Смелый и настойчивый стук в дверь, точно раскатистый гром, обрушился на беззащитного, еще спящего Леонида Марковича. Тот вздрогнул, открыл глаза и обвел взглядом комнату.

— Чего стучать, звонок же есть, — заворчал он, не сразу приходя в себя и понемногу вспоминая, где находится.

Он опустил ноги на пол и почувствовал неприятный холод — не было привычного ковра с густым согревающим ворсом. Да и сквозняк просочился сквозь приоткрытое окно и остудил дом, хотя, видимо, он и был причиной крепкого сна Леонида Марковича: этой ночью он впервые не мучился от бессонницы, не ворочался с боку на бок, не взбивал и не переворачивал подушку и не бегал в туалет.

Леонид Маркович решил все же сначала найти уборную в своем новом доме, а уж потом открывать дверь. Да и чего скрывать, медленно шаркая ногами, неторопливо исследуя первый этаж и поднимаясь по лестнице на второй, он надеялся: незваные гости решат, что дома никого нет, и уберутся восвояси.

Туалет оказался в самом конце коридора на втором этаже — длинная узкая дверь посередине с наклеенной на ней фигуркой писающего мальчика с приспущенными штанишками.

— Италия как она есть, — проворчал Леонид Маркович, рассматривая объемную наклейку, и заторопился: больше не мог ждать — живот неприятно ныл еще с момента его пробуждения.

Когда он спускался обратно, незваный гость стучал уже в окно, приставляя ладони к грязному от дождевых потеков стеклу.

— Дядь Лёнь, вы чего не открываете? Я уж думал, случилось что, — с удивленной улыбкой, будто общаясь с ребенком, начал Гера, когда Леонид Маркович наконец распахнул дверь.

— И тебе доброе утро. Проходи, располагайся, чувствуй себя… как хочешь…

Леонид Маркович собирался сказать что-то другое — грубое и неприветливое, обычно подсказывающее окружающим, что общаться он не намерен, и возвещающее всему человечеству оставить его в покое, но растерялся, и слова сами выпали из его рта. Быть может, здесь так принято, подумал Леонид Маркович, глядя, как смело Гера врывается в дом, расставляет принесенные им пластиковые корзины-ящики, прикрытые вафельными полотенцами, расхаживает по кухне, будто у себя дома.

— А у вас здесь в селе что, все такие? — Леонид Маркович медленно проследовал на кухню, настороженно наблюдая за перемещениями гостя.

— Какие?

Гера как ни в чем не бывало выкладывал огурцы и редис из корзины.

— Прыткие.

Леонид Маркович хотел сказать «наглые» или «надоедливые, как ошалелые июньские мухи», но, в который раз оглядев с ног до головы сельского богатыря, решил, что осторожность не помешает.

— Ну мы же не в городе, дядь Лёнь. Все друг друга знают, дружат, помогают, если вдруг что случится. У нас в Сагибово народу-то мизер, дворы по пальцам можно пересчитать. — Он кивнул в сторону принесенных даров. — Тут вот вам передали. Овощи и зеленый лук — это от соседки нашей, тети Томы. Все свежее, полезное. У нее одной ранние огурцы, тепличные, аромат-то какой! Это вот картошка, прошлогодняя, поди, — баба Нюра передала. Через проулок и два дома от вас живет. И паста из чесночных стрелок — полезная штука, от всего помогает. Баба Нюра раньше у нас фельдшером работала, а теперь только лекарскими заготовками балуется. Так что вы к ней не ходите — она в случае чего только давление измерит да траву какую-нибудь выдаст. Варенье из крыжовника, мед и липовый чай — это от Ермолкиных, у них пасека небольшая. Колбаса вот домашняя от дядьки моего — Кузьмы Ильича. А это яблочки от Аленки — добрейшей души человек, — Гера не договорил, поднял над головой баночку с янтарным компотом, потряс, и оранжевые ранетки закружились в медовом водовороте. — Вы заглядывайте ко всем познакомиться, — продолжил он, опустив банку на стол. — Село у нас скромное, жителей мало, зато друг за дружку горой. Ну и так, пообщаться, поговорить на новые темы, интересно же народу.

— Спасибо, — безрадостно бросил Леонид Маркович, всем видом выказывая свою закрытость.

