Колокольчик стукнулся о деревянные половицы, неприятно звякнул и замолк. Леонид Маркович вздрогнул, разбуженный резким звуком.

— Ах ты ж поганец усатый… — Массой неуклюжих движений он расталкивал и высвобождал себя из объятий мягкой постели.

Кот сидел на прикроватной тумбочке, нагло глазел на нового хозяина и размеренно мотылял хвостом то в одну, то в другую сторону. Фотокарточка и колокольчик были сметены прочь в первую же секунду игривого происшествия. Вязаная салфетка скомкалась и потихоньку скользила к краю.

— А ну, брысь! — Леонид Маркович поднял колокольчик и со всей силы зазвонил, направив его в сторону кошачьей морды.

Кот неодобрительно мяукнул, наигранно облизнулся и, спрыгнув с тумбы, шмыгнул за дверь.

— Хорошая штука, — похвалил Леонид Маркович, спрятал колокольчик в нагрудный карман пижамы и восторженно похлопал по нему.

Когда он спустился на кухню, то разочарованно обнаружил, что питомец успел накуролесить и здесь. В груди болезненно заныло, и в доме будто стало душно. Леонид Маркович оглядел поле боя: по полу были разбросаны растерзанные газетные листки, грязные картофелины заняли хаотичные места на деревянных половицах, огурцы и редис разлеглись по столу, будто просыпанная шахматная партия.

Укроп и петрушка были надкушены, а на розовых боках редиски виднелись следы от кошачьих клыков. Огурцы он и вовсе выел до мякоти.

Пока Леонид Маркович стоял и смотрел разинув рот, кот спокойно пристроился у дубовой ножки обеденного стола, выгнул и потянул спину, зевнул и принялся усердно точить когти.

— Убирайся! Брысь! Хвостатый негодник! Вот я тебе сейчас по мусалам!..

Леонид Маркович бросился к коту, ожесточенно звоня в колокольчик. Кот в диком испуге рванул прочь. Не вписываясь в повороты, он, точно шальной, запрыгнул на столешницу, скользя, сгребая оставленные вафельные полотенца и сбрасывая на пол стаканы для воды, которые сушились на салфетке. Пугаясь уже шума собственных проделок, кот одним прыжком достиг маленького окошечка над раковиной и сбежал во двор.

— Вот же скарлатина лохматая, — заворчал Леонид Маркович, приставляя стул поближе к раковине и забираясь на него. — Ну ничего, теперь посмотрим, кто кого!

Он с трудом дотянулся до ручки окошка и захлопнул его. По задумке, кот больше не мог пробраться в дом, а значит, проделки пушистого разбойника отныне не побеспокоят Леонида Марковича. От осознания собственной изобретательности, сулившей долгожданную победу, он вдруг позволил себе рассмеяться, и смех его вышел хриплым и немного зловещим, точно у совершившего подлость пирата, хохочущего назло проигравшему.

Леонид Маркович спустился, собрал огрызки овощей, стёкла и полотенца, щелкнул кнопку на чайнике и рухнул на стул, выдыхая утреннее напряжение.

Чайник вскипел. Леонид Маркович направился к холодильнику, достал неизменные ингредиенты для отрепетированного до мелочей неполезного завтрака из бутербродов и собирался провести остаток дня, а может и жизни, в полном умиротворении.

Когда гостей не ждешь, а точнее, не желаешь, чтобы тебя беспокоили, стук в дверь оказывается настолько пугающим и останавливающим течение времени, что ты на минуту застываешь в попытках прийти в себя и раздумываешь, пойти открывать или притвориться, что дом опустел.

— Вы в своем репертуаре, дядь Лёнь. Я уж было подумал, случилось чего.

На лице Геры приветливо расцвела дежурная улыбка. Он уверенно вносил в дом кота, а Леонид Маркович жалел, что открыл дверь и не продолжил притворяться.

— Вот, кота вашего встретил, он домой как раз просился.

— А ты, я смотрю, внимательный, — буркнул Леонид Маркович, недобро щуря один глаз и заранее представляя новую гонку за пятнистым проказником.

— Ну да, — Гера кивнул и выпустил питомца, а потом с манерной легкостью занес в дом два увесистых пакета. Наполненные продуктами кули были скреплены степлером у горловины и помечены листком с номером, начерченным простым карандашом. — Вот, ваш заказ.

Леонид Маркович проводил взглядом убегающее в комнату животное, забрал пакеты и направился с ними в кухню. Порывшись в продуктовом однообразии и изучив скупое содержимое, он достал треугольник пиццы в запаянной пластиковой упаковке и отложил в сторону.

— В следующий раз в пятницу поеду. За списком когда зайти? — Гера недоверчиво рассматривал фастфуд и наблюдал, как Леонид Маркович раскладывает богатства из сухомятки по полкам холодильника.

— Не надо заходить, я же говорил. Повторяй старый заказ и не суетись.

Закончив с распаковкой, Леонид Маркович достал из верхнего шкафчика металлическую банку из-под леденцов и вытряхнул из нее заранее отложенные деньги за продукты и услугу.

