать более глубокие рельефы. До войны “Кооперартель” делала игрушки с очень глубокими рельефами. Это зависит от сорта картона. Сделать можно, но производственники стремятся сделать лепешки, потому что это легче»[122].
Для решения проблемы себестоимости (и в общем русле развития плановой экономики) с середины 1950-х годов артели и мастерские постепенно укрупнялись и превращались в фабрики. Это было выгодно экономически, но при этом запрещалась работа на дому и сокращались штаты — так что многие мастера были вынуждены уходить с фабрик[123]. В 1960 году была упразднена промысловая кооперация, а предприятия передали в ведение государственных органов. Следующим шагом стали экономические реформы конца 1965 года. Во-первых, они предполагали дальнейшее укрупнение производств и организаций: в рамках реформы стали сокращать производства, в которых работало менее 100 сотрудников[124]. Во-вторых, они смещали фокус производства с административных на экономические методы планирования: теперь работа предприятий оценивалась по объему и суммарной стоимости отгруженной продукции и рентабельности[125].
Соответственно предприятиям было необходимо увеличить выпуск и снизить себестоимость продукции[126] за счет оптимизации труда, внедрения новых технологий и пересмотра норм расхода материалов. Например, себестоимость стеклянных украшений сложной формы была слишком высокой из-за неизбежного брака, большого объема ручного труда, требуемого для их выдувания, росписи, производства и сборки крепления типа прищепки, а также разнообразия ассортимента, требовавшего от сотрудников больше времени для освоения производственных операций. Однако стеклянные формовые игрушки или простые шары делаются быстрее, чем игрушки, создаваемые методом свободного выдувания с припайными элементами[127], и в середине 1960-х годов последние начали исчезать из ассортимента — хотя некоторые (например, самовары) производятся и сейчас. Постепенно стали вводиться механизированные или полуавтоматические стеклодувные линии. Вот как их описывает «Пионерская правда» в 1973 году: «Сверкают стеклянные трубки. Под ними — сине-желтые языки газовых горелок. Падает вниз большущая капля. Расплавленное стекло, проходя через форму, превращается в прозрачную колбочку. Это заготовка — будущий шарик. Их делают колбовыдувные полуавтоматы»[128]. Произведенные таким образом игрушки были строго регламентированы по высоте, были более толстостенными и имели обтекаемые упрощенные формы. Кроме того, украшения стали окрашивать анилиновой краской с помощью пульверизатора. Это помогло сделать игрушку дешевле: «После решений XX съезда партии[129] мы провели работу по улучшению качества продукции; проведена полная механизация окраски картонажных игрушек, что способствовало снижению цен с 54 коп. на 22 коп.»[130].
Маша. Формовое стекло. Москва, 1970 г.
Из личного архива Д. Радченко
Этот переход сопровождался взрывным расширением ассортимента[131]. Но укрупнение производств и жесткие условия постоянно растущего плана привели к стандартизации производства, упрощению форм и росписи. Кроме улучшения экономических показателей, автоматизация позволила снизить уровень брака, но сделала позднесоветские игрушки менее индивидуальными и выразительными.
Материалы для производства елочных игрушек в советский период по большей части оставались теми же, что и до революции: стекло, картон, вата — да и технологии работы с ними, несмотря на автоматизацию, тоже в целом сохранялись. Однако новые изобретения все же внедрялись — и среди них были химические инновации.
Без химических технологий елочные игрушки, даже самые традиционные, невозможны: создание стеклянных дротов, серебрение ляписом или алюминием, изготовление красок и составов для пропитки ваты — все это достижения своего времени. Во второй же половине XX века стало бурно развиваться производство синтетических материалов, которые все больше влияли на повседневную жизнь людей.
Показательно, что XIX съезд ВКП(б) — КПСС 1952 года постановил среди прочего: «Увеличить производство пластических масс, красителей, сырья для искусственного шелка и ассортимент других химических продуктов. Развить производство синтетических материалов — заменителей цветных металлов». В этот период в СССР было начато производство капрона, лавсана, кримплена, которые сначала в основном использовались для технических и военных нужд, а чуть позже, к 1960–1970-м годам, стали модными тканями. С 1965 года стал выходить знаменитый журнал «Химия и жизнь», который не только предлагал читателям научно-популярные материалы, но и популяризировал «синтетику».
Потребность в новых материалах оказалась высока, и перед промышленностью с конца 1950-х годов была поставлена амбициозная задача[132]: «перевести» на синтетические материалы как можно больше отраслей. Причиной этого запроса был дефицит натурального, в том числе сельскохозяйственного, сырья и трудности, связанные с его обработкой.