— А, и чуть не забыл. — Гера вынул из корзины пышный букет из петрушки, укропа и тонких перьев незрелого батуна, сгреб в сторону просыпавшуюся из холщового мешочка сушеную фасоль и достал газетный кулек, лежащий на самом дне. — Вот, от мамы моей.

Леонид Маркович принял теплый сверток из протянутой руки Геры, точно там было что-то ценное и живое. Он развернул верхний газетный лист и сглотнул слюну.

— Пирожки? — голос его дрогнул.

— Ага. С луком и грибами. Матушка моя стряпает как бог. Вы в своих городских ресторанах отродясь такого не ели, — смеясь, шутливо похвалил Гера материнскую стряпню, пристально наблюдая за каждым движением трясущихся рук собеседника.

Леонид Маркович, не в силах воспротивиться накрывшему его чувству голода, вынул один еще горячий, румяный пирог, искусно завернутый в треугольный конвертик с плетеной косичкой посередине.

— Будто моя Зоя стряпала, — неожиданно для себя выпалил он, набивая рот мягким тестом с начинкой из жареных лисичек.

— Зоя — это жена ваша? — спросил Гера, выбирая пирожок позажаристее.

— Не твоего ума дело. И вообще я занят, — Леонид Маркович вдруг помрачнел. Его голос и взгляд изменились — стали темнее и строже.

— Понял, — без обиды ответил Гера. — Зайду позже.

Он мигом засунул в рот половину пирожка и, пытаясь прожевать, принялся отряхивать упавшие на футболку крошки.

Леонид Маркович даже почувствовал долю уважения к парню. Со стороны можно было бы позавидовать, как легко он толкует с капризным дедушкой: не поддается на грубые выпады, отшучивается и с добром посмеивается над резкими фразами. Быть может, это опыт, ведь Гера почти ежедневно общается с пожилыми жителями села. А может, всему виной деревенская простота и широта души, которые не отнять и которые зарождаются в человеке с появлением на свет.

— Вы, кстати, список продуктов не забудьте составить. Крупы, масло, чай, хлеб, какой едите, рыбное и мясное, — напоследок заметил Гера и достал из кармана сложенный в четверть листок. — Тут примерные цены и магазины. Ну и мой прайс за доставку и закупку. Вы не пугайтесь, все демократично, по-соседски. Подработка у меня такая.

— Ладно.

Леонид Маркович впервые постарался ответить помягче. Последние годы одиночества и отрешенности изменили его. Давно он не получал столько внимания и заботы к себе, и ему стало неловко за свою грубость. Он протянул руку, чтобы взять листок, но выронил его, напуганный резким появлением кота.

Питомец спрыгнул то ли с холодильника, то ли с верхней полки буфета, сопроводив приземление на пол громким бархатным «мур-мяу». Промчавшись между ног Геры и Леонида Марковича, кот мгновенно оказался на столешнице у корзинок.

— Ого! А ты здесь откуда?

Гера поднял листок, подошел и погладил кота, который замурлыкал от удовольствия, но от намеченной цели не отвлекся: обнюхал торчащий пучок зелени, а потом с аппетитом набросился на румяную выпечку.

— Пошел прочь!

Леонид Маркович поторопился прогнать животное, но Гера остановил его:

— Ну вы чего, дядь Лёнь? Он голодный, наверное. Надо покормить.

— Знаешь этого беспризорника? — Леонид Маркович кивнул в сторону кота, сощурив один глаз, отчего на лице его пролегло еще больше недобрых морщин.

— Да это ж питомец хозяйки дома, — начал Гера и тут же поправил себя: — Бывшей хозяйки.

— Она что же, кота вместе с домом бросила? — вознегодовал Леонид Маркович, постепенно осознавая, какая напасть ворвалась в его план о тихой и спокойной старости.

— Да ну вы что! Не могла она его бросить. Сам, наверное, сбежал. Не может сельский кот в город перекочевать — это ж как льва из джунглей в клетку пересадить.

— Львы в джунглях не живут, — сердито перебил Леонид Маркович. — Тоже мне зоолог.

