— Ну, и? Что скажешь на это? — С довольной ухмылкой на лице Марайке провела пальцами по своей новой прическе. — Смело, не правда ли?

— Это уж точно.

— Но?

— Никаких но. Просто надо привыкнуть.

В то время как он заставил себя улыбнуться, ее веселость прошла.

— Тебе не нравится.

— Наоборот. Правда. Просто супер.

Он поднял вверх оба больших пальца, сознавая, что не сможет ввести ее в заблуждение. Он никогда не был хорошим лжецом. А длинные волосы ему действительно нравились больше. Если бы она не была так размалевана, ее можно было бы легко принять за юношу. Но, к счастью, Марайке не стала развивать эту тему.

— Ты в порядке? — спросила она вместо этого. — Вид у тебя довольно усталый.

Саша энергично потер глаза.

— Я действительно вымотался. Только что проснулся.

— А что случилось?

— Почти не спал последнюю ночь. — Он тяжело вздохнул. — Говорят, Андрош склонял к сожительству своих пациенток. И как раз тех девушек, которые мертвы.

— Действительно? Какой ужас!

— Я доверял ему! Если он действительно сделал это, тогда…

Он заметил, что перешел на крик. Уже тише, почти шепотом заключил:

— Кому теперь я смогу доверять?

— Мне, например! — Она сдержанно улыбнулась, почти застенчиво, и даже слегка покраснела.

— Хочешь что-нибудь выпить? — перевел он разговор на другую тему.

— А что у тебя есть?

Шаркая, он прошел вперед на кухню. Марайке показала на початую бутылку красного вина, стоявшую на столике.

— Я бы от этого не отказалась.

Пока Саша доставал из шкафчика бокалы — он принял спонтанное решение тоже выпить вина, — она сказала:

— Ну и теперь ты великий герой для своей матери?

Видимо, ему придется смириться с насмешливым тоном ее голоса.

— Ну, хорошо. Ты оказалась права. Она вообще не считает то, что мы сделали, заслуживающим похвалы, и была вне себя от возмущения.

Марайке только пожала плечами.

— Я же тебе говорила или нет?

Вино с бульканьем полилось в бокалы. Марайке подняла свой бокал, Саша подумал, чтобы чокнуться с ней, но она отпила несколько глотков одна. Только потом Марайке обратила на это внимание.

— О, — изрекла она, прикоснулась своим бокалом к его бокалу и отпила еще глоток вместе с ним.

Потом она сказала:

— Я хотела бы посмотреть твою комнату.

— Лучше не надо. Там сейчас как в свинарнике.

— Ничего страшного. — Она подхватила бутылку с вином и пошла вперед. — Это здесь? — Она не стала ждать ответа, а распахнула притворенную дверь и вошла в комнату. Там она окинула ее быстрым взглядом. — Мило. И все в надлежащем порядке.

— Моя мать смотрит на это иначе.

Он показал на дисплей своего ноутбука, где была открыта статья, посвященная мертвым девушкам.

— Просто кошмар, что мы вызвали своим расследованием.

Марайке продолжала молчать и лишь покусывала губы.

Саша подошел к письменному столу.

— Думаю, теперь я знаю, почему на двери квартиры Мирко было написано не Андрош. Я где-то читал, что после развода мать Мирко снова взяла свою девичью фамилию. И готов поспорить, что в девичестве она была Энгельхарт. Но я до сих пор не понимаю, почему Мирко называл себя именно Тристаном.

— Да какая теперь разница, не так ли? — сказала она, затем повертела свой бокал и принялась наблюдать за тем, как в нем плещется вино.

— Итак, если бы мне пришлось называться чужим именем, я бы никогда не выбрал имя Тристан. Готов поспорить, что это имя что-то означает.

— Вполне возможно, но… Не могли бы мы поговорить о чем-нибудь другом?

— Неужели это тебя больше не интересует? — удивился он.

— Наоборот. Нет, я хотела только сказать: без разницы, что бы мы ни делали, это все равно не вернет Натали. И то, что этот Андрош сделал, тоже не изменит это.

Она была права. Саша опустился на пол и пододвинул к ней подушку, чтобы сесть.

— Я не возражаю, давай поговорим о чем-нибудь другом. Например, о тебе. Ведь о тебе я знаю, пожалуй, даже еще меньше, чем о Тристане. Или, скорее, о Мирко.