— У вас что же, нет желания горячего домашнего супа поесть или котлет, на худой конец? — задумчиво протянул Гера, сгребая деньги со стола. — Одну пиццу с бутербродами едите. Не обижайтесь, Леонид Маркович, но питаетесь вы дрянью. А газировка в вашем возрасте вообще неполезна. Вы что же, за здоровьем не следите: сосуды там, сахар, холестерин? У меня матушка вашего возраста примерно, так она в сторону еды в пластиковых пакетах и в жизни не посмотрела бы. А вы себя совсем не бережете, усердно травитесь этой химией…

— А ты что, врач? — грубо рыкнул Леонид Маркович. — Мне советы не нужны. Ем что хочу. Мне не пять лет, чтобы меня учили.

— Да вроде не пять, а рассуждаете, будто бы наоборот.

Гера старался держать ровный, спокойный тон, но понимал, что разговор не ладится: то ли хозяин дома встал не с той ноги, то ли он по жизни был неприятным типом и остальное не влияло на его постоянные вспышки резкости и недоброжелательности.

Гера махнул рукой и вышел вон.

Леонид Маркович сел завтракать чаем и треугольником грибной пиццы. По мере насыщения он думал о нескольких последних днях, прошедших в борьбе с наглым питомцем, о том, что был слишком резок с Герой. Если поразмыслить, парень делал замечания из добрых и заботливых побуждений, а Леонид Маркович будто назло себе не собирался даже воспринимать намеки о правильном рационе. В конце концов, какой в этом смысл? Каждый раз он уверял себя, что старый, одинокий и никому не нужный человек не должен тратить время на глупости вроде геркулесовой каши на завтрак и супа с фрикадельками на обед. Пытаться продлить жизнь в его случае смешно и необоснованно.

Гера был прав. Леонид Маркович, вопреки этой правде, оставался при своем мнении, и странное скребущее чувство после разговора разрасталось в груди и никак не утихало.

Леонид Маркович решил пройтись. В конце концов, уже вторую неделю он проводил в стенах деревянной крепости, не покидая даже двор. Все это время он боролся с пятнистым пакостником и его неиссякаемыми идеями забегов; лежал на тахте, вздыхая, обдумывая, что настанет день, когда найдутся силы очистить комнаты от хлама, накопленного прежними хозяевами; поедал однообразные съестные заказы и бесконечно ворчал — то запинаясь о расставленные повсюду книги, то прогоняя кота, силясь напугать его колокольчиком и преподать урок. Мысли и дела кружились по спирали то вверх, то вниз — бесконечным водоворотом, но не становились рутиной. Дом и окружающий его пышный зеленый пейзаж творили что-то мистическое со временем — его движение и ход отделялись от сознания и ощущения, перечеркивали формулы календарей и сезонов. День просто существовал, и все, что происходило или было прожито ранее, выглядело новым, забирало его полностью, без намека, что «вчера» повторилось уже сотни раз.

Прогулка после долгого уединения показалась Леониду Марковичу неприятной, сковывающей пространство до тошноты. Да, в крошечном селении не было шального потока машин, как в городе, а если кто и проезжал мимо, то какой-нибудь мальчишка на велосипеде, от которого шума и пыли было больше, чем опасности. В городе, даже среди тысяч идущих мимо людей, Леонид Маркович чувствовал себя абсолютным невидимкой: мог двигаться в любом направлении, проворачивать в голове любую закравшуюся мысль и не обращать ни на кого внимания. А здесь он чувствовал себя по-другому: будто его прозрачность обретала оттенки, чтобы привлечь внимание окружающих. Широкие дворы и их низенькие трухлявые заборчики с корявыми калитками, казалось, наблюдали за ним. Он пытался смотреть под ноги, будто его интерес провалился в облачка черноземной пыли, выбиваемой стоптанными на заднике подошвами, и делал вид, что разглядывает, выбирает дорожку поровнее и обходит кручинистые бока сельской тропки, сроду не знавшей асфальта, — но все равно чувствовал любопытные взгляды местных жителей. А потому притворялся задумчивым и невнимательным. Но это его не спасало. Обнаружив Леонида Марковича за прогулкой, сельчане спешили к калитке или, копошась в богатых пушистой зеленью грядках, разгибали спины, поднимали головы, делая вид, что просто переводят дух и отмахиваются платком от назойливой мошкары. Все они наблюдали за новым жителем, и почему-то Леониду Марковичу было от этого не по себе. Он уже не мог бесцельно идти — будто в селах и деревнях люди обязаны ходить лишь по делу, не теряя зря времени. Он не мог думать о чем-то, потому что задевающие его взгляды колкой своей немотой касались плеча, цеплялись за ворот рубахи, тянули, стыдили, мол, обернись, поприветствуй, кивни — в селе все друг друга знают, а ты идешь как чужак, ни ответа, ни привета не отвесишь, нехорошо, не по-людски это.

Леонид Маркович трижды пожалел о своей вылазке. Да и улица сегодня казалась длинной, будто нарочно шла вперед, ни разу не вильнув, протягивала пыльный хребет, точно растянувшаяся донельзя гармошка. Он думал, что если сейчас возьмет и просто повернет назад, то это будет выглядеть странно и подозрительно. Как бы не решили, что у него болезнь Альцгеймера или что-то в этом роде.