— Ну это я так. — Гера почесал затылок. — Для примера сказал. В общем, он и раньше сбегал, когда она на лето в город перебиралась. Тоскует, видать, пушистик по родным местам, по воздуху дикому, по воле.

— И что мне с ним теперь делать? — Леонид Маркович развел руками. — Может, к себе возьмешь, раз вы знакомы?

— Да я бы рад. — Гера набрал полную грудь воздуха, будто отвечал на экзаменационный билет и от ответа сейчас зависела его судьба. — Но у меня своих полный двор — и коты, и собаки. Да и не пойдет он ко мне — тут его дом. Не силой же брать.

— Вот же напасть, — расстроенно бросил Леонид Маркович куда-то себе под ноги.

— Да вы не переживайте, дядь Лёнь, — успокаивал его Гера, а сам тем временем отламывал пирожки, бросая смачные половинки трущемуся о ноги коту. — Думаю, она пропажу уже обнаружила и вернется за ним. Руфина Григорьевна этого кота из Италии привезла, гордилась им, хвасталась даже, будто кот в селе — невидаль какая.

— Тьфу ты! — Леонид Маркович и слышать больше не хотел ничего об Италии и всем, что с ней связано. — Скорее бы уж забрала.

— Ну скорее не получится. Летом точно не ждите.

— Это еще почему?

— А вы не заметили, что ваш дом на лес смотрит, а окружен степью.

— Ну и что?

— Ковыльной степью. Когда ковыль зацветал, Руфина Григорьевна в город сбегала. Аллергия у нее. А у нас тут степь из нескольких видов — красота, конечно, невозможная, но период цветения долгий — с мая до самого августа. Еще и из-за погоды может сдвинуться. Короче, до сентября Руфина точно не сунется в Сагибово. С возрастом-то все эти болезни тяжелее переносить. Душно ей тут стало.

Леонид Маркович попытался не подавать виду, но на лбу его пролегла настолько глубокая морщина, что сошла бы за одну из книжных полок на другом конце зала.

— И что мне с ним, до самой осени мучиться? — хмыкнул он.

— Ну почему мучиться? Подружились бы. Все же не в одиночестве прозябать.

— А чего, эту ковыль-траву не извести, что ли?

— Ну как же, сын ее приезжал, пытался скосить, я сам видел. Но ему, городскому, невдомек, что ковылю покосы только на пользу — он тогда и живее, и бодрее колосится. Я, конечно, не подсказал ему ничего. Не понравился он мне — было дело, понял я, что он гадкий человечишка…

— Гадкий, — задумчиво кивнул Леонид Маркович, теперь уже со знанием дела. — А ты сам-то чего ей не помог?

— Не смог. Аллергию пережить можно, а вот… — Он вздохнул. — У меня матушка отца после инсульта выходила, на ноги поставила — отваром ковыля его поила. А так бы и лежал параличом скованный. Правда, через три года все равно помер от повторного удара, но, кто знает, может, та трава еще кому сгодится.

Гера бросил коту оставшиеся кусочки угощений, отряхнул руки и направился к выходу.

— Кота, кстати, Франческо зовут, — заметил он напоследок, подмигнув растерянному старичку, и вышел вон.

— Франческо, ну конечно. — Леонид Маркович закатил глаза, а потом бросил хриплое «брысь» и неуклюже махнул вафельным полотенцем, чтобы прогнать питомца.

Кот то ли фыркнул, то ли чихнул, одним ловким прыжком достиг столешницы и сиганул в приоткрытое окошко над раковиной.

Леонид Маркович направился к входной двери, чтобы по привычке запереть ее на три оборота ключа, но в новом доме дверь запиралась совершенно по-другому, и ключ не понадобился. Ощущая себя уже увереннее и по-хозяйски, он со знанием дела провернул медный язычок-защелку и одобрительно кивнул, сжав губы коромыслом, — такой замок точно убережет его от нежелательных посетителей.

Завтрак Леонида Марковича в это утро не требовал усилий и оттого даже принес ему легкую радость. Он полностью распахнул газетную обертку, освобождая пирожки, которые еще не успели остыть, наполнил и включил чайник и, не дожидаясь, пока тот закипит, принялся уплетать румяную выпечку.