Из синтетических материалов стали производить самые разные вещи. Пластмассы воспринимались как материал будущего — красивый, прочный, яркий, пластичный. Их активно продвигали как сырье для создания самых разных предметов обихода — от посуды до абажуров и мебели. Живые елки в духе времени тоже предполагалось заменить искусственными, которые в это время стали производить по всему Советскому Союзу. В конце 1970-х — начале 1980-х годов в детских журналах даже прошла целая кампания против порубки елок. О том, что рубить живые елки — варварство и преступление против природы, в рассказах и повестях для детей говорили самые разные герои: от обычных школьников до инопланетян[133].
Производители елочных игрушек не отставали и гордились «вторжением химии»[134] в традиционный промысел. На Фабрике стеклянных елочных украшений в Москве в 1961 году придумали и утвердили игрушки из стекла с поролоном[135] — еще одним новым материалом, который именно в это время стал впервые производиться в СССР. На прилавках появились матрешки в поролоновых платочках, котики с поролоновыми ушками, цыплята с поролоновыми гребешками и даже набор «В космос», где тоже использовался поролон. А в 1962 году художница этого завода Т. И. Сергеева предложила производить прозрачные шары с поролоновыми фигурками внутри[136]. Увы, эти игрушки дожили до нашего времени в довольно неприглядном виде: ранний советский поролон на основе сложных полиэфиров, где пористость получали путем обработки раствором щелочи, оказался очень хрупким и довольно быстро разрушался от действия воздуха.
Параллельно на фабриках создавали полимерные украшения. Их производили путем горячего литья в пресс-формы, которое существенно быстрее стеклодувного производства и почти не требует ручного труда. На конференции в 1967 году одна из фабрик сообщала: «Изделия из стекла, которые не подвергались серебрению или алюминированию, а изготовлялись из голья с последующей окраской нитролаками, выпускаются теперь из пластмасс. По внешнему виду они не уступают стеклянным, но менее трудоемки в изготовлении. Фабрика начинает выпуск набора “Космос”, в который входят 12 крупных пластмассовых украшений»[137]. В конце 1960-х — начале 1970-х годов такие пластмассовые игрушки, покрытые алюминием или сделанные из цветных пластиков, стали производиться по всему Советскому Союзу.
В основном они были плоскими, двухмерными — например, медведь с гармоникой, сани со смешными животными, Лиса Патрикеевна из сказки, рыбки и полиэтиленовые снежинки. Среди немногочисленных объемных пластиковых игрушек были шары, шишки и, конечно, деды-морозы и снегурочки. Украшения из искусственных материалов были очень удобны для производства и торговли: они не требовали сложного ручного труда стеклодувов и не бились, а это имело большое значение для продукции, которой предстояло путешествовать в самые отдаленные области страны (да и для семей с маленькими детьми тоже!).
Игрушка из колкого пластика. 1960-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Еще одним новым материалом стал твердый пенопласт (вернее, пенополистирол). Легкий, небьющийся и устойчивый к влаге, он отлично подходил для создания украшений, особенно для елок в детских учреждениях. В отличие от так называемого «колкого пластика», который часто применялся для производства плоских игрушек или плафонов для лампочек в электрогирляндах, из пенополистирола производили объемные фигурки: различных животных и птиц, фрукты, овощи, серии «Цирк» и «Север» и даже избушку на курьих ножках. Среди пенопластовых игрушек были и такие, которые почти досконально повторяли облик стеклянных, — например, фигуры из набора «Карнавал», «Серая шейка», «Куропатка» и др.
Игрушка из пенополистирола «Циркачка». Московская область, 1970–1980-е гг.
Из личного архива Д. Радченко
Для создания таких украшений гранулы пенополистирола нагревали на водяной бане в алюминиевой форме, и, увеличиваясь в размере при нагревании, они заполняли весь ее объем[138]. Работать с ним было очень удобно — за смену создавали на 50% больше игрушек, чем с помощью выдувания из стекла[139]. Правда, оказалось, что пенополистирол довольно сложно покрасить так, чтобы окраска лежала устойчиво, а посеребрить и вовсе практически невозможно, поэтому игрушки из него, несмотря на доступность, не стали особенно популярными.