Леонид Маркович прошел еще немного и облегченно осознал: вереница домов подходит к концу. Растерянность и волнение потихоньку схлынули. Скоро он выйдет на дорогу, которая разделяет село и поле. Получается, если повернуть направо, обогнув крайний двор, и развернуться, то можно заново обойти дома в обратном порядке и очутиться дома — путь по кругу, замечательно. С левой стороны виднелись какие-то новые строения, а чуть дальше — хоровод из стареньких понурых избушек. Такая же история с тропинкой. Надо было поскорее решить, в какую сторону поворачивать. Леонид Маркович приготовился выбрать правую тропу, но, обогнув крайний дом, нос к носу столкнулся с неопрятным стариком.

Старик был босым и растрепанным. Одежда напоминала лохмотья. Нестриженые волосы торчали вздыбившимися клоками, а взгляд был потерянный и пустой. Он, будто одичавший и больной, бросился на Леонида Марковича, вскидывая руки, и попытался схватить его в объятия, трубно крича:

— Лука! Лука! Лукаша!

Его иссохшие, потрескавшиеся губы съезжались в узкую трубочку на первом слоге и раскрывались точно рыбья пасть на последнем.

— Лука! Лука!..

Леонид Маркович выставил ладони перед собой в попытке защититься, отталкивая неприятного собеседника. Ответить он не успел.

— Опять ты шалишь, дед Ибрагим. А ну-ка, домой пошли. Тебе матушка с утра такой суп из щавеля сварганила, на косточке, наваристый, вдобавок яиц покрошила, а ты шастать по селу умчался. Все неймется тебе…

Выбежавший из ниоткуда Гера схватил старика и поворотил в дом. Тот зашагал упрямыми и маленькими шажочками, точно расшалившийся ребятенок в баловстве, затряс головой и странно заулыбался, хотя взгляд его оставался неподвижным и туманным.

— Лука, Лука, — повторял он растерянно, то оборачиваясь, то поднимая взгляд на Геру. — Лукаша, Лука…

— Лука к тебе позже зайдет. Кончай, дед, идем, ну давай, давай, топай.

— А ты его видел? — Старик сопротивлялся, но Гера отчаянно тащил его под локоть, аккуратно подталкивая вперед.

— Видел, видел! Все с ним в порядке, не волнуйся, иди домой. Он позже подойдет…

— Лука…

Леонид Маркович присел на лавку у забора, чтобы перевести дух. Отгоняя мошкару и прислушиваясь к стихающим голосам, он продолжал надеяться, что Гера вернется, объяснит ему странную встречу и проводит назад. Леонид Маркович опустил голову и смотрел на белые и коричневые камешки, застрявшие в уплотнившейся почве, разглядывал муравьев, которые атаковали деревянный кровоточащий смолой край лавки, прислушивался к постепенно стихающему зову и возвратившейся сельской тишине. Но наступившее затишье уже не было прежним. Оно выворачивало душу, корило и царапалось изнутри, точно запертый в клетке собственной совести зверек. Это затишье, которое наступает, когда не знаешь, чем помочь. Не знаешь и даже не пытаешься. Отводишь глаза, как минуту назад сам Леонид Маркович, пытаясь оправдаться перед собой, что Гера, в отличие от него, знает, что предпринять, и лучше не соваться не в свое дело.

Гера вынырнул на трухлявое крыльцо через несколько минут. Он домовито поправил потускневшую штору, которая прикрывала вход в дом, повесил ранее оброненную ржавую лейку на торчащий из стены веранды крюк и зашагал прочь со двора.

— Здорово, дядь Лёнь. Вы чего тут забыли?

— Да я-а-а… — Леонид Маркович не хотел признаваться парню, что растерялся и почувствовал себя неловко, пройдясь по улице. Помедлив, с глупым видом растягивая слова, он ответил вопросом на вопрос: — Это что же, твой дедушка? — И кивнул, бросив жалостливый взгляд в сторону посеревшего деревянного дома.

Неухоженное жилище клонилось к земле, будто выдохнув тяжелую печаль и опустив плечи — точь-в-точь как его хозяин. На поручнях и боковой изгороди крыльца краска давно облезла слоями и теперь напоминала пестрые рыбьи чешуйки, которые выглядывали друг из-под друга, отражаясь на солнце искусственными синими, оранжевыми, зелеными и серыми бликами.

— Да нет, — бодро ответил Гера, — просто присматриваем по-соседски. Каждый день к нему кто-нибудь заглядывает: покормить, успокоить, спать отправить. Подстричь бы еще надо… Да все некогда мне. Летом в селе жизнь насыщенная.

Взгляд Геры затуманился. Он вскинул голову, посмотрев куда-то в синюю высь, потом далеко в сторону леса, которым заканчивались проулки, и, будто взяв разрешение у округи рассказать чужое горе, продолжил:

— Дед Ибрагим давно один живет. В последнее время совсем плох стал. Раньше хоть меня узнавал, а теперь, видите, скоро и я для него Лукой стану.

— А кто это — Лука? — перебил Леонид Маркович, поддавшись любопытству.