Перекусив, Леонид Маркович направился разобрать чемоданы. Выполнение даже легких дел давалось ему с трудом, особенно после приема пищи. Он чувствовал привычную тяжесть в животе и еще большую усталость в теле, относя их к симптомам старости и уговаривая себя привыкнуть, примириться с ними. Малейшие догадки о том, что это были последствия неправильного питания, он втаптывал в тугую почву собственных размышлений, закрывая на них глаза и проходя мимо. Старость — только она была виновата во всех его недугах и трудностях. И конечно, беспросветное одиночество — а родственники не в счет, они интересовались его житьем только в выгодных для себя моментах. И моменты эти на поверхности, ясны как божий день: квартира и редкие хождения за внуком в детский сад — больше ничего. Все же, кто бы что ни говорил, а старость делает тебя уязвимым во всем. Будь он в расцвете сил, в нем бы нуждались, о нем бы помнили, с его мнением считались бы.

Счет и старость — родственные состояния, именно состояния: старики подсчитывают каждую мелочь и ведут строгий учет магазинным акциям и скидочным дням, знают, где подешевле; щедро отмеряют непрошеные советы и накопленные мудрости на чей-то счет; пересчитывают хорошие годы и события, которые были «в наше время», но померкли и не возвратятся даже бледным подобием; считают прожитые годы и навскидку отсчитывают себе столько, сколько, по их мнению, еще осталось. Леонид Маркович не считал ничего — он давно утратил смысл каждого дня и просто жил с мыслью, чтобы люди оставили его в покое, не трогали и не докучали и чтобы сама жизнь пронеслась, не растягивая свой остаток и избавив от мучений одинокого и несчастного существования.

Но сколько бы ни было ему еще отмерено дней, оставшиеся дела и заботы нужно было довести до конца. И когда скромные чемоданы были разобраны, зубная щетка оповестила ванную о своем переезде, овальный плетенный из лоскутов коврик, гревший полозья кресла-качалки, был перенесен с первого этажа на второй и постелен у кровати; колокольчик внука, который Леонид Маркович случайно обнаружил тогда на полу за шторой, и фотокарточка с Зоей заняли почетное место на прикроватной тумбочке, можно было считать, что в истории с переездом прозвучала финальная нота. Громкая и неожиданная, как начало нового дня. Однако перед ней раздалась тоскливая, сбившаяся с лада и осиротевшая — из свадебной музыкальной открытки, которую Леонид Маркович непременно захватил на память. Открытка давно пожелтела, уголки ее распушились, а мелодия внутри больше не пела торжественную, праздничную фразу — только зависшая унылая одинокая нота бесконечно пищала какой-то немузыкальный слог «ти-и-и-и». Все эти обрывки памяти, не находя связи с настоящим, отправились на полку — пылиться, молчать и тускнеть, потому что финал, который они олицетворяли, теперь менялся.

Леонид Маркович уселся на кровать. Ее изголовье было похоже на переплетенные меж собой прутики металлических веток, на которых лежали продолговатые изящные листья. Комната казалась тесной, но уютной. Она напоминала Леониду Марковичу собственный мир — не тот, что создавали они вдвоем с Зоей, а тот, что он сам утвердил для себя после ее смерти. Мир был сжатым и тихим, в нем не осталось места для гостей, ярких праздников и громких разговоров, лишь перешептывания грустных воспоминаний о ней и горечь — скорбный привкус пережитого, данного судьбой.

Леонид Маркович поднялся, кровать под ним закряхтела, край пледа замялся. Он поправил шерстяное полотно и подошел к окну. Широкая степь из ковыля волновалась под порывами ветерка, точно морская гладь. Вокруг не было ни души. Только реденький лесок с краю, зеленеющие и цветущие просторы повсюду и вольное поле, где-то вдалеке упирающееся в небо. Картина не то что в городе на набережной, где шумно, а спорые течения толпы только нагоняют тревожности. Иной норовит толкнуть, редкие скамейки вечно заняты, молодежь повсюду устраивает задиристо-фееричные шоу: танцы, выступления местных рок-групп, флешмобы, выставки рукоделия или детский хор горланит так, что не слышно собственных мыслей. Леонид Маркович не понимал и не любил все эти точки творческой энергии. Он даже боялся и старался скорее пройти мимо кучкующихся зрителей и чересчур фонтанирующих жизнью артистов.