В начале периода запрета на елки, несмотря на пропаганду, они какое-то время продолжали продаваться: они постоянно пользовались спросом и поэтому не только выставлялись в витринах магазинов, но и рекламировались. Об этом пишет возмущенный читатель атеистической газеты «Безбожник» в 1928 году: «Но как раз в тот день, когда в “Безбожнике” появилась эта статья в “Правде” появилось объявление такого-же рода. Вот полюбуйтесь. Государственное предприятие “Универпочт” снабжает всех желающих наборами елочных украшений. Это уж двойное преступление. К лицу-ли государственному предприятию “Универпочт” заниматься распространением таких вещей как елочные украшения. И не стыдно-ли “Правде” помещать у себя такие объявления, да еще и с елочкой»[140].
Однако к 1935 году, когда елка внезапно была реабилитирована, магазины оказались в сложной ситуации: наладить продажу елочных украшений требовалось буквально за несколько часов, в условиях отсутствия и самих украшений, и каких-либо витринных декораций. Вот как писал об этом журнал «Советская игрушка» в январе 1936 года: «Буквально каждый покупатель требовал елочных украшений: хлопушек, фонариков, свечей, подсвечников, канитель, дождь, льдинки и всевозможную мишуру. Все это заменялось гуттаперчевыми лебедями, утками, целлулоидными мальчиками, цветными шариками из материи, деревянными раскрашенными шариками, парашютистами, картинками, разной мелкой деревянной игрушкой, маленькими медвежатами»[141]. К следующему новогоднему сезону ситуация изменилась: появились и игрушки, и приемы торговли ими.
Специализированных магазинов не существовало: поскольку товар сезонный, держать его на прилавках и складах круглый год было нерентабельно. И все-таки непродолжительный период работы такой торговой точки в истории зафиксирован: в парке Горького в Москве весной 1936 года[142] открылся магазин «Веселье», который очень быстро даже в газетах стали называть «Магазином веселья». Там клубным работникам и обычным гражданам можно было круглый год купить абсолютно все необходимое для праздников — а праздники вроде того летнего карнавала, который показан в фильме «Новая Москва» (реж. А. Медведкин, 1938), проводились часто: в честь Первомая, праздника стахановского движения, начала учебы, Нового года — да и просто так. В «Магазине веселья» продавались конфетти, маски, смешные накладные уши и носы, хлопушки, серпантин и мелкая пиротехника, настольные игры и, конечно, елочные игрушки к новогодним елкам[143]. Их можно было купить прямо рядом с главным входом в парк по адресу Крымский Вал, дом 9, или заказать с доставкой, даже в другие города.
Проследим, какой путь проходила елочная игрушка от артельной мастерской до домашней или публичной елки. Продажа украшений начиналась с прейскурантов и каталогов, которые издавали как крупные предприятия, так и объединения артелей и которые были предназначены для оптовых и крупных покупателей. Хотя «на местах» были и свои производители, многие магазины заказывали игрушки в Москве и Ленинграде. Для конечного потребителя публиковались объявления в газете, предлагавшие выписать наборы игрушек по почте.
Реклама елочного базара в газете «Вечерняя Москва». 13 декабря 1950 г.
Из личного архива Д. Радченко
Там, куда не дотягивалась торговая система, приходили на выручку предприятия и тресты, приобретавшие украшения оптом для своих сотрудников. Например, в 1937 году «трест “Цветметзолото” закупил здесь елочных игрушек и украшений на 65 тысяч рублей. Они отправлены в города Дальнего Востока, Урала и Восточной Сибири для рабочих приисков и рудников. В отдаленные районы товары “Магазина веселья” отправляются самолетами»[144]. А в декабре 1950 года собкор «Известий» из Владивостока сообщал, что тихоокеанские моряки отправили елки, елочные украшения и подарки детям из Анадыря, бухты Провидения, Курил[145]. Даже в самом далеком районе дети должны были иметь право на новогоднее веселье, и рассказы из газет описывали транспортировку елочных игрушек как подвиг взрослых ради счастливого детства советских малышей.
Существовали и аналоги современных промышленных выставок. Их организовывали заранее, чтобы оптовые предприятия могли ознакомиться с новинками летом или осенью и успели закупить и довезти необходимые партии до самых дальних уголков страны к открытию новогодних базаров (в реальности это получалось не всегда). Это делали разные организации, в основном торговые, но не только. Например, в 1948 году просмотр изделий организовали Главное управление художественных промыслов и НИИ игрушки[146], а в 1950-м такую выставку образцов организовали на базе № 2 Мосоптпромторга: «Фабрики райпромтрестов, артели промкооперации, предприятия государственной промышленности представили свыше 400 видов елочных украшений»[147].