Марайке села на подушку и поставила рядом с собой бутылку. Она залпом осушила свой бокал и тотчас налила еще. В этот момент ее взгляд упал на что-то под кроватью. Она сунула туда руку и вытащила папку с его рисунками.

— Не надо, — сказал Саша, — они неудачные.

— Слишком поздно! — Она бесцеремонно раскрыла папку и перелистала рисунки, подолгу рассматривая каждый из них. — Да ты настоящий художник!

— Ты смеешься надо мной?

— Никогда бы не стала этого делать!

И тут же совершенно неожиданно перед ними возник портрет Джой. Саша испугался. Как же он мог забыть, что этот дорогой ему рисунок тоже лежал в этой папке!

— Разве это не?..

Марайке отставила свой бокал в сторону, подняла рисунок вверх и рассматривала его так внимательно, словно там можно было увидеть что-то большее, чем только лицо девушки. А ведь так оно и было в действительности, внезапно осознал Саша, и его бросило в жар.

— Разве это не твоя соседка? Некая Джой?

Саше показалось, что он чувствует биение своего сердца даже кончиками волос. Ему было сейчас так жарко, что его лицо, по-видимому, пылало.

— Э… Ты… Откуда ты ее знаешь?

— Только что встретились на лестничной клетке. Она… обнаженная?

— Нет! — возмущенно воскликнул он. — Посмотри сюда! Это же бретельки топика!

Саша хотел выхватить лист с портретом Джой, но она успела его убрать. Сколько еще она будет пялиться на него? Даже отложив портрет в сторону, она не спускала с него глаз. Потом она махнула рукой, ее бокал опрокинулся, и вино залило портрет.

— Опа! — воскликнула она, с нескрываемым злорадством наблюдая за тем, как изображение Джой постепенно исчезает под слоем красного вина.

— Блин, что это значит? — возмутился Саша. — Ты совсем рехнулась?

— Извини, я не хотела.

«Кто в это поверит?» — подумал он и сердито посмотрел на нее. Ее глаза блестели. Верный признак того, что алкоголь ударил ей в голову.

Он выбежал из комнаты, чтобы взять на кухне бумажное полотенце. К счастью, в его комнате на полу не было коврового покрытия. И хорошо, что дорогой бокал каким-то чудом остался цел и невредим. Его мать устроила бы ему хорошенькую головомойку.

Когда он вернулся в свою комнату, то на мгновение задержался в дверях. Марайке уже не сидела на полу, а теперь улеглась поперек его кровати, подперев голову и вызывающе улыбаясь. Она молча наблюдала за тем, как он убирал бардак, который она устроила. Он уже подумывал, не выбросить ли рисунок в мусорное ведро, но, так и не решившись на это, положил портрет на кухонное полотенце. А ведь выглядит совсем неплохо, нашел он, приглядевшись к портрету. Немного похож на те рисунки, которые они видели в галерее.

— А меня ты можешь нарисовать? — спросила Марайке у него за спиной.

— Конечно.

— И… обнаженной тоже?

Он замер. Она это серьезно?

Поиски в Интернете ничего не дали. Джой откинулась на спинку своего стула. По-видимому, Марайке не была зарегистрирована ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере» и ни в какой-нибудь другой социальной сети. По меньшей мере, она там ее не нашла. Оставалась только одна возможность разузнать о ней побольше: ей нужно было еще раз сходить в картинную галерею и поговорить с ее владельцем. Правда, сегодня для этого было уже слишком поздно.

Джой отправилась на кухню и взяла себе из выдвижного ящика со сладостями плитку шоколада. Смесь шоколада и карамели была совсем не полезна для зубов, но она не могла отказать себе в этой маленькой слабости.

Интересно, чем занимаются эти двое там за стеной?

У этой Марайке во взгляде было что-то такое, что ей совсем не понравилось. Надменными были многие, прежде всего по отношению к ней, дочери негра. Однако здесь было и что-то другое. Она и сама точно не знала, что именно. Что-то холодное. Жестокое. Безжалостное. Нечто такое, от чего ей хотелось защитить Сашу. В крайнем случае, даже вопреки его воле. Парни часто бывают такими слепыми, когда речь идет о девушках.

В кармане ее брюк зазвонил мобильник. Она достала его и посмотрела на номер на дисплее. И тотчас страх сковал все ее члены. Бруно. Не представляло особого труда догадаться, что он хотел: дать выход своей злости. Она решила не отвечать на звонок. Надеюсь, он не станет поджидать меня внизу у подъезда с бейсбольной битой, подумала она, предчувствуя недоброе. Хорошей же подругой я оказалась. На одного натравила полицию, а теперь еще шпионю за подружкой другого.