Картинка за окном была удивительно спокойной. Ему впервые за долгие месяцы захотелось пройтись, подышать, послушать природную тишину, без страха окинуть взглядом собственные мысли.

Обойти широкий двор было непросто, ведь незаросшая тропка была совсем узкой и играла в разные стороны вздыбившимися кочками и торчащими корнями деревьев. Срезать путь в таком месте не вариант — вот если бы кто-то сначала выкосил крапиву и репейник. Несколько раз он все-таки запнулся о торчащие корни елей, выругался на неприятность и на себя за то, что решился пойти непонятно куда и непонятно зачем. Но, добравшись до места, понял, что давно не испытывал такого приятного головокружения и насыщения…

Мягкие, ласковые колосья плавно качались, будто легкие волны, от задиристого ветерка. Ковыль вымахал Леониду Марковичу почти до пояса. Он прошелся вглубь, утопая в густом колосящемся облаке. Пушистые головки, колкие на концах, тянулись и словно сами скользили в ладони. Он невольно погладил ковыльную волну. Разволновался, растрогался, не понимая, что за странное чувство разыгралось в груди: буря, от которой было тяжело отмахнуться и которую он не мог погасить. Леонид Маркович ощущал свой пульс — ровный, спокойный, слабый. Вдыхал воздух, который сочными и размашистыми ароматами кружил голову. Пытался понять, что это: разочарование, вина, обида, долгожданное одиночество или все сразу? Разочарование от мысли, что большая часть его жизни оказалась тяжела, и теперь, когда он в этом исцеляющем душу месте, он понимает, что слишком поздно начинать заново. Вина, застрявшая комком, который, если не справишься и не проглотишь, обязательно вырвется слабостью и горькими сожалениями. Вина, дважды нависшая на его плечах, потому что поступил по-своему, не во благо другим. Обида — растаскивающая на куски, рвущая по швам, как ураган разносит детали целого и разбрасывает в разные стороны. Обида за то, что не может успокоиться и начать жить — для себя, не для кого-то и не для того, чтобы угодить, а потому, что он тоже заслуживает счастья и спокойствия. Или одиночество? Одиночество, настигшее его не здесь, не в этом месте, когда он уехал далеко от родных, а одиночество, съедавшее даже там, с ними, в кругу семьи, — то, что теплилось глубоко внутри с самого детства, а после смерти жены стало невыносимым бременем.

Однако в этой прогулке в волнах и запахах трав он не был в отчаянии — все эти горькие эмоции будто раскрылись перед ним, как распускаются степные цветы под щедрым вольным солнцем. Сейчас он мог подумать обо всем, что тревожило, злило, донимало его. Думать и рассматривать так, будто это что-то осязаемое, сравнимое, быть может, с коллекцией камней. Он больше не предается молчаливому отчаянию. Он может думать и объяснять себе, что плохое прошло, а жизнь не закончилась. Камни за пазухой — тяжкое бремя. Если достать их по одному — само собой, бережно, ведь в каждом из них остается часть важных воспоминаний, — подержать на ладони, рассмотреть, сжать покрепче и… наконец понять, что ты не можешь разрушить его. Ты ничего не можешь с ним сделать, как и не мог до этого. Давно нужно было отпустить или запульнуть подальше чертов камень. Да, былые горести от этого никуда не исчезнут, но они хотя бы останутся воспоминаниями, а не тяжким грузом.

И вот он мысленно взял один камешек, оттягивающий нагрудный карман, подержал его, ощутил вес и жар, вспомнил детство…

Близился к концу десятый учебный год в школе. Он готовился поступать в местный техникум: учеба давалась непросто, но педагоги хвалили его настойчивость и сулили успех в выбранном деле, с верой в голосе и улыбкой на лице заверяли на родительских собраниях: «Этот экзамены точно сдаст. Вцепился как клещ в задачи и правила. Скоро отличников перегонит».

Леонид обещал матери быть храбрым и поговорить с отцом, но ничего хорошего из этого не вышло.

— Стало только хуже, — опустив глаза, пожаловалась она, задирая рукав трикотажной кофты и оголяя потемневшее запястье, когда он навестил ее на рынке.