Елочных игрушек большой стране требовалось очень много. Например, московская Фабрика елочных игрушек в 1956 году обещала выпустить 10 миллионов украшений — шаров, бус, фигурок, елок-малюток и игрушек для кремлевской елки[148]. Цифра кажется большой, но в пересчете это составило бы всего по две игрушки на каждого москвича[149], так что их нехватка неудивительна.
Елочное убранство крупного магазина (ГУМ), 1975 г.
GUM December 1975.jpg // Wikimedia Commons. Изображение Главархива Москвы; фото Ю. Королёва, декабрь 1975 г. Лицензия: CC BY4.0
Продажа елочных игрушек считалась настолько серьезным делом, что они попали на страницы «Товарного словаря»[150], а в 1954 году Госторгиздат выпустил даже специальную брошюру «Новогодняя торговля елочными игрушками и украшениями», в которой были собраны лучшие практики оформления новогодних прилавков, рекламы и прочих торговых приемов со всего Советского Союза. Например, в знаменитом «Доме ленинградской торговли» (ДЛТ) «были установлены большие нарядные елки, увенчанные яркими звездами. Вверху, под куполом здания, “парил” серебристый самолет с яркой надписью на крыльях “1954 год” и множество разноцветных парашютов, рекламирующих товары для детей»[151]. В Чкаловском универмаге поставили вращающуюся елку, а в Красноярске купленные елочные украшения и подарки доставляли покупателям на дом едущие в санях Дед Мороз и Снегурочка — попутно они раздавали рекламу елочного базара. Интересно, что с 1950-х годов продавщицы в костюмах Снегурочек стали привычным элементом предновогоднего городского пейзажа. Вплоть до конца 1980-х годов в магазинах, даже небольших, старались по-новогоднему украсить витрины, поставить елку, повесить под потолок торгового зала гирлянды и мишуру, декорировать полки блестящим «дождиком», нарядить продавщиц в кокошники.
Кроме универмагов и магазинов детских товаров, елочные игрушки в сезон можно было приобрести и в других местах. Например, в 1920-х годах они продавались через магазины кустарно-промысловых союзов. В 1940–1950-е годы действовали магазины Мосгорхудожпромсоюза (Московский городской союз художественно-промысловых артелей), который также занимался производством мебели, предметов интерьера, декоративно-прикладных товаров. А с 1950-х годов елочные игрушки можно было купить в магазинах Москультторга — здесь помимо всего прочего продавали фотоаппаратуру, радиотовары, музыкальные инструменты, часы, канцтовары и прочие «культтовары». И вот что особенно интересно: елка и все связанное с празднованием Нового года были окончательно помещены в категорию «культурный досуг». Предполагалось, что советский гражданин слушает радио, играет на гитаре и в шашки, пишет стихи, рисует или фотографирует — а в конце декабря обязательно ставит дома для своих детей елку. Неслучайно в советской прессе официальные фотографии ударников труда или новоселов, если дело было в декабре, нередко включали изображение семьи у новогодней елки. Она стала уже не только символом праздника, но и признаком обеспеченности и «культурности».
С конца 1930-х годов почти во всех крупных городах в конце ноября — декабре разворачивались специализированные елочные базары, где продавались и игрушки. Это могли быть прилавки или целые отделы в магазине, или специально построенные и оформленные в зимней или сказочной тематике киоски на площади, где поблизости располагалась и елка и организовывались другие зимние развлечения.
Елочный базар должен был создавать сказочную предновогоднюю атмосферу. Вот описание московского базара в 1946 году: «Москвичи полюбили эти сказочные городки, вырастающие в течение нескольких дней на площадях столицы: палатки — словно крошечные древние теремки, ларьки — расписанные узорами всех цветов и причудливыми рисунками, веселый шум праздничных базаров. <…> И каждый киоск и каждая палатка сами по себе — забавные игрушки: с белыми медведями, уютно усевшимися на покатой плоскости крыш, с “дедом-морозом”, скользящим с вершины ларька на лыжах. <…> Карусели на вершинах киосков — скользят в салазках лукавые лисы, длинноухие зайчата»[152].
