Фрица мы решили отдать Ласточкину, как порядочные опера. Не то чтобы у нас был выбор, просто эта мысль больше не вызывала отторжения ни у меня, ни у Карася.

Логика простая. Во-первых, пленный ушёл в глухую молчанку и больше не скажет ни слова. Ни мне, ни товарищу Гниде, ни архангелу Гавриилу, если тот вдруг спустится с небес поинтересоваться судьбой немецкого оборудования. Пусть майор хоть на голове стоит, хоть танцы с бубнами исполняет — получит ровным счётом ничего. Я бы на это даже посмотрел, если честно. На то, как немец доведёт Ласточкина до белого каления. А что-то мне подсказывает — точно доведёт.

Во-вторых, и это главное — немец нам больше не нужен. У нас есть направление, точка на карте и понимание, какой именно груз искать. Всё, что этот тип мог дать, он уже дал. Причём совершенно бесплатно и абсолютно против своей воли.

Так что пусть Ласточкин забирает пленного. Оформляет, регистрирует, беседует. Нам не жалко.

Развязали немцу ноги, подняли, вывели в коридор. Зотова оставили в кабинете ковыряться в бумагах дальше. Вдруг ещё что-то нароет. Ему упорства и настойчивости не занимать. Чёртов терминатор.

Фриц топал вниз по ступеням с выражением полного принятия ситуации на лице. Он себя уже похоронил. Но перед спуском в подвал вдруг остановился, обернулся и посмотрел мне в глаза. Именно мне, не Карасю. Что-то пленного напрягало в моем равнодушии.

— Вас больше ничего не интересует, господин старший лейтенант? — спросил он.

— Иди уже, — подтолкнул его в спину Карасев. — Нашёл господинов.

Я вообще промолчал. И это обеспокоило фрица ещё больше. Пока спускались по ступенькам, он снова несколько раз оглянулся. Чуть не упал. Думаю, немец понял — мы что-то нарыли и нам реально больше не нужна его информация. Он как-то сразу загрустил. Видимо, уже не так верил в свою скорую смерть.

Подвал под физкультурным залом когда-то был школьной кладовой. Низкие кирпичные своды, бетонный пол, под самым потолком узкие окошки-продухи, забранные решёткой. Ни лампочки, ни отопления. Только керосинка на столе у входа да сквозняк, который тянет откуда-то снизу.

И никаких камер, само собой. Имелось только четыре кладовки с деревянными дверями, на которые повесили замки. В одной сидели наши четверо фрицев из вагона. Три остальные пустовали.

У входа в подвал, за школьным столом сидел дежурный. Сержант с обожжённой щекой, тот самый, что чуть больше часа назад принимал у нас пленных. Судя по всему, он тут и за начкара, и за писаря, и даже частично за коменданта — людей не хватает катастрофически, Ласточкин не соврал.

Увидев нас, отодвинул кружку со свежезаваренным чаем, вскочил на ноги.

— Принимай, — Карась подтолкнул фрица вперёд.

Сержант молча уселся обратно, достал из ящика стола бланк, обмакнул перо в чернильницу.

— Основание? — по-деловому поинтересовался он у капитана.

Мишка протянул дежурному сложенный вдвое лист. Написал его ещё наверху. Рапорт о задержании, коротко, на полстраницы, с подписью и датой.

Дежурный прочёл, кивнул, подколол к своим бумагам.

— Фамилия, звание задержанного?

— Понятия не имею, — честно ответил Карась.

— В смысле? — Сержант оторвался от писанины и поднял голову.

— В прямом. Герр не пожелал представиться. Фиксируй как неустановленные.

— Товарищ капитан. — Дежурный вздохнул тяжело, драматично. — У меня журнал, документация. Мне перед товарищем комендантом отчитываться. Он спросит