Мама работала в мясном отделе. На металлических весах с длинной синей стрелкой взвешивала куриные кости и сердца, свиные головы и мягкую, еще теплую печенку, говяжьи ребра или оплывшую салом мякоть. На одну ладонь весов укладывала мясной деликатес, а на вторую — ставила тяжелые металлические гирьки с выпуклыми цифрами. Леонид думал, что если вместо такой гири поставить любую беду из их жизни, то в противовес не получится подобрать даров.

Теперь почти всегда они встречались здесь — среди неаппетитных съестных прилавков, назойливых мух и недовольных покупателей, которые то и дело норовили обвинить в «перевесе». К слову, мама подворовывала безобидно — приклеив небольшой магнит под металлическую чашу весов. Жаль, что магнит действовал только в случае с мясными вырезками и к чаше судьбы его было не приткнуть. А так хотелось бы, чтобы широкое блюдо с отмеренной им несправедливостью опустилось чуть ниже, уступая радости и миру.

— С них не убудет, — говорила мама, протягивая ему вырученную мелочь. — Зато тебе хоть немного на техникум скоплю.

— Не надо, мам, — каждый раз отказывался он, аккуратно отталкивая ее исхудалую руку. — У бабушки пенсия хорошая. Не пропадем. А летом я подработки возьму.

— Ну какие подработки, — устало улыбалась она, пытаясь дотянуться, чтобы потрепать его по волосам, но останавливала себя, касалась его плеча и опускала руку. — Ты школьник еще. Кто тебя возьмет? И, Леонидушка, не вздумай приходить. Как договорились. Ладно? Не ходи к нам, слышишь?

Он кивал, чтобы успокоить мать, которая теперь больше была похожа на звериную тень. Тонкую, больную, с пролегшими темными канавами морщин под глазами, впалыми скулами, тонкими сосульками тусклого каре. Старость, которая навестила ее раньше на годы, была ей не к лицу, превращала в иссохшую, полусгнившую морковь.

И он выполнял данное когда-то обещание. Не приходил. Не ступал на порог. Но по-прежнему наведывался к их дому. Редкими вечерами, когда его одноклассники спешили на танцы, он сидел в родном дворе, наблюдая за тусклым освещением в квартире. Иногда из распахнутого окна доносились их крики, и за короткими дырявыми занавесками видны были ссоры, затеваемые пьяным отцом.

При встрече на рынке она делала вид, что все в их жизнях гладко и спокойно. Главное, чтобы он оставался у бабушки, потому что так будет лучше для всех. А он замечал синяки на ее шее, запястьях, скулах, засохшие корки на разбитых губах. Она куталась в шарф посреди зноя и врала, что простужена. Замазывала дешевым кремом синяки и царапины, хотя косметика, подобранная не в тон, ложилась неровно и только уродовала ее уставшее от всякой боли лицо.

Замечая его взгляд, полный ненависти к обидчику и разочарования от собственного бессилия, она брала его за руку и говорила что-то успокаивающее. В ту предпоследнюю встречу она сказала, чтобы он был добрым.

— Ты хороший мальчик. Я верю в это. Очень сильно верю. И не потому, что ты мой сын, нет. — Ее взгляд наполнился такой болью и тоской. — Ты не такой, как твой отец. И никогда не должен становиться таким. Ты должен быть добрым. Должен помогать людям. Даже в самых мелких, незаметных моментах будь хорошим. Верь в добро.

И он верил и помогал. Уступал места, переводил через дорогу, помогал старикам донести тяжелые покупки или соседям в бытовых неурядицах. «Золотые руки», — хвалили все вокруг, потому что чего он только не делал. Знал и умел практически все. Кроме помощи собственной матери. Как уговорить ее уйти.

Однажды он снова набрался смелости и постучал в родительскую дверь. Вероятно, был опьянен и воодушевлен тем, что получил высокие баллы на экзамене, что поступил в техникум, и не просто поступил — сам ректор заметил и похвалил его. Леонид подумал, что может если не все, то многое. И изменить кого-то, чей-то выбор, чью-то жизнь — тем более. Но это был один из неподходящих моментов. Он не смог сдержать себя, ворвавшись в квартиру в разгар пьяной драки. Соседи вызвали милицию. Леонид сам подписал заявление. Отца забрали.

