Звонкий птичий гвалт состязался с ритмичным стрекотом кузнечиков и размеренным жужжанием пчел. Воздух, жадно впитывающий солнечный жар, приправленный ароматами разнотравья, летних цветов и медоносных кустарников, становился объемнее и тяжелее.

Леонид Маркович приоткрыл глаза. Щурясь от ярких лучей, скользящих по простыне и игриво запрыгивающих на ресницы и щеки, он решил, что настолько поющее и согревающее душу утро, несомненно, станет добрым началом дня. Леонид Маркович зевнул, сдернул тонкое одеяло и свесил ноги на пол.

— Проклятый кот! — гневно завопил он, ощутив, что его правая нога коснулась мягкого, пушистого и еще теплого тельца.

Леонид Маркович не раздумывая схватил колокольчик и начал звенеть им что было силы. Чертыхаясь до хрипа в голосе, он ругал бестолковое животное за его выходки. Кот, сидевший напротив кровати, таращась на хозяина, вероятно, ожидал похвалы, но, не получив ее, мяукнул и степенно направился за дверь.

— Вот же напасть! — В который раз сердясь на проделки пушистого, Леонид Маркович достал носовой платок из шкафчика и, аккуратно обернув в него мышиное тельце, понес вниз. Он прямо в пижаме выбежал во двор и швырнул сверток в траву за забор. Платок вспорхнул, развернулся, замер в воздухе, точно вовремя раскрывшийся парашют, и повис на ветке шиповника, обозначая место падения котовьего дара.

Леонид Маркович не сразу осознал, что выбежал без обуви. Когда вернулся на крыльцо, остановился и замер: босые ноги чувствовали прогретый солнцем каменный островок, и тепло это поднималось по всему телу, будто напитывая его. Точно у дома и хозяина была особенная связь и вместе они становились одним целым, несомненно поддерживая жизнь друг друга.

Как еще один важный для душевного исцеления элемент, кот тут же прильнул к ногам хозяина и начал ластиться, замурлыкал.

— Уж помилуй, избавь меня от своих подарков. — Леонид Маркович с укором погрозил коту пальцем, переступил через него и отправился выполнять утренние процедуры.

Когда быстрый завтрак из бутербродов и чая был съеден, он, ни минуты не раздумывая, принялся исполнять задуманное накануне: освобождать пространство дома от хлама.

Леонид Маркович встал посреди зала, оглядывая стены, окна, шкафы и мебель — каждый уголок первого этажа. Мрачные картины в резных золоченых рамах было решено выбросить сразу после того, как он избавится от книжных нагромождений. Да, пышнофигуристые дамы в чепцах с рюшами и нарядных платьях выглядели изумительно, но их томные взгляды, кукольные повороты или наклоны изящных головок и тонких рук с обнаженными запястьями наводили тоску. При этом у каждой в руке, на пышном подъюбнике или рядом, на скамье, покрытой тенью цветущей сирени, лежал будто нарочно потрепанный томик, испытывающий терпение и обещающий, что печали развеются, сомнения сгинут, а тайны вскроются, стоит лишь перелистнуть страницу.

Страницами, впрочем, этот дом был забит до высоких деревянных сводов потолка. Книги в разных обложках и переплетах выглядывали из бережных укрытий, темных уголков и насиженных мест. Манили, зазывали, перешептывались и нашептывали, ожидая участи или участия, которое только они могли оказать сердцу, что осмелилось бы прочесть их истории, пройти по тропам горестей и радостей, уготованных героям и хранящих светлую мораль для читателя. Тома в тонких мягких обложках, страшась своей хрупкости, прятались и стыдливо наблюдали за тенью хозяина из нижних застекленных шкафчиков. Другие, в твердых переплетах — блестящих лакированных или матовых и потертых, — ощутимо зачитанные до самого нутра, горделиво выпирали со средних, хорошо освещаемых широких полок. У иных, поверх основной скромной однотонной обложки, крепилась вторая — яркая иллюстрированная раскладка. Леонид Маркович проводил рукой по бумажной поверхности, переставлял, рассматривал, изучал. По внешнему виду, цвету и запаху страниц, по загнутым уголкам или оставленной на середине закладке, по рассохшемуся и отходящему от основного блока или крепко склеенному и еще хрустящему переплету, по сбитым уголкам и заломам на картонном теле или по тому, как идеально скользит и отражается свет на прекрасной покрытой лаком поверхности, можно было многое понять, узнать, представить, ощутить. Точно сама судьба коснулась бумажного создания, изданного неживым, но хранящим внутри жизнь, и теперь, от прикосновения, кто-то другой мог прочесть книгу не только изнутри, но и снаружи.