В 1960–1980-х годах традиция оформлять киоски елочных базаров в виде избушек продолжилась. Именно на фоне таких новогодних избушек разворачивается действие фильма «Зигзаг удачи» (реж. Э. А. Рязанов, 1968). В палатках можно было купить и елочные игрушки, и дедов-морозов разных размеров, и искусственные елки, а иногда — и подарок под елку. В Москве в конце 1980-х годов предновогодние ярмарки в разных районах города — с игрушками, подарками, продажей сладостей, разнообразных продуктов и сбитнем из самовара — бывали очень масштабными. Одна из них занимала большую часть Калининского проспекта (ныне — улица Новый Арбат), и про нее даже делали репортажи на телевидении, в «Московских новостях».
Мы привыкли ассоциировать советскую легкую промышленность с отсутствием какой бы то ни было реакции на потребительский спрос. Действительно, она часто производила товары, которые не привлекали покупателей, медленно реагировала на изменения моды. Но если мы посмотрим на елочные игрушки, то увидим, что мнение покупателей все же учитывалось.
После разрешения елки игрушек не хватало и люди скупали буквально все. В городе Горьком сообщали: «Продукцию артели расхватывают моментально, “Детский мир” и магазины Культснаба не дают буквально высохнуть краскам: игрушки забирают прямо из-под рук мастера. <…> За игрушками идут не только из магазинов. Приходят делегации школ, представители организаций, завкомов»[153].
Вдруг возникла проблема организации торговли: оптовики не спешили заключать договоры с производителями до подведения итогов предыдущего сезона новогодней торговли. В результате некоторые артели по кварталу и больше были вынуждены обходиться почти без оборотных средств: не хватало денег на закупку сырья, задерживались зарплаты[154], и в итоге игрушек снова производили недостаточно. А в 1939 году с артелью «Промполиграф» произошел противоположный казус: «С 1 декабря торгующие организации прекратили закупку, и на складах “Промполиграфа” скопилось почти на полмиллиона рублей готовых игрушек. Между тем во многих городах Ленинградской, да и других областей, игрушек почти не было в продаже»[155].
Сложившийся дефицит стал питательной средой для производства посредственных украшений, ведь раскупалось абсолютно все. Например, на совещании Всекопромсовета 14 ноября 1937 года человек, ответственный за эту работу, утверждал, что какие бы по тематике и качеству игрушки ни произвела бы артель, они все будут проданы, а план выполнен — и поэтому нет стимула бороться за качество: «Артель “Все для ребенка” делает жуткий ассортимент потому, что торгующие организации говорят: давайте. Если мне надо сделать елочной игрушки на 200–300 млн и если бы мы сделали одних Дедов-Морозов, то все равно бы их выбрали на эту сумму»[156].
Однако потребительский спрос все равно влиял на то, какие игрушки будут производиться и как они будут выглядеть. В 1939 году, например, артели «Елочная игрушка» сделали замечание за неестественно желтые волосы у ватной пионерки. Представители артели возразили, что первоначально они предлагали сделать волосы каштановыми, но Союзкультторг отказался от шатенки в пользу блондинки[157].
Технологические особенности елочной игрушки тоже не в последнюю очередь управлялись спросом. Многие считали, что советские стеклянные игрушки по качеству хуже, чем дореволюционные или немецкие: стекло тяжелое, толстое, и поэтому формы грубоваты. Но так вышло не случайно: среди ранних игрушек были сделанные из тонкого стекла[158], и покупатели их критиковали. Во-первых, они были слишком дорогими для большинства покупателей, а во-вторых, тонкое стекло легко билось, что затрудняло его транспортировку, и в конечную точку приходило много разбитых украшений. К тому же для организаций, устраивавших массовые праздники (а именно они были крупнейшими покупателями), хрупкая игрушка, которую легко может разбить ребенок, была небезопасна и неприемлема. Поэтому производители постепенно перешли на более прочные игрушки из толстостенного стекла.
Некоторые игрушки, несмотря на художественные достоинства, так и не были выпущены или были выведены из ассортимента из-за высокой себестоимости и, соответственно, цены для конечного потребителя[159]. В середине 1960-х годов производство стеклянных игрушек на прищепках также сократилось именно потому, что снизился спрос. Производители отметили, что наиболее интересные в художественном плане объекты для потребителей слишком дороги, и запрос на формовые игрушки на прищепках снизился в пользу шаров, «абстрактных» подвесок, бус и т. д.[160], которые в тот момент приобрели огромную популярность[161]: мода на минималистичные, графичные интерьеры диктовала совсем новое убранство елки. Кроме того, такие фигурки плохо держались на ветках и легко бились. Несмотря на это, «прищепки» продолжали утверждать и в 1960-е годы, но выпускалось их все меньше.