— Лука? — Гера скривился, будто борясь с зубной болью. — Не знаю я. Может, сын его был. Раньше мы как-то и не знались с ними. Они с бабкой Верой жили себе вдвоем, будто на отшибе, в своем последнем домике. Тихо-мирно, не помню, чтобы за ворота лишний раз выходили. А потом она умерла, и с ним это случилось. Видимо, умом тронулся от горя. Или с памятью что-то стало.

— А родственников у него нет? Может, в городе кто живет? Тот самый Лука, например?

— Да откуда ж мне знать. Не приезжает к нему никто. Ладно, дядь Лёнь, пойдемте, провожу вас. Чего комаров кормить. Вы куда ходили-то? Познакомились уже с кем?

— Нет, никого не встретил, — соврал Леонид Маркович, послушно поднимаясь на ноги и следуя за Герой. Он с облегчением понял, что обратный его путь в глазах окружающих наполнится смыслом и не станет походить на бесцельное блуждание поглупевшего от старости бедняги.

Гера искоса взглянул на Леонида Марковича, сдерживая усмешку, потому что понимал, что капризный дедушка брешет и вранье его выглядит до того забавным, будто не взрослый человек упирается, а ребенок оправдывается, фальшивит в каждой своей интонации и движении, но не сдается.

— Привет, баб Нин, — Гера кивнул старушке, сидевшей на лавке у ворот красивой расписной избы, похожей на сказочный пряничный домик. — Это вот дядя Лёня — новый сосед наш, в доме Руфины Григорьевны теперь живет.

Леонид Маркович почувствовал жар в груди от волнения, ведь он уже проходил мимо женщины, сидящей мирно и задумчиво, то ли наблюдающей за улицей, то ли предающейся воспоминаниям. Голова ее была покрыта ситцевым идеально выглаженным белым платочком с голубыми васильками. Тонкое цветастое платье напоминало сорочку, обвязанную по вороту белыми ирисовыми нитками. В руках она держала лист лопуха, которым манерно отгоняла надоедливую мошкару.

— Здравствуй, Феденька. — Старушка расплылась в душевной улыбке. — И вам здравствуйте.

— Доброго дня, — Леонид Маркович кивнул ей и растерянно улыбнулся.

— Ой, да что же я сижу, — она подскочила, вскинув руки. — Ты подожди меня, Феденька, и вы. Я сейчас…

Старушка побежала во двор, а Гера не успел ничего ответить. Через секунду она уже стояла перед ними с трехлитровой банкой молока, обвязанной по горлышку марлей. Леонид Маркович, который все еще разглядывал ее скромный, но опрятный и уютный дворик, подумал, что такие же банки висят у нее во дворе на тонких штакетинах заборчика. Сияющие, чистейшие, отражающие солнце и готовые наполниться до краев теплым парным молоком.

— Вот, возьмите. Свое, домашнее, — она протянула банку.

— Да ну что вы, — Леонид Маркович пытался возразить, но она не приняла отказа.

В соседнем дворе история повторилась, но с большей открытостью и теплотой. Старушка в платке из узоров, напоминающих гжельскую роспись, вышла познакомиться. Она заторопилась предложить горячие домашние рогалики с начинкой из малины, завернув гостинцы в грубое льняное полотенце. Пес во дворе забеспокоился, зарычал, скандально залаял, рванулся на цепи, но, стоило хозяйке прикрикнуть и махнуть в его сторону рукой, он замолк и, как прежде, улегся на прохладную дорожку из красных кирпичиков, утопленных в землю. Больше пес не подал ни звука, будто так и положено, чужаков и опасностей нет. А Кузьма Ильич и вовсе как раз собирался обедать и уже накрыл дубовый стол во дворе под яблоней, стульями к которому служили обтесанные полуметровые пни. Себе на веселье и лекарство от скуки, а гостям на радость, заманил он трапезничать и Геру, и Леонида Марковича. Вареный картофель в мундирах, укроп и зеленый лук с крупной солью, которая хрустела на зубах не хуже речного песка, маринованные опята и, конечно, колбаса собственного приготовления.

Разговаривали недолго. Кузьма Ильич рассказывал, что его печеночная с салом и луком — лучшая колбаса на свете и что рецепты в его семье хранятся и передаются годами, а за ливерной и сосисками из свиной шеи к нему, бывает, из города едут. Колбаса и правда была вкусной, навязчиво пахла пряностями и распадалась во рту на приятные послевкусия духмяного сала и тонкой, еле уловимой и неразгаданной кислинки.

Леонид Маркович ничего толком не поведал о себе: хозяин был любитель поговорить и в его сольной беседе не находилось места для историй гостей. Да оно и к лучшему, подумал Леонид Маркович, не желавший открывать душу, какой бы теплотой ни одаривала его новая компания.

— Про колбасу — это я балуюсь, для себя все больше, — расчувствовавшись в душевном диалоге, продолжал Кузьма Ильич, потирая кулаком густые усы. — А как каменный погреб для созревания сыра дострою, вот тогда и развернусь! Глядишь, из города народ подтянется. Оживет село. Поднимется. Дело же я говорю, Федюнь? Дело!

