— Ну нет… нет… Соколов, скажи, что мне это мерещится. Христом богом прошу. Скажи, что этого фраера здесь нет… — тихо попросил Карасев. Он сам не заметил, как перешел на приблатненную речь. Похоже, напарник в шоке.

При этом смотрел Мишка исключительно на Светлова, и лицо у капитана было такое, будто его сейчас стошнит прямо на крыльцо комендатуры.

А вот лейтенант выглядел неимоверно счастливым. Кстати, погоны у него на самом деле были лейтенантские, как прошлой весной. И это не удивительно. Я вообще не уверен, что в реальности у Мити такое звание. Думаю, просто офицер младшего порядка — оптимальный вариант для прикрытия. С одной стороны — не рядовой, проще действовать. С другой — внимания особо не привлекает.

Светлов бодро промаршировал до крыльца, вытянулся, козырнул.

— Товарищ капитан! Товарищ старший лейтенант! Лейтенант Светлов прибыл для прохождения службы под вашим замечательным руководством!

Чисто внешне он совсем не изменился. Все те же расправленные плечи, гордо вздёрнутый подбородок, честный комсомольский взгляд. Впрочем, эта картинка тоже фальшивая. Уж мне-то наверняка известно.

— Еле вас нашёл, — радостно продолжал вещать Светлов на весь двор. — В Управлении сказали, группа выдвинулась в Альтдамм. Я, значит, следом, а тут черт знает что творится. Пока до дивизии добрался, пока комендатуру отыскал… Между прочим, сам попросился к вам, товарищи командиры. Специально!

Специально он попросился. Как же. Я мысленно усмехнулся. Никуда Митя не просился. Мите приказали. И приказал далеко не Вадис. Потому что человек, у которого в кармане мандат Четвёртого управления, по личной инициативе лишний раз в туалет не сходит.

И тут возникает вопрос. Светлова прислали по мою душу? Совпадения в данном случае исключены. Значит, у него для меня что-то есть. Что-то, ради чего Москва отправила своего человека через пол-Европы в немецкий город, взятый вчера. При этом выехал Митя сильно заранее, до Альтдамма не один день пути.

Вслух я, разумеется, ничего говорить не стал. По крайней мере пока.

Карась опустил взгляд на папиросу, которая уже истлела, скривился и щелчком отправил окурок в лужу.

— Просился он, — передразнил Мишка лейтенанта. — Надо же. Прямо вот сам взял и попросился, а начальство взяло и согласилось. Мы же не контрразведка, а пионерский лагерь. Захотел — приехал, захотел — уехал.

Карась даже не пытался скрывать своего негативного отношения к Светлову. Проблема в том, что Мишка все случившееся в Одессе принял близко к сердцу. Особенно Митин маскарад.

После смерти Борисова и моей крайне неожиданной беседы с лейтенантом я капитану кое-что рассказал. Не всё, конечно. Только то, что мог. И в первую очередь, как моя легенда, выдуманная для того чтобы оправдаться перед ним и Котовым, оказалась правдой.

Смешно, но Мишка дольше всего остального переваривал именно этот факт.

— Соколов, — выдал он примерно через месяц после всех событий, — Ты вот придумал, что работаешь на Судоплатова. И оказался человеком Судоплатова. А если бы придумал, что, к примеру, являешься племянником товарища Берии? Вдруг и это сбылось бы…

Я тогда посмеялся, а Мишка обиделся. Мол, просто возникла такая мысль, и ржать тут не над чем. Не каждый день ему на жизненном пути попадаются переселенцы из будущего.

Первые недели он, конечно, вообще держался странно. Не то чтобы отдалился, работали мы как обычно, спина к спине. Просто в его взгляде появилось что-то новое. Так смотрят не на друга и не на врага, а на вещь, которую до конца не понимаешь и потому не знаешь, чего от неё ждать.