Леонид Маркович приоткрыл окно. Свежий воздух наполнил комнаты. Привкус цветущего и спеющего сада смешался со странными ароматами дома, и он понял, что этот тяжелый, сырой и пыльный запах исходил от полок. Видимо, прежняя хозяйка не блюла должный уход за книжными коллекциями, и книги начали гибнуть, увядать, точно те самые вьюнки и дикий виноград во дворе.

Но и сам Леонид Маркович не имел никаких сил, да и не горел желанием заниматься чьей-то домашней библиотекой, вышедшей в росте из-под контроля. Ему хотелось выбросить ненужное вон, навести наконец легкий порядок — слишком усердствовать он не собирался, но протереть пыль и подмести не помешало бы.

Сначала он решил найти место, куда книги можно было бы просто перенести. Хранят же люди ненужные и годами не используемые вещи в подвалах, гаражах, где-нибудь на дальних неосвещаемых и недоступных полках. Окончательно избавиться жаль, а так вроде бы ты еще владеешь предметом, хотя он тебя больше не беспокоит и не вторгается в поле твоего уюта. Он вспомнил, что во дворе есть приличные деревянные пристройки. Это показалось ему отличной идеей — ровно до того момента, пока Леонид Маркович не открыл тяжелые деревянные ворота. Ворвавшийся в немую обитель солнечный луч с жалостью обнял и укрыл ровные ряды книжных шкафов, переполненные и отчаянно просящие своим видом избавить их от одиночества и бесполезности.

— В этом доме жила династия чокнутых книголюбов. Тьфу ты, книжное проклятие какое-то! Куда ни плюнь, обязательно наткнешься на Достоевского, Булгакова, Куприна или Чехова… А, и еще Кафка с Гюго по углам распиханы.

Леонид Маркович еще мгновение постоял, удрученно осматривая амбарное книгохозяйство, перелистывая эту идею, а потом захлопнул ворота и вернулся в дом.

Вынуть книги из комнат его жилища оказалось не так-то просто. А надо ли было их вынимать? Хозяйское сердце не полнилось уверенностью в своем решении до конца, где-то в темной глубине беспокоила ноющая боль. Сердце человеческое чуяло, но не могло подсказать загрубевшей душе, что книги на своем месте — и по-своему они тоже сердце и сосуды, оживляющие и напитывающие смыслом органы дома.

Носить по одной долго и мучительно, стопками — тяжело для его вечно ноющих суставов, а вот если уложить книжные кучки на пледы и завязать в тюки, то можно будет вытащить их на улицу волоком. Позже он решит, что с ними делать.

Леонид Маркович нашел несколько флисовых пледов и хорошо тянущихся покрывал из кулирки, захватил ажурное одеяло, что лежало на тахте и вязкой больше напоминало шаль, и даже сорвал лоскутный коврик из-под кухонного стола. На удивление, под ним пряталась дверца с тяжелым металлическим кольцом, наполовину утопающим в округлом углублении, — так вот что это был за бугорок. Леонид Маркович сдвинул стол и стулья и присел на пол, чтобы открыть неизвестный ход. Тугая дверца поддалась не сразу. Тонкая деревянная лестница вела в непроглядную темень. Он спустился до середины и заметил свисающий выключатель. Леонид Маркович щелкнул кнопку — лампочка еще была жизнеспособна. Он огляделся и понял, что в его доме имеется приличный погреб.

— Ну хоть здесь нет книг, — буркнул он, оглядывая ряды с осиротевшими заготовками.

В пыльных банках красовались маринованные огурцы, помидоры, грузди и опята, кабачковая икра, лечо и всевозможные компоты. Леонид Маркович прихватил небольшую заготовку с солеными грибами, намечая, что в следующий раз возьмет красно-коричневые помидорки с красивым зонтиком укропа и крошечным патиссоном внутри.

Первый книжный куль он собрал из тех стопок, что хаотично разбрелись по кухне и маленькой прихожей. Все это отняло у Леонида Марковича неимоверное количество сил и энергии, и, вытаскивая ношу на крыльцо, он решил, что на сегодня работы достаточно.

— Здоров, дядь Лёнь. Вы чего там, дом от трупов очищаете?

Гера с приветливой улыбкой наблюдал за барахтающимся Леонидом Марковичем, стоя у калитки. У его ног, фырча и по-кошачьи порыкивая, сидел Франческо, который что-то с аппетитом уплетал.

— Помог бы лучше, — покосился на него Леонид Маркович и, заметив кота, добавил: — Чего это он там? Опять мышь поймал?

— Да какая мышь, — усмехнулся Гера. — Я поесть ему принес. Вы-то, гляжу, не больно его жалуете.

— И давно ты его подкармливаешь?

Леонид Маркович возмутился, но быстро успокоился, вспомнив проказы кота с продуктами.