— Конечно дело, — подхватил Гера. — Надо, надо, Кузьма Ильич, и сыроварню, и колбасную лавку, все надо. Когда все будет, всяко не пропадем. Народ поддержит. А ему, народу-то, много ли нужно? Хлеба и зрелищ, как говорится!

— И сыра с колбасой, — хитро усмехнувшись, добавил Кузьма.

— Ой, да не слушайте вы его. У нас ни школы, ни детского сада нет, кто к нам поедет? — с теплой ухмылкой бросила супруга Кузьмы Ильича, отмахнулась и продолжила с аппетитом уплетать дудчатый лук, закусывая сочную зелень ржаным мякишем.

— Итить-колотить, Алевтина! Куды ты поперек батьки в пекло лезешь! — Кузьма Ильич стукнул по столу кулаком, выругав жену, но шутливо, с теплотой в голосе, так, что и незнакомому стало бы смешно от их разборок, не более. — Как не поедут? Конечно поедут. Как моих сыров на рынке испробуют, так потом от городских тут отбою не будет.

— А это хорошая идея, Кузьма Ильич, село возродить, — Гера воодушевился, будто и сам мог предложить что-то в помощь. — Нам бы тут побольше смельчаков с толковой головой…

— Фантазеры вы, Феденька, — Алевтина вздохнула. — Вокруг-то посмотрите: старики свой век доживают, молодежь мало-помалу в город перебирается. Осталось-то меньше полста человек: год-другой, а там, глядишь, и сгинет Сагибово, сровняется с землей. А если еще и Амур снова в половодье войдет, то и ни былинки не останется.

— А что, вас тут подтапливает? — Леонид Маркович взволнованно посмотрел на беседующих, не понимая, как им только кусок в горло лезет, когда такие новости всплывают.

— Бывает, бывает, — важно затянул Кузьма Ильич, наполняя рот картофелем, и, откусив ломоть хлеба, продолжил уже с набитым ртом: — Ну вам-то бояться нечего. Ваш дом далековато стоит, да и на холме, к тому же строили по-новому, с высоким основанием на фундаменте.

— Так что живите спокойно, дядь Лёнь, наслаждайтесь, — подытожил Гера, поднимая кружку с квасом.

Посиделки их продлились еще немного, пока всю компанию не разморило на солнце, а хозяйка Алевтина не придремала прямо за столом, опершись о локоть.

С полными руками гостинцев Гера и Леонид Маркович миновали еще несколько домов. У последнего дворика, за которым начинались пушистые колючие кусты шиповника, Гера будто специально сбавил шаг. Леонид Маркович покосился на него и, уловив взволнованный взгляд, понял, что Гера украдкой осматривает двор, мимо которого они шли.

Домик был значительно меньше остальных в Сагибово и смотрел на главную улицу маленьким окошком с резными наличниками, выкрашенными в белый. Широкая веранда и крыльцо, в отличие от других домов, протянулись справа, упираясь в скромный палисадник смородины. Там, между последней ступенькой и поднятыми к солнцу фигурными с зубчатыми краями листьями, прикрывающими спеющие ягоды, в тени и дворовой тесноте пряталась тонкая тропинка. С одного края она уводила к задней части двора, где ютились низенькая баня и туалет; огибала дом, заставляя любоваться бесчисленными цветущими и плодоносящими деревьями, главными из которых здесь были яблони ранних сортов: грушовка, антоновка, белый налив и бессемянка; а закончив путешествие по кудрявому цветущему и спеющему саду, разливающему по округе медовый аромат, тропинка обрывалась у калитки с новеньким почтовым ящиком.

Когда из плена сочной яблоневой листвы вышла девушка, Гера старательно выпрямил спину, мышцы на его мощной шее напряглись, он остановился, указывая рукой Леониду Марковичу на цветущий дворик и пытаясь что-то сказать, но поперхнулся слюной.

— Федя, здравствуй. И вам здравствуйте. Верно, это вы к нам в Сагибово переехали?

Девушка, тонкая и хрупкая, выбежала за двор, будто один из яблоневых цветков, бережно схваченных ветром и унесенных прочь из дома, опустился на тропу рядом с ними.

Леонид Маркович поклонился.

— Привет, кхм, Ален. А мы тут… Я Леонида Марковича знакомил со всеми, получается, — запинаясь и покашливая, растерянно ответил Гера.

— Ну ясно. А я на почту иду. У бабушки голова разболелась, с давлением опять измучилась. Иду за нее пенсию получить. — Она подняла солнечно-янтарные глаза на Леонида Марковича, и он подумал, что таких светло-карих на своем веку не встречал. — А вы заходите к нам за яблоками. К концу месяца уже первые скороспелки красные будут. Но мы с бабушкой и с этих компотом балуемся — пока кисленькие, самое то в жару.

— Спасибо, Алена. Обязательно, обязательно зайду, — не ожидая от себя такой мягкости, ответил Леонид Маркович.

Аленка умчалась. Леонид Маркович и Гера еще недолго смотрели ей вслед, а потом побрели дальше. Оба поникли, будто от разговора с подобной лучистой атмосферой не приобрели тепло, а потеряли себя. И хотя Леонид Маркович быстро вернулся в чувства, перебив тошнотворную круговерть мыслей прежним убеждением: ему до встречи с Аленкой нечего было терять, а после и подавно, — Геру вырвать из зачарованного плена и оживить было сложно.