Это был единственный случай, когда мама пришла к ним с бабушкой. Она нервничала, плакала, просила забрать заявление. Обвиняла сына в том, что он поступает так, как ему не следует, и окончательно погубит отца, которому на самом деле нужны ее помощь и забота.

Больше они не виделись. Он забрал заявление. Жизнь продолжилась по намеченному сценарию. У него появилась студенческая компания, в которой он, насколько мог, весело проводил время. Однажды после дискотеки они возвращались в общежитие знакомым маршрутом — через родительский двор. Остановились покурить, присели на деревянных лавках. Его друзья даже не знали, что долгими вечерами, сидя вот так же лицом к дому, он наблюдал в широких окнах второго этажа жуткие картины.

— Кто у нас сегодня «полный»?

— Сейчас Витек угощает.

Один из парней раздал сигареты, кто-то из компании похвалил марку, которая оказалась чуть дороже, чем они ожидали.

— Леонид, угощайся, — с легкой усмешкой парень протянул сигарету.

— Не курю, ты же знаешь, — отмахнулся он, не отрывая взгляда от вспыхнувшего в злосчастной квартире света.

Еще не совсем стемнело, но в наплывающих сумерках окошко с коротенькой занавеской походило на ширму кукольного спектакля. Герои и их драма озарялись и представали посторонним как на ладони. Яркие главные роли отыгрывались так, будто были отрепетированы до разрыва сухожилий, до кровавых мозолей, до охрипших голосов.

Только финал в этот раз был переписан.

Он так и не понял потом, зачем мама залезла на стол и встала на окно. Наверное, хотела напугать отца в порыве гнева и обиды? А может, ей так надоела эта драная, изъеденная молью занавеска, что она решила сорвать ее? Сорвать немедленно, не теряя ни минуты. Она так и упала на твердый асфальт под окнами — спиной к сыну, сжимая в руке проклятую штору, оповещая зрителей об окончании спектакля.

Он мысленно бросил тяжелый камень далеко в шуршащие волны ковыля и прошел еще немного, прислушиваясь к торжествующему оркестру из сверчков и звонкоголосых птиц.

Второй камень был тяжелее, но не такой горячий. Да, он давно остыл и мог бы не утяжелять карман своим присутствием. Но что-то говорило Леониду Марковичу, что и этот груз он должен нести дальше, и больной довесок продолжал занимать вверенное ему место, словно важный кирпичик целого полотна.

Этот камень был о его супруге. О той, с кем он прожил недолгую, но счастливую жизнь. Да, это было лучшее, что Бог отвел ему. Но Леонид Маркович продолжал следовать совету мамы — быть для всех добрым и помогать людям решать их проблемы — и собственноручно разрушил свою жизнь.

Леонид Маркович почесал покрасневшие глаза — дать волю слезам он не мог. Это было бы слишком глупо и бесполезно. Он подумал, что дурных воспоминаний на сегодня достаточно и пора бы вернуться в дом.

И хотя прогулка отчасти облегчила его душу, он вдруг почувствовал, что ему не хватало собеседника. Впервые он хотел бы переживать свою боль не так, не в одиночку. Но доверить кому-то свои чувства — это не по-мужски, да и стыдно для старика. Впрочем, собеседника, который был бы безмолвен и не стал бы докучать советами и излишней жалостью, не существует, подумал он.

Леонид Маркович не спеша возвращался, рассматривая окрестности. Думы и тяжкие воспоминания оставались позади, отпускали его. Он подметил, как душисто пахнут густые травы и как громко жужжат и стрекочут пчелы и сверчки.

Раздумья о красоте этого места вытеснили накативший вдруг голод и мысли о сырокопченой домашней колбасе, которую Гера принес утром и которая так пахла пряностями.

Леонид Маркович сглотнул слюну, заполнившую рот, и зашагал чуть быстрее. Свежий воздух этого места возбуждал аппетит, точно в давние времена, когда он еще питался не только фастфудом.

Прогулка явно пошла ему на пользу. Он уже строил планы на остаток дня: это были мелкие дела, больше бытовые, но почему-то ему хотелось управиться с этой долей рутины, а не сидеть весь вечер перед телевизором, как было последние несколько лет.