— Да так, бывает, — Гера пожал плечами и, радуясь, что их прежняя ссора сама собой сошла на нет, поспешил к Леониду Марковичу. — А что в тюке?

— Книги.

— Книги?!

— Да, книги. Чего по сто раз спрашивать-то?

— И куда вы их?

Гера, готовый помочь, остановился, оглядывая выпирающие бока пледа.

— На помойку хочу отнести. Не нравятся они мне — места много крадут. Пылью весь дом провоняли. Да и вообще тоскливо мне от них.

— А, ну если тоскливо, — кивнул Гера задумчиво и, помолчав, оживленно добавил: — Так у нас же библиотека в Сагибово есть! В Доме культуры! Давайте ваши книги туда сдадим. Чего добру зря пропадать. Там вам еще и спасибо скажут за такие богатства.

Леонид Маркович остановился, выпустил из рук скрученный край пледа, потер уставшую поясницу и угрюмо посмотрел на Геру.

— Чего раньше-то не сказал? Ладно, потащили обратно в дом.

Гера хмыкнул и принялся помогать.

Они сдвинули куль ближе к шкафам с книжными полками, толкнув потертые сосновые бока широких этажерок. Фарфоровые и бронзовые сувениры, пылящиеся у корешков книг, неодобрительно закачались, заволновались, заерзали. Лепестки пластикового цветка задрожали на стеблях-пружинках. Крошечный винтажный клоун с фарфоровым личиком захохотал звонким булькающим бубенцом, спрятанным в его ватном туловище. Этот смех больше напоминал икоту, но, разрезая тишину, так и рисовал смелую картину оваций, ведь каждая мелочь, деталь, безделица и сувенир ликовали: книги возвращаются на место, а это значит, у них с хозяином еще будет возможность порядочно познакомиться и ужиться.

— Я вообще-то вам шарлотку принес. — Гера отряхнул ладони и достал из сумки еще теплый кусок яблочного пирога, завернутый в шелестящие газетные листы. — Аленкина бабушка передала.

— А-а-а, — Леонид Маркович глянул на него недоверчиво и сердито. — Ну пойдем, что ли, чаю попьем.

Гера замялся, чувствуя неловкость от последнего их разговора, но старался не подавать виду.

— А чего ты все к ней наведываешься, если у нее жених есть? — Леонид Маркович пытался замаскировать жалость наигранным интересом или поучительным упреком.

— Да не могу я отступиться. Мимо дома ее пройти спокойно не могу. Не получается. Аж тянет всего зайти. Вот даже и дела нет, а глупость какая-нибудь приходит на ум, лишь бы повод сочинить, чтобы с ней повидаться, голос ее услышать, ямочками на щеках полюбоваться. Понимаете? Вот что мне делать?

— Ямочками, значит, — отчужденно повторил Леонид Маркович, неаккуратно бухая кружки с кипятком на стол, отчего липовое пойло хлюпнуло через края и растеклось по столу. — А жених ее часто приезжает?

— Приезжал, когда бабушка его тут жила. Но только я не знал, что он Аленку мою захомутал. Однажды встретились мы с ним нос к носу. Он со двора ее выходил. Я говорю: «Ты чего здесь забыл?» А он мне: «Ты сам-то чего приперся? Кто такой? Я к невесте своей пришел. Любовь у нас с ней. Глядишь, насовсем ко мне в город переедет». — Гера с досадой мотнул головой, глядя в сторону, и продолжил: — В общем, сказал он мне, чтоб я к ней не совался. У нее с ним в городе перспективы, будущее большое, а я, мол, дубина деревенская.

— А ты чего?

— А чего я? Сказал, что без него разберусь, что мне делать. Он сел в машину и уехал, а она следом на крыльцо выбежала. Я как увидел ее улыбку, легкость, радость, сразу понял, что шансов у меня никаких. Видно же, что влюблена она по уши. Я тогда, конечно, развернулся и домой пошагал, но каждый раз, как мимо прохожу…

— Так, мож, она не из-за него радовалась?

— Ой, да бросьте вы, дядь Лёнь, утешать. Мне ж не пять лет, чтобы в сказки верить.

— Ну да. — Леонид Маркович доел свой кусок шарлотки и, не ожидая от себя такой щедрости, от души похвалил угощение: — А стряпня-то удалась на славу. В пироге эти кислые яблоки самое оно.

— Угу. Ладно, пойду я. Спасибо за чай. А, кстати, опять чуть не забыл: у вас же там дымовик за калиткой разросся, собрали бы, пока не состарился.

— Что еще за дымовик?

— Ну дедушкин табак. Гриб такой. Полезный, между прочим. Главное — срезать пока молодой.