— Какая милая и добрая девушка, — заметил Леонид Маркович, первым нарушив молчание.

— Угу, — отозвался Гера, опустивший плечи и уставившийся себе под ноги.

— Так ты что же, влюблен в нее? — без стеснения спросил Леонид Маркович, покосившись на Геру.

— Дядь Лёнь, ну разве можно такие вопросы прямо в лоб! — возмутился Гера, прыснув.

— А чего мне вокруг да около ходить. Время тратить на намеки. Мне уже шестьдесят девять лет. Каждая минута дорога.

— Ну-у, шестьдесят девять — это еще не возраст, — протянул Гера, махнув локтем и чуть не выронив банку с молоком. — Вон деду Ибрагиму восемьдесят пять прошлым летом справили, а бабке Инге из двадцать второго дома — соседке дядьки Кузьмы — девяносто два уже. У нас в деревне все долгожители. На свежем воздухе жизнь медленнее и длиннее, оказывается. Сельская жизнь закаляет и дух, и тело.

— А ты и местный волонтер, и философ, значит? — мрачно заметил Леонид Маркович, когда они уже вошли во двор его дома.

— Ну почему сразу волонтер?..

Гера оглядел двор, в который раз печально заметив, что с приездом Леонида Марковича тут ничего не изменилось: усохшие вьюнки так же безжизненно свисали с колонн и беседок, травяные заросли стали гуще и плотнее, беспорядочно валявшийся инвентарь выглядывал из кустов, а сам дом печально смотрел на мир потухшими, запачканными окнами.

— Нянчишься со всеми, бегаешь, суетишься. Разве не волонтер?

— Да какой из меня волонтер. Так, по доброте душевной помогаю немного, если по силам. В конце осени на учебу уеду — заочник я. Глядишь, пока меня не будет, и матушке моей люди подсобят в случае чего.

— А продукты как же? — Леонид Маркович замер с ключом в руке.

— Ну я же не навсегда уеду. Да и осенью урожай у всех, разносолы, овощи, фрукты, ягоды. Все есть.

Леонид Маркович подумал, что вполне мог бы и пропасть, потому что никакими посадками не занимался, но, оглядев гостинцы, подбодрил себя: если здесь ему и суждено погибнуть, то точно не от голода.

Когда он открыл входную дверь, заспанный Франческо неторопливо точил когти об косяк дубовой арки, превращая ее сияющее лакированное тело в негодное рыхлое и исполосованное полотно. Увидев их, кот задиристо мяукнул и помчался прочь в темноту зала с книжными шкафами.

Леонид Маркович подумал прикрикнуть на него, схватить колокольчик с маленького столика и наказать сердитым звоном, но остановился, почувствовав, что устал и игры в кошки-мышки будут лишними. Они разложили угощения на столе, Леонид Маркович включил чайник, чувствуя, что атмосфера дома забрала последние его силы, и без того иссякшие после долгой прогулки. В бесконечном уюте просторных комнат, хоть и захламленных сейчас беспорядочными стопками книг, таились спокойствие, сон и лень. Но чай и добрая беседа могли восстановить силы.

— Присаживайся, — скомандовал Леонид Маркович, доставая кружки.

Гера поколебался, провел рукой по своим коротко стриженным волосам от челки к затылку и присел не сразу.

— Я с этими гостинцами чувствую себя пятилетним внуком, вернувшимся от бабушки, — улыбаясь, по-доброму пошутил Леонид Маркович. — В городе соседи неприветливые. Зимой снега не допросишься. Да и вообще, некоторых как звать-то не знаешь.

— Так вы новую жизнь начали, чего старое поминать, — с упреком заметил Гера.

— А обед на свежем воздухе — красота же, а не жизнь, — будто не замечая отстраненности гостя, добавил Леонид Маркович, разливая по кружкам чай и ставя на стол все съестное, которое могло составить приятную компанию ароматному мятному чаю. — Каждый день бы так обедал — в тени яблони, под песни синицы.

— Бог в помощь, дядь Лёнь. У вас все для этого имеется.

— Ты, наверное, ее с почты встретить хотел?

Леонид Маркович присел напротив, понимающе посмотрел на него и отхлебнул слабозаваренный мятно-липовый отвар.

— Кого ее? — Гера с плохой театральностью изобразил непонимание.

— Ну Аленку твою.

— Ничего она не моя. С чего вы взяли, — буркнул Гера, отодвинув кружку и скрестив руки на груди. — У нее парень в городе имеется. Она в городе на акушерку учится, в Сагибово теперь только на лето приезжает. Вот хожу который год, любуюсь да вздыхаю, как дурак. А сказать ничего не могу. Потом еще весь год жду, чтобы лето снова наступило. Вот же дурень, надо было сразу ей тогда на фасолевом поле все рассказать…

— На каком поле?

— Да приметил я ее, когда мы классами на школьном огороде фасоль собирали — практику отрабатывали. Она мне еще тогда подорожник приложила — я на кочке споткнулся и ладонь об острый камень в кровь разодрал. — Гера потер старый шрам и с упреком добавил: — Сразу надо было признаваться, а не вокруг да около ходить, пока ее городской не захомутал.