Она вышла на балкон. Вечерело. Последние остатки дневного света уже давно померкли на небосводе. Интересно, горит ли свет по соседству? Она осторожно выглянула из-за балконной перегородки. Все было погружено в темноту. Значит, в гостиной их не было. Тогда, скорее всего, они были в его комнате, окно которой выходило на улицу. В его комнате. А матери нет дома. Все ясно.

«Не причини мне зло», — прошептала она. Потом до нее дошло, что именно она сказала, и она поправилась: «Я хочу сказать: не причини себе зло».

В этот момент со стороны соседского балкона донесся какой-то шум. Как будто кто-то закрыл открытое окно. Саша? Джой опрокинула собранный складной столик, прикрытый защитной пленкой. Он был прислонен к перегородке, разделявшей балконы. Не прошло и полминуты, как на соседнем балконе открылась дверь.

— Джой? Это ты там?

Это был он.

— Да. Извини за шум. Марайке уже ушла?

— Нет, нет.

— А что ты делаешь здесь на балконе?

— Сейчас я должен ее нарисовать, и она хочет для этого… не знаю… подготовиться, или что-то в этом роде.

— Стало быть, у вас все идет хорошо?

Она прикусила нижнюю губу. Что за идиотский вопрос!

Правда, и ответ был не намного лучше:

— Понятия не имею. Вроде бы нормально.

Она закатила глаза. Снова ответ, типичный для парней. Нормально! Что, ради всего святого, должно было это означать?

— Марайке рассказала мне, что вы встретились на лестничной клетке, — сказал он после непродолжительной паузы. — Как ты ее находишь?

— Какая разница, как я ее нахожу. Как ты ее находишь?

Он на минутку задумался.

— Крутая. В некотором смысле — крутая.

Может быть, даже слишком крутая, подумала Джой, но ничего не сказала.

Как я могла такое сказать? Обнаженной! Я! Перед ним! Его глаза, которые смотрят на меня. Его глаза, которые говорят…

Нет. Это невозможно.

Это все вино. Зачем я пью вино? И в таком количестве. Я же знаю, что произойдет, если я слишком много…

Бог-отец, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.

Йоахим, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят: это не то, что должно было быть.

Саша, который смотрит на меня, и его глаза, которые говорят…

А ведь она красивая. Да, так оно и есть. Так ужасно красива. Я подхожу к рисунку, лежащему на полу. Джой. Тонет в красном. Еще раз, там, на лестничной клетке, какой она была? У нее большая упругая грудь. Наверняка. Под ее курткой это нельзя было увидеть, но… наверняка. И округлые бедра. Такие, как у Сары. Как у Алины. У Натали. И у Лайлы. Как же это, видимо, приятно — иметь такое тело! Как же это, видимо, хорошо — быть такой! Быть на самом деле, а не изображать, что ты что-то собой представляешь.

Я собираю во рту слюну и по каплям выпускаю ее на рисунок на полу. Хорошо прицелилась. Моя слюна попадает точно в полуоткрытые губы. Смачный поцелуй. Ха-ха.

Саша говорит, что между ними ничего нет. Саша говорит, что она всего лишь подруга. Приятельница. Саша говорит…

Саша не такой, как все остальные. Он нечто особенное. Если и есть на свете человек, который… Если… Тогда этот человек — Саша.

Я хочу его. Для меня одной. Я люблю его.

Испания. Италия. Может быть, все-таки?

Мирко тоже хотел меня как девушку. Но скорее как бездомную собачонку, которой достаточно протянуть руку, чтобы она пошла за тобой. Нет, он не в счет. А вот Сара и Алина — они меня любили. Нет, не меня, а Тристана, которого я изображала. Разве я не смогу сыграть Марайке, которая будет любить Сашу?

Я должна все забыть, все, что было: Бога-отца, Старую Неряху, Йоахима, мертвых девушек. Возможно ли это? Можно ли стать кем-то другим? Нужно ли для этого сначала быть тем, кто ты есть? Вместо того чтобы постоянно только играть кого-то, кем ты не являешься? Мне надо оставить эти мысли в покое, они сведут меня с ума!

Я подхожу к двери и поворачиваю ключ.

Я убивала людей, наблюдала за тем, как они издыхают… По сравнению с тем ведь это же… ровным счетом ничего.

Я снимаю через голову свитер, затем футболку.

Голая.