Леонид Маркович фыркнул, махнул рукой и, все еще плохо ощущая важность подобных советов, добавил:

— Возьми себе. Мне не жалко.

Гера усмехнулся, засобирался. Леонид Маркович проводил его, выспросил, как отыскать Дом культуры, переоделся и пошел договариваться о том, чтобы жилище его наконец освободили и очистили от ненужных и неприятных ему бумажных коллекций. Он все еще верил, что решение, за которое зацепился и которое придумал себе как важное дело, было необходимым, правда, уже без прежней твердости.

Заблудиться в Сагибово было невозможно. Одна-единственная улица — Амурская — кривой буквой «П» с закрученной ножкой ложилась на просторной территории, выстланной зеленью мятлика и овсяницы. Дом Леонида Марковича с литерой «4А» находился над «шапкой» буквы, там же еще пара дряхлых домиков и поросший шиповником спуск в виде деревянного мостика. Две ровные дорожки, на которых дома, будто редкие зубья расчески, уходили далеко вперед с правой стороны, уныло глазея на Амур и собравшись скромным хороводом в конце улицы слева, предвосхищали бугристые тропки к сопкам и полю. Где-то вдали две тропы по левую сторону сливались в одну, что разрезала широкие луга, змеилась, раздваивалась, одним своим концом уходила далеко в лес, а другим — перерастала в озеро Кривое, формой своей напоминающее продолговатую мандариновую дольку.

Казалось, село широко и велико в размерах. Бродить по его дорожкам можно бесконечно. Хотя концом карты виделся дом Леонида Марковича. Он жил с краю, что называется на отшибе, отделенный от стоящих ровным рядком избушек и огородов полукруглым мостиком, прячущимся в зарослях дикого шиповника и плакучих ив. После колючих кустарников широкий и долгий луг отрезал дом от основной улицы, перерастая в мощный ободок из цветущих деревьев и сочных травянистых многолетников, заключивший его двор в плотные объятия. А с другого края улица преграждалась пыльной пустой дорогой; домики заканчивались, и через небольшой пустырь начинался еще один скромный проулок. Тут, оторванные и неказистые, коротали свой век еще два дворика, как меха гармошки, неровно расположившиеся на округлой, вздыбившейся почве; Дом культуры, фельдшерско-акушерский пункт, почта и заброшенное здание местного сельсовета, ведомство которого уж много лет было передано в соседнее село. ДК правда тоже пустовал — недострой, на который вначале возлагали большие надежды, но бросили после сильного наводнения в две тысячи тринадцатом. Сельские мероприятия снова перенеслись в прежнее обветшалое здание, расположенное посредине буквы «П», и каким-то загадочным образом, из-за густоты трав и деревьев, перекоса почвы, будто укрывающей строение, или из-за его дряхлости, прежний Дом культуры становился едва заметным на общем фоне, растворялся, утопал в собственной серости и никчемности, будто его давно уже не существовало.

Леонид Маркович по рассеянности все-таки прошел мимо — в конец улицы, где пустовало здание недостроенного Дома культуры. Опомнившись, он махнул рукой, мысленно выругал себя и направился в обратную сторону. Он волновался, жался ближе к левому краю, чтобы снова не встретить здесь спятившего деда Ибрагима. Леонид Маркович не знал, как вести себя с ним в следующую встречу. Понимал, что в глубине души ему очень жаль старика и отогнать его от себя он не посмеет, но и разыгрывать заботливые сцены с обещанием, что загадочный Лука скоро придет, он тоже не смог бы.

Прогулка выдалась удачной: в такое пекло никто из сельчан ему не встретился, дед Ибрагим не шатался по улицам, волнение спало.

— «Архаринский районный Дом культуры, село Сагибово», — спокойно прочитал Леонид Маркович на козырьке старого кирпичного здания.

Шифер на входном изголовье поредел; на окнах стояли давно не крашенные витые решетки, нагоняющие уныние и ужас; оббитый и сколотый кирпич поблескивал на солнце рыжими матовыми боками, которые, потеряв куски облицовки и краски, походили на вскрытые раны, уже слегка заветренные и остывшие от сухого летнего воздуха.

Леонид Маркович потер ладонью вспотевшие лоб и шею. Кожа стала липкой, и он чувствовал, как сильно его одежда источает кислый аромат пота. Ему хотелось пить и присесть где-нибудь в тени, чтобы дать отдых уставшим ногам.

Он потянул ручку, пружина напряглась, протяжно зевнула, заскулила и взвизгнула, и дверь с грохотом захлопнулась за его спиной. Внутри царили полумрак и прохлада. Леонид Маркович побрел вперед в поисках людей и библиотечного кабинета.