— А ты откуда про парня-то знаешь? Это она тебе сказала?

— Нет, не она. Парень ее. Встретились мы как-то с ним у ее ворот — было дело. Приезжает он сюда — редко, но метко. Сказал мне тогда, чтоб я к ней не совался.

Гера отломил подсохший хлеб и положил на него пару кругляшей колбасы. Леонид Маркович задумчиво посмотрел на него и заметил:

— Ну, выглядит она окрыленной. Так выпорхнула, будто радостное что-то приключилось. Значит, счастлива. Мой тебе совет: найди в себе силы — не мешай ей. Надо уметь отпускать, если правда любишь.

— Много вы понимаете, — с горькой усмешкой ответил Гера. — Вы вон женаты были, значит, счастье свое другому не уступили, а мне советуете. Знаю я эти житейские мудрости: будто со стороны виднее. Вы-то сами были на моей стороне? Нет?.. Тогда кому нужны такие советы?

Гера подскочил и направился к выходу.

— Да погоди, сядь, — вдогонку крикнул ему Леонид Маркович, вскакивая следом.

Гера развернулся в дверях, бросая на него разъяренный взгляд.

— Да чего «сядь», чего «сядь»-то, дядь Лёнь? Вы вот просто поддержать разговор хотите, настроение у вас побеседовать, а мне тошно на душе. Ай! — Гера с отчаянием махнул рукой. — Вам не понять.

Он быстрым шагом миновал ступени крыльца и направился прочь. Леонид Маркович немного постоял, глядя ему вслед и проглатывая горечь накативших воспоминаний и свежезаваренного чая. Еще мгновение он ждал, что Гера одумается и вернется, что обида оставит его, но никто не пришел. Леонид Маркович закрыл дверь и вернулся на кухню.

— Ах ты ж поганец! — гневно закричал он, увидев, что Франческо сдернул марлю с банки и, просунув внутрь лохматую голову, нагло лакает молоко.

Леонид Маркович схватил колокольчик и, неся в ладони его дрожащий резкий звон, побежал к пушистому вору. Кот в испуге заметался, заторопился и опрокинул банку, которая с грохотом полетела на пол. Молоко окатило пол, медленно растекаясь белой тягучей лужей, захватывая ножки стульев и стола. Кота как ветром сдуло, а Леонид Маркович, вздохнув, принялся искать в нижних шкафчиках тряпку или старое полотенце и наводить порядок. Пока он возился, собирая стекла, кот все же вынырнул из-за тахты и, по-шпионски пригибаясь, подобрался к краю белой лужи и спешно начал лакать молоко.

Закончив уборку, Леонид Маркович все же допил уже остывший чай, немного перекусил и отправился в спальню. Он долго вглядывался в окно, наблюдая, как танцует потревоженное ветром море ковыля. Вспоминал слова Геры, брошенные от обиды или в порыве собственных терзаний: «Вам не понять…» Леонид Маркович хотел бы, чтобы эти слова были правдой, но правда была в том, что в его душе накопилось слишком много пережитых горестей.

Ковыль вдалеке раскачивался, убаюкивал, успокаивал, шептал. И Леонид Маркович, будто околдованный, отправился навстречу тихому месту, захватив со стола пару неспелых яблочек.

Весь путь к заветной степи и время, которое Леонид Маркович находился в плену волнующихся колосьев, он вспоминал прекрасные и печальные моменты молодости. Затуманенному взгляду его, унесенному прошлым, уже не чудились привольные живые пейзажи. Ноги увереннее шагали, будто несли его не по мягкой, уставшей от солнечных ожогов траве, а по зеркальной плитке сверкающего зала с высокими потолками и бесконечными цветочными арками. Воспоминания дробились и кусались эхом в многолюдном проулке…

Он с искренней радостью посмотрел вслед светящейся любовью и радостью паре, медленно плывущей на широкое каменное крыльцо. Толпа гостей посыпала молодых лепестками роз и что есть сил кричала: «Горько! Горько!» Он проводил взглядом невесту в дорогом белом платье с бесчисленными кружевными подъюбниками и жениха в идеально-белом. Крепче сжал руку своей будущей супруги, ощущая, как набирает скорость сердечный ритм.

— Ну что, идем? — спросила она, с нежностью заглядывая ему в глаза.

— Идем, — уверенно ответил он, расплываясь в счастливой улыбке.

Они расписались скромно, без изысков и ресторанных балов. Его мать и бабушка давно покинули этот мир, ее родители жили далеко и не смогли приехать, а может, и не хотели. Больше гостей не звали. После официальной части церемонии выбежали из ЗАГСа и, словно выпорхнувшие птицы, полетели навстречу большой жизни. Долго гуляли по набережной, сделали тонну фотокарточек в будке у кафе, ели мороженое, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, в обнимку лежали на траве, наблюдая за звездами, танцевали и долго целовались под луной.

Он думал, что это лучшее, что могло произойти в жизни. Что его жизнь известна ему, и он никогда не упустит свое счастье, будет трепетно и жадно оберегать от посторонних помыслов и решений. Никогда ни на кого не променяет, не позволит подступиться и никому не отдаст.