Потом отпустило. Мишка парень практичный. Решил, раз уж рядом ходит человек, которому все известно на восемьдесят лет вперед, надо извлекать из этого пользу.

И тут началось.

Вопросы посыпались как горох из дырявого мешка. Что там у нас в будущем? Летают ли на Луну? А что с преступностью, ловят ли воров? А болезни лечат? А что новенького появилось? Какая техника?

Причем острые приступы любознательности начинались у Карася в самые неподходящие моменты. Например, когда я пытался урвать пару часов для сна или когда мы ползли на пузе по лесу за диверсантами.

Я отвечал. Про самолёты, про космос, про телефоны без проводов, про интернет — хотя объяснить, что такое интернет, человеку, рождённому через три года после революции, оказалось задачей почти непосильной. Мишка слушал жадно, переспрашивал, уточнял детали.

А вот вопросов насчёт будущего, которое ждет Советский Союз, я избегал. Категорически. Потому что сразу за телевизорами и самолётами Карася вполне ожидаемо начало волновать именно это. Кто будет после товарища Сталина? Что станет с партией? А Союз-то наш — устоит?

Первый раз, когда он спросил, я сделал вид, что не расслышал.

Второй раз отшутился.

На третий сказал прямо: Миша, вот об этом не будет разговора. Ни сегодня, ни через год.

Он тогда сильно закусился.

— Ты чего, Соколов, не доверяешь? После всего, что было?

— Доверяю. Именно поэтому и не говорю.

Больше ничего объяснять не стал. Пусть думает что хочет.

Причина моего молчания была на самом деле простая и очень паршивая.

Есть вещи, которые человека ломают. И это не пуля, не пытка, а знание. Если сейчас сяду и расскажу капитану Карасеву, чем всё закончится — про пятьдесят третий, про то, что будет с органами, про Абакумова… Или про девяносто первый, особенно про него… Мишка с этим знанием жить спокойно не сможет, полезет на рожон. Полезет обязательно, потому что человек он деятельный и, как ни странно для его биографии, справедливый. Так и живет по понятиям.

Начнёт что-то исправлять, кому-то что-то доказывать, кого-то предупреждать. И в лучшем случае закончит дуркой. А в худшем — очень быстро получит пулю в затылок.

Плюс, если совсем начистоту, у меня, хоть убейся, перед глазами стоял Борисов, который тоже узнал про будущее. А потом решил — раз там всё так замечательно, надо туда перебраться. То, что ради этого потребуется сдать Родину немцам — фигня вопрос. Сдал без сомнений.

Я не сравниваю. Мишка — не Борисов, за него ручаюсь головой. Просто больше не хочу проверять, как знание про будущее меняет людей.

Так что по итогу Карась получил от меня подробнейшую лекцию про устройство мировой сети интернета, но категорический отказ обсуждать всё, что происходило в стране после сорок пятого года.

Смирился он не сразу. Месяца два ещё пытался подкатывать с разных сторон, заходил издалека, задавал вопросы будто невзначай. Потом понял, что я уперся намертво, и бросил свое бесперспективное дело.

Ну это ладно, с моей персоной мы разобрались. Карась понял, принял и простил. А вот со Светловым совсем другая история.

Я рассказал Карасю о лейтенанте ровно то, что мог. Что он, скорее всего, и не лейтенант вовсе, а человек из Москвы. Что прислали его ко мне для проверки. Что Митя только изображал восторженного идиота, а сам смотрел, слушал и делал выводы.

Мишке хватило и этого.

Потому что для бывшего ростовского марвихера, который всю сознательную жизнь пользовался чуйкой профессионально и на этом умении дожил до сорок пятого, история с комсомольцем выглядела предельно оскорбительной. Мишу Артиста обвели вокруг пальца, словно какого-то фраера. Он гонял Светлова, воспитывал, отвешивал подзатыльники, глумился на ним, — а в реальности фраер ухохатывался у Мишки за спиной.

Карась не любит, когда его держат за дурака и точно этого не прощает.