Первый этаж оказался спортивным залом — стены были разрисованы в манере Олимпийских игр, по краям торчали, как две каланчи, башни с баскетбольными кольцами. Четыре кабинета за актовым залом — два с левой стороны и два с правой — оказались заперты. Леонид Маркович поднялся на второй этаж. Одна из дверей в конце коридора была приоткрыта, и он сразу направился туда.

— Вот это фуршет! — протянул Леонид Маркович, будто распахивал фразу, как объятия, при виде долгожданного друга.

В центре кабинета просторным кружком разлеглись вязаные коврики и пестрые подушки. За ними, у окна — теннисный стол и большой настольный хоккей. С краю у стены — барная стойка с угощениями из канапе, золотистых апельсинов, порезанных на дольки, свежих булочек, щедро политых сгущенкой и присыпанных корицей, и стройный рядок бутылочек с ледяным лимонадом, на толстом стекле которых сияли нещадные капельки конденсата.

«Пить хочется ужас как. В горле пересохло…» — подумал Леонид Маркович, видя, как холодные капли скатываются по стеклянному горлышку бутылок, и поспешил войти.

— Вы это куда? Извините? Туда нельзя!

Его окликнула невысокая, но строго запакованная в сказочные кружевные слои юбок и блузок надушенная и напудренная женщина, похожая на советскую куклу. Кружевной воротник-стойка на ее шее плотно застегивался на увесистую брошь с темно-зеленым малахитом, а в собранные желтые локоны были вставлены фигурные шпильки с бежевыми бусинами на вершинах.

Леонид Маркович растерялся, будто пойманный на преступлении.

— Этот зал только для членов книжного клуба, — ее строгое замечание сильнее иссушило его горло и впилось острой иглой, мешая говорить.

— А… Я… я как раз хотел в него вступить, — соврал Леонид Маркович, оглядываясь на лимонад и спелые апельсины.

— Неужели, — с одобрительным придыханием выронила она. — Ну тогда пойдемте сначала ко мне в библиотеку, я заведу на вас читательский билет. И вам придется немного подождать: встреча начнется только через двадцать минут. Агата вам все расскажет…

«Двадцать минут — целая вечность», — подумал он.

Ее каблучки разрезали тишину здания, эхом отскакивая в разные стороны и оповещая длинный коридор о том, что в стареньком доме еще теплится жизнь — культурная, посвященная книжным мероприятиям, тихая, размеренная и настоящая.

— Возьмете какую-нибудь книгу? Посоветовать вам что-нибудь?

Тембр ее голоса был настолько ласковым, мягким, обволакивающим книжные залы, словно медовый цветочный аромат.

— Э-э-э, нет, я, пожалуй, пока так схожу — присмотрюсь, — растерянно отмахнулся Леонид Маркович.

Она улыбнулась и кивнула. Леонид Маркович желал скорее ускользнуть из библиотеки и жалел, что соврал об истинной причине своего посещения, а теперь говорить правду было бы неловко и смешно. Он подумал, что скоро можно будет составлять список из необдуманных поступков этого лета.

Библиотечная карточка была заполнена. Настенные часы в круглой деревянной раме громко отмеряли оставшееся до встречи время. Чтобы не выглядеть глупо, Леонид Маркович все же постоял у книжных полок, изображая, что здесь есть интересное для него издание. Он задумчиво глазел, растягивал шаги и, достигнув конца книжного ряда, переходил к следующему. Часы тикали громче, тишина становилась четче, неловкость нарастала — нельзя же уйти с пустыми руками, когда так долго изучаешь полки.

— Можно я все-таки вам подскажу, — не выдержав, библиотекарь сорвалась с места и, плавно виляя пышными подъюбниками, направилась к дальней полке. — Вот. Думаю, вам будет интересно.

Она бережно прижала к себе книжку, а потом протянула ему. Леонид Маркович не возражал.

Книга оказалась совсем новой. На обложке красовался пышный цветущий уголок, ухоженный до идеальности, приютивший птиц и разных насекомых и протягивающий ко взору читателя тяжелые желтые бутоны.

«Мой сад. Путешествие к себе»[1], — про себя прочел Леонид Маркович.

— Совсем новая, — удивился он, заметив год издания.

— Да, это из новинок, — радостно проворковала библиотекарь. — Раз в полгода закупаем. Правда, денег выделяют немного, поэтому по количеству все скромно. Но интернет — дело великое: мы с Агатой следим за каналами издательств и вносим в вишлист приглянувшиеся последние издания.

Леонид Маркович хмыкнул, полистал книгу, делая вид, что заинтересовался, и снова взглянул на часы.

— Ой, — библиотекарь дернула плечами, проследив взгляд Леонида Марковича, и, заметив который час, добавила: — Что же я вас задерживаю. Вам пора уже. Идите. Книгу я впишу.