Мне жарко, и тем не менее я покрываюсь гусиной кожей.

Моя грудь. Это не пышная женская грудь, а крохотное недоразумение. Как у мыши. Или у крысы.

Я сбрасываю туфли и стягиваю носки. Я снимаю ремень, расстегиваю пуговицы на джинсах, расстегиваю молнию и стягиваю брюки. Затем трусики. Мелкие, круглые рубцы на моей коже. Угловатые кости таза, тонкие ножки. Моя задница — плоская. Ничто не гармонирует друг с другом.

Не то, что должно было быть. Бог-отец. Йоахим.

Я забираюсь под Сашино одеяло. Оно прикасалось к его коже, а теперь оно прикасается к моей. Если он дотронется до меня рукой и захочет овладеть мной… Наверняка он будет очень нежным и осторожным. Как же тепло мне становится при этой мысли. Внизу живота щекотно. Как же хорошо в его постели, под его одеялом. Уютно, безопасно.

Что это такое, что колет мне в бок? Я хватаю это, вытаскиваю из-под одеяла и подношу к глазам. Этого не может быть! Сверкающее сердце в прозрачном пластиковом шарике, брелок для ключей. Похожий брелок был у Алины. Точно такой. Неужели это брелок Алины? Но как?

Сверкающее сердце Алины, здесь, в Сашиной постели. Если бы я верила в нечто подобное, я бы подумала, что это знак свыше. Но на что он указывает?

Я зажимаю сердце в кулаке, вытягиваюсь во весь рост, кладу руки поверх одеяла, ладони одну на другую, на живот. Я мертва. Я вижу себя лежащей в гробу. В белом гробу. Как Алина. Как Сара. Как Натали. Как Лайла. Все в белых гробах. На крышках всех гробов веночки из цветов. Словно все они были сама невинность. А теперь я. Истинная невинность. По кладбищенской аллее катится повозка, скрипит гравий. Кто-то говорит. Звучат песни Рианны. Я ненавижу Рианну. Кто стоит у моей могилы? Ни Бог-отец, ни Старая Неряха. Никто. Только Саша.

Я открываю глаза. Надо мной белый потолок его комнаты.

А что, если полиция действительно удовлетворится последним трупом? Мирко, заблудший подросток. Нелюбимый ребенок.

Испания. Италия. Саша.

Стук в дверь.

— Ты в порядке?

Я ничего не могу сказать. Просто не в силах.

— Я могу войти?

Нет!

— Нет!

Я пулей выскакиваю из постели, бросаюсь к своим шмоткам: футболка, свитер, трусики, джинсы, ремень. Молния, носки, туфли. Сверкающее сердце на одеяле, знак чего-то. Я засовываю его в задний карман джинсов и устремляюсь к двери. Дышать. Дышать!

Саша?

— Саша? — шепотом.

Нет ответа.

Я поворачиваю ключ.

Мы вместе выходим в коридор, я из его комнаты, он из ванной.

Сейчас я взорвусь от… Я и сама не знаю, от чего…

Я должна уйти.

— Мне тебя сейчас нарисовать? Я нарисую тебя и в одежде. — Он улыбается.

— Мне надо уйти. Извини.

— Жаль.

— Мы созвонимся.

Я хочу показать это пальцами, жест телефонного звонка, но мои пальцы словно одеревенели, у меня ничего не получается.

Мы стоим тут. Мы смотрим друг на друга. Мы чего-то ждем.

Чего-то, что так и не наступает.

Я не в состоянии выдержать это.

— Пока.

Я прохожу мимо него.

Что я делаю? Почему я ухожу просто так?

Кто умеет убивать, тот умеет и…

Я поворачиваюсь, бросаюсь на него, он отшатывается назад, так как он не знает… Я кидаюсь ему на шею, оплетаю ее руками, мой рот приклеивается к его рту, это поцелуй, я думаю, что это поцелуй. Да.

Это приятно? Чувствую ли я хоть что-нибудь?

Я должна уйти. Я отрываюсь от него, хватаю с вешалки свою куртку, набрасываю ее себе на плечи и выбегаю на лестничную площадку. Мои шаги, которые стучат по ступенькам лестницы.

Поцелуй. Я сделала это. Поцеловала его. Только теперь, когда все закончилось, мне становится приятно. Только теперь все приобретает смысл. Только теперь круг замыкается. Только теперь борьба заканчивается победой. Все враги повержены, я наверху. Саша и я.

Испания. Италия.

Мы приедем.