Но как узнать, какой твой следующий шаг будет определенно твоим решением, а не прописанным в сценарии судьбы? Его мирок существовал вокруг нее и их скромной, уютно обставленной квартирки. Однако новый виток превращал счастье в топливо для разочарований и боли.

Они безнадежно пытались, ходили по врачам, ездили к святым мощам, загадывали желания, пили лекарства, травы, опускали руки, держались за руки, отчаивались и настраивались на новые попытки, но их мир по-прежнему оставался пуст…

Он вспомнил, как крепко обнял ее, когда она плакала после очередного похода к врачу.

Она высвободилась на мгновение из объятий, вспухшими от слез глазами заглянула в его лицо и сказала:

— Я мечтаю о ребенке больше, чем все эти доктора могут себе представить.

— Я знаю, я тоже. — Он попытался снова обнять ее.

— Почему? Почему так несправедлива жизнь? Мы ведь любим друг друга. Что еще нужно Богу, который вершит наши судьбы? Должен быть ответ, решение, лекарство — обязательно должно быть лекарство.

Он стиснул зубы и, отстраненно посмотрев в сторону, ответил, проглатывая каждое слово, точно все они были твердыми, густыми комками:

— Наверное, это неправильно… И я должен отпустить тебя…

Она не согласилась. Волновалась, трепетала, билась в его руках, точно птица, которая не может найти выход из стеклянной западни. Хватала его за руки, говорила, что они еще поборются. Верила.

Он тоже верил. Пока однажды ночью не проснулся в пустой постели…

Она сидела на кухне, даже не включив свет, и так горько плакала. Горько, но беззвучно. Она не хотела, чтобы он узнал об этом. И он понял, что только одним ее горем нарушил тысячу обещаний, данных когда-то своей матери: он не должен причинять людям зло, должен верить в добро и нести добро, если это в его силах.

На следующее утро он помог ей собрать вещи, проводил на вокзал, но прихода поезда вместе с ней уже не дожидался.

Семь лет без нее тянулись мрачным, абсолютно несчастливым числом. Сколько раз он останавливал себя, чтобы не набрать номер ее родителей и не позвонить. Сколько раз слышал отчаянный звон телефона, но не поднимал трубку. Крепко сжимал пальцы в кулак, но верил: так будет лучше — не для него, так будет лучше для нее. И это доброе, светлое решение.

Он не смел больше тревожить ее. Верил, что у нее все сложилось хорошо. Определенно знал, что так и должно было случиться с ней.

Однажды, волей судьбы, он отправился в командировку в ее родной город. Нашел двор, где она провела детство, двор, куда они приезжали за благословением к ее матери и отцу, двор, где она, вероятно, еще могла жить.

Он долго стоял у соседнего подъезда, осматривая улицу, дорожки и детскую площадку. Ничего здесь не изменилось, лишь посерело и выцвело.

Наблюдал за еле-еле плетущимися стариками, за парами, беззаботно прогуливающимися в сторону парка, за детьми, гоняющими мяч на детской площадке. Ветер дул ровно и мягко, время замедлялось, небо звенело и искрилось, пока он не услышал знакомый смех. Его сердце будто раскололось, и все вокруг снова обрело и потеряло смысл, точно в тот день, когда врачи поставили свой диагноз. В одно мгновение он испытал счастье и разочарование, будто грел надежды, которые собственноручно отпустил семь лет назад.

Она шла под руку с мужчиной — вероятно и очевидно, с новым супругом — и нежно поглаживала свой слегка округлившийся животик, а ее муж катил в прогулочной коляске милую девчушку примерно двух или трех лет.

В тот момент она была самой счастливой на этой улице, в этом городе и на всей земле. И он понимал, что сделал все правильно, но не мог унять странное царапающее внутри, что нашептывало об упущенном и потерянном.

Леонид Маркович почти добрел до озера, но остановился. Он крепко сжал пальцами глаза, а когда отпустил их, вдохнул глубже. Он подумал, что это место каким-то неведомым образом лечит его душу и забирает горькие воспоминания — заставляет делиться болью.

«Хорошо бы и этот камень оставить тут», — подумал он, мысленно вытащил из нагрудного кармана серый в крапинку булыжник и бросил далеко в пучину разбушевавшихся травяных волн. Ему на мгновение полегчало, но, чуть придя в себя, он понял, что в кармане и правда что-то лежит. Это оказались яблоки, которые он взял, чтобы съесть по пути в поле.

— Кислющие, — поморщился Леонид Маркович, надкусив зеленый бок. — И чего Гера их нахваливал?

По пути к дому Леонид Маркович думал, что если бы мог что-то исправить в своей жизни прямо сейчас, то, наверное, освободил бы дом от хлама, который оставила прежняя хозяйка, и продолжил бы свое существование в полном одиночестве. Да, от расставленных, разложенных и брошенных повсюду книг нужно решительно избавиться, так же как от пыли на полках. Ах да, еще этот кот, будь он неладен. Но коту уж точно надоест в скором времени такое недоброжелательное соседство, и он сбежит восвояси, вернется в город. А если нет, то, как обещался Гера, хозяйка сама приедет за питомцем, когда в степи отцветет ковыль.