Леонид Маркович кивнул и поблагодарил ее. Выйдя в коридор, он почувствовал облегчение, неловкость скатилась с его плеч — наверное, зря он не сказал ей настоящую причину своего визита, зря соврал про посещение книжного клуба. Только теперь ведь не скажешь, что дело совсем не так обстоит. Взрослый человек, а занимается ерундой, подумают другие.

Он медленно и спокойно шел по коридору. Дверь в зал книжного клуба была открыта, за ней слышались уже радостные беседы и теплые ноты приглушенной мелодии, льющейся из маленькой колонки.

Леонид Маркович остановился, раздумывая: бросить все и скорее уйти или заглянуть. Все-таки приятная обстановка, интересное происшествие, да и угощения с холодными напитками — о них он думал сейчас больше, чем о книгах. Правда, тревожился, что на встрече, наверное, нужно будет о чем-то говорить.

— Вы к нам? — Девушка лет двадцати выглянула в коридор, ухватившись за дверную ручку и намереваясь прикрыть дверь и приятную картину их мероприятия. — Заходите скорее, уже начинаем. Что у вас? Ах, «Мой сад». Я так и не успела прочесть…

Леонид Маркович замялся, выдавил из себя что-то бессвязное, а потом скользнул внутрь теплого книжного мирка, и дверь за его спиной захлопнулась.

Внутри зашевелились, будто в уютной норке, закивали, улыбаясь, осматривали исподтишка удивленно, мысленно протягивали дружественную ладонь.

— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, места много, всем найдется. — Пышная кудрявая женщина, сидевшая в углу на вязанном узором-спиралью коврике и стопке разноцветных тощих подушек, поманила его такими же мягкими «сиденьями» из пряжи.

Леонид Маркович нерешительно оглядел их книжный кружок, больше напоминавший пушистое нитяное гнездо, и уселся в сторонке.

— У нас сегодня новый участник, — заметил кто-то.

— Здорово, рады знакомству, — подхватили остальные.

— Почитаем от нечего делать! — широко улыбаясь, пошутила девушка в больших очках, но тут же помрачнела, будто смутившись собственной шутке.

Кто-то уже занял место, а кто-то только выбирал уютный островок, сняв обувь и усаживаясь в кружок. Читатели поправляли пестрые, будто перепачканные краской подушки, раскладывали перед собой книги или уже пролистывали лежащие на коленях томики. Пышная женщина с небрежными кудрями достала клубок и спицы из тряпичной сумки и принялась вязать, украдкой посматривая на схему в журнале, который расположила на пластиковой подставке перед собой.

— Ну что ж, прежде нам нужно познакомиться, — заметила она, не отрываясь от вязания. — Что вы читаете?

Леонид Маркович растерялся. Устремленные в его сторону взгляды наполнились ожиданием. Но ответа у него не было и, как ему казалось, быть не могло.

— Ничего, — хмуро бросил он. — Я вообще-то не люблю читать. Скучное это занятие. Да и зашел случайно… Наверное, все-таки зря…

Тревожный перестук спиц смолк, и вязальщица подняла на Леонида Марковича растерянный взгляд.

— Варвара Степановна, чего вы сразу с вопросами? — подхватилась девушка, которая и пригласила Леонида Марковича войти. Она с преласковой улыбкой поглядела на женщину, обронившую клубок на колени, и теплым, лилейным голосом продолжила: — Давайте сначала мы немного расскажем о себе, представимся, а потом уже черед нашего гостя.

Ее звали Агата. Она в одиночку придумала этот книжный клуб, чтобы хоть чем-то занять сельчан. Хотя, как показалось Леониду Марковичу, занимать человека в селе — лишняя забота: тут и без того трудов от зари до зари найдется. А книги, да и вся эта вязано-бумажная благодать, обставленная уютными полками, картинами и бесчисленными цветочными горшками в треногих кашпо, как виделось, собирались ею совершенно для другого.

Агата говорила, что верит в книги, в их силу и исцеляющую возможность. В книгах ответы на любые вопросы, разгадки, подсказки, напутствия, наставления. И от скуки найдется совет, и от неизлечимой душевной раны. Книги унесут, скроют в своих мирах, дадут пищу для ума и души — вот только говори о них, рассуждай о прочитанном, размышляй над нитями историй, иначе духовная пища впрок не пойдет, не взрастет живым и верным семенем.

Так спокойно она рассуждала, с теплой улыбкой, ласково, напевно, что хотелось слушать ее, замерев. И как затейливо длилась эта речь! Агата выглядела какой-то удивительной, сияющей девочкой — сияние ее, конечно, было никому не видимо, не явно, но осязаемо сердцем.