За одиннадцать месяцев капитан и Светлов ни разу больше не пересекались. Митя исчез из Одессы через два дня после операции, повез мой отчет в Москву. Потом я увидел его спустя месяц, когда он доставил ответ. Но с капитаном они, к обоюдному счастью обоих, не встретились.

И вот лейтенант Светлов снова здесь. Стоит у крыльца, бесит нас своей наивной улыбочкой.

— Ну здравствуй, лейтенант, — сказал Карась доброжелательно. Так доброжелательно, что я Светлову даже посочувствовал.

— Здравия желаю, товарищ капитан, — радостно козырнул комсомолец.

И ведь как играет, зараза. В жизни не догадаешься, кто реально стоит перед тобой.

— Ты, значит, попросился. — Мишка неторопливо спустился с крыльца, встал напротив лейтенанта. Смерил его взглядом с головы до ног. — Скучал, да? По старым товарищам?

— Так точно, скучал! — Митя все еще улыбался, но взгляд его стал настороженным.

Он Карасева хорошо знает. Понимает, капитан чисто из принципа может схватить его сейчас за шиворот, а потом ткнуть мордой в грязь. не в переносном смысле, а очень даже буквально. И главное — никто слова против не скажет. Встретились фронтовые товарищи, балуются. Наверное, очень рады друг друга видеть.

— Понимаю. Как тут не скучать. — Карась чуть склонил голову набок. — Мы ж тебя воспитывали. Уму-разуму учили. Из комендатуры, дебилы, вытаскивали. Жизнью рисковали, потому как боялись, вдруг нашего товарища под трибунал отправят, — Он резко подался вперед и, понизив голос, спросил, — Смешно было? А, лейтенант?

Вот тут комсомолец на секунду опустил глаза. Всего на секунду.

— Товарищ капитан, — начал он. — Я…

— Да ты не тушуйся, Митя — Карась хлопнул Светлова по плечу. От души хлопнул, я аж поморщился. — Мы без претензий. Служба у всех своя. Вот я, например, тоже иногда бываю не тем, за кого себя выдаю.

— Товарищ капитан, может, мы всё-таки… — я понял, что пора вмешаться, но не успел договорить.

Парадная дверь школы хлопнула, на крыльцо выскочил Ласточкин. Быстрый, деловитый, с папкой под мышкой. Майор, получив по шапке от Вадиса, развил такую бурную деятельность, что впору орден Стаханова давать.

— Товарищ капитан! — с ходу выпалил он. — Вас ждут. Разведка дивизии. Командир взвода прибыл, находится у меня в кабинете.

— Уже? — Мишка удивленно приподнял бровь.

— Уже, — сухо подтвердил Ласточкин. — Я, товарищ капитан, приказы выполняю быстро. Работать умеем, что бы там кто не думал.

— Оно и видно, — буркнул Карасев, — Обзавидоваться можно.

Ласточкин дёрнул щекой, однако смолчал. Развернулся и нырнул обратно в комендатуру. Карасев двинулся следом. Дошёл до двери, взялся за ручку, но в последнюю секунду обернулся. Посмотрел на Светлова. Долгим таким взглядом. Потом на меня. Потом снова на Светлова.

— Соколов, — сказал он. — Ты как закончишь, присоединяйся.

Я молча кивнул в ответ.

Мишка дал понять, что появление лейтенанта оценил правильно. Сообразил — тот нарисовался в Альтдамме не просто так.

Стоило капитану удалиться, со Светловым мгновенно начали происходит метаморфозы. Крохотные, почти незаметные, но мне вполне очевидные. Первым делом его улыбка перестала выглядеть дебильно-счастливой. Потом подбородок опустился и принял вполне человеческое положение. Ну и конечно, поменялся взгляд. Стал внимательным, колючим.

Лейтенант посмотрел мне в глаза, потом негромко произнес:

— Ну что, товарищ старший лейтенант. Где нам будет удобно поговорить?