Она не доучилась в музыкально-педагогическом колледже, но искусство было ее призванием, она чувствовала и понимала это всей душой, поэтому и устроилась в сельский Дом культуры. Поначалу организовывала праздники и разные мелкие мероприятия с дискотекой в финале, но они не успокаивали ее, не наполняли. Как-то, помогая библиотекарю с перестановками, она прихватила домой «Анну Каренину» — так, почитать перед сном пару страниц от дурных мыслей, ради усыпления и успокоения. А потом, через какое-то время, неожиданно и странно поняла, что перечитала уже половину библиотеки, но не это было главным, а то, что о книгах ей хотелось рассказывать всем и каждому, обсуждать, переворачивать судьбы и поступки. Но как говорить, если чтение не в моде и единомышленников по пальцам перечесть? Агате помогли ее организаторские способности. Хотя, может, люди и сами потянулись на ее зов — не на истории о чтении, а на что-то другое — доброе и светлое, то, что они получали, чувствовали, что получат, в ходе этих бесед.

Книги для совместного чтения выбирались чаще из соображения настроений. Читали заранее, готовились, а бывало, пили глинтвейн или чай на шиповнике с ароматной выпечкой и читали прямо на встрече, подкрепляя духовную пищу горячим напитком и искусным угощением.

Сдружились. Сроднились так, что приходили уже больше за эмоциями, за чистым сиянием от этого книжного единения и искреннего дружелюбия. Создали в этом читательском мирке намерение, в котором были отдушина и подкрепление их смыслов.

Следующей за Агатой слово взяла та самая общительная женщина с вязанием — Варвара Степановна.

Она брала исключительно книги по рукоделию, жила своим занятием, любила его и лелеяла. На встречах слушала и «поддерживала нарядный дух благожелательных бесед», как она сама выразилась, сделав гордый жест головой и широко, от души улыбнувшись.

Варвара Степановна и украсила их читательский мирок многочисленными рукодельными ковриками, подушками, кашпо и причудливыми ангелами и листьями в технике макраме, которых на стенах было теперь сверх нормы.

Рядом с Варварой Степановной сидел молодой мужчина. На вид ему было лет тридцать семь, может быть тридцать пять, — выглядел он свежо, но паутинка еле заметных морщинок уже покрывала уголки глаз. Он казался странным, излишне стеснительным, тер ладони в волнении, говорил сбивчиво, глупо и невпопад улыбался и так же невпопад пытался пошутить и посмеяться между фразами. Его звали Анатолий, и он «создавал выпечку»: хлеб с семечками и орехами, сахарные булки, маковые рулеты… Наверное, хлебобулочный список он мог продолжать бесконечно, как бесконечно могла говорить о книгах Агата.

— Да что там хлеб! Что там хлеб с вашими рулетами, господи! — восторженно перебила Варвара Степановна. — Ты лучше расскажи про свои пироги! — Она пристально посмотрела на Леонида Марковича, прикрыв нарочно рот ладонью, будто рассказывая ему по секрету то, что в этот момент слышали и остальные. — Толечка нам такие пироги печет с апельсинами! Если попробуете, умрете от счастья! А тот, прошлый, молочный, с кислыми ранетками и сметаной, м-м-м…

Анатолий покраснел, невпопад поправил завивающуюся челку, отчего чуть не уронил очки, сбив заушник. Остальные закивали и заразительно продолжили петь похвалы искусным пекарским умениям Анатолия.

Леонид Маркович не восхищался. Его отвлекал смятый по краю воротничок Анатолия. Клетчатая серая рубашка была плохо выглажена и оттого придавала мужчине неряшливый вид. А проклятый ворот не давал покоя, так и манил, так и отвлекал Леонида Марковича. Эх, будь Анатолий хоть на минутку его сыном, он бы мигом вскочил, одернул ему рубаху, пристыдил бы за разгильдяйство. Хотя он и сам в последнее время не особо-то задумывался о внешнем виде. Но это он — себя-то он знает, за собой следит, кое-как, но следит. А тут — молодежь! И взглянуть дико, думал Леонид Маркович. Хотя, наверное, в первую очередь нужно будет начать с себя, преподать урок, прийти в следующий раз, одевшись как подобает выходить из дома.

Еще три участницы знакомились тихо, смущаясь. О занятиях не упомянули, но ласково отозвались о книжных посиделках, подтвердили их важность и благодарили Агату за то, что переменила их жизнь.

Одну из них звали Нина. На вид ей было лет восемнадцать. Ее выделяло черное с пепельным отливом каре, уголки которого падали на лицо, а когда она сутулилась или опускала голову в задумчивости, то налакированные пряди смыкались на щеках, скрывая от общества и Нину, и ее огромные с толстыми стеклами очки. Хотя, видимо, об этом она и мечтала — по всей фигуре ее, по повадкам, закрытости и тишине, даже по выбранным цветам ощущалось, что она прячется — неясно, от кого и зачем, но ей явно удавалась неприметность. Нина была человеком-невидимкой — снаружи и внутри себя.

Другая — Надя, перебирала в руках хвостики цветных закладок, бесчисленным количеством торчащих из ее книги. Она, как показалось Леониду Марковичу, не выговаривала «р», но, может, ему только так показалось, ведь слова она произносила еле слышно, будто выдыхала невесомые и бесцветные буквенные символы. Волосы Нади свисали сосульками по плечам. Торчащие уши из-за заправленных за них локонов выглядели по-ребячески смешно. При разговоре Надя постоянно жестикулировала тонкой, почти детской ручкой. Надежда была тощей и бледной, как потерявшая всякий смысл, высохшая и поддавшаяся болезненной скуке какая-нибудь героиня ее книги — обязательно вдовая графиня или безвольная девушка, без любви выданная замуж за престарелого богача.

Последняя — Геля, чем-то напоминала ему бабушку, хотя на вид ей было лет сорок, может сорок пять. Она укрывала плечи вязанной треугольником шалью с плохо обработанными краями. Постоянно поправляла ее, сильнее натягивая на шею, хотя в помещении было тепло, а на дворе творилось цветущее лето. О себе Геля сказала только, что пришла за компанию с Ниной, да так и прижилась в их уютном уголке.

Когда круг беседующих замкнулся и участники в немом молчании посмотрели на Леонида Марковича, он вздрогнул, будто и не ожидал, забыл, не готов был что-то о себе сказать. Сложив руки на груди, он хмыкнул и небрежно брякнул имя и возраст.

— Книг я не читаю, — добавил он, чуть помолчав. — Не интересовался пока. Даже не знаю, что рассказать. Увлечений у меня нет, но вас было интересно послушать. Наверное, еще зайду…

— Ой, а что это у вас в руках? — по-лисьи щурясь в улыбке, спросила Варвара Степановна.

— Где? А, это?

Леонид Маркович приподнял книгу, которую до того всучила ему библиотекарь.

— Да, да, это.

— Даже не знаю, — он опустил голову, будто рассматривая обложку, — в библиотеке взял. Точнее, дали. Сам бы я…

— Это чудесная книга, — подхватилась Агата. — Обязательно прочтите. Вам она пойдет на пользу, вот увидите. Ни одна книга не попадает под руку случайно.

Анатолий по-доброму усмехнулся, смотря на них, а потом доброжелательно добавил:

— Прочтите-прочтите. Они меня так же на кулинарные книги подсадили, теперь вот сами видите, — он кивнул в сторону столика с угощениями.

— Зато теперь у нас тут идеальная компания. — Варвара Степановна погладила его по плечу, сияя, будто заботливая мать, переполненная радостью и гордостью за сына. — И пи-ро-ги, — протянула она по слогам и расхохоталась на последнем звуке.

Разговоры иссякли так же внезапно, как и возникли. Леонид Маркович и сам не понял, как стрелка часов успела опуститься к вечерней доле циферблата, как захватившие его истории вырвали и унесли из реальности и как все снова встало на свои места — обыденности, жизненности, одинокости. Прислушиваясь к спорам и рассуждениям, он подумал, что такие состояния, быть может, испытываешь в момент чтения, а когда последняя страница оповещает о том, что книга окончилась и пора возвращаться, ты никак не привыкнешь, что реальность на самом деле здесь и ее не переписать.

Он хорошо понимал, что читать книги и говорить о них, несомненно, два разных занятия, но одно не может существовать без другого, создавая особенные эмоции, наполняя до краев высокими чувствами, неся успокоение, насыщение, выравнивая дыхание и пульс, будто в моменты возвышенного и трепетного ремесла. Находясь с людьми, посвящавшими жизнь книгам, можно было заверить себя, что осознанное и увлеченное чтение книг — одна из форм искусства. Чувственная, сложная в трактовках, подвластная всем и никому одновременно. Владеть ею правильно и красиво могли лишь особенные — те, чьи сердца были хрупки и открыты.

Леонид Маркович, увлеченный и взволнованный вечером, и не помнил, как оказался дома. Мысли все еще туманились и путались в голове. Какая-то необъяснимая радость и легкость обнимали его усталые плечи и шептали что-то неразборчивое, но определенно доброе и светлое.

Этот день закончился тепло и уютно, и сон был в нем приятным финальным словом. Засыпая, Леонид Маркович улыбался и думал о том, чтобы скорее наступила следующая встреча за книгами и с душевным чаепитием в завершении. Ему даже не нужно было рассказывать о себе, открываться и делиться сокровенным. Он просто хотел снова очутиться в этих спокойствии и радости — чувствах, которые давно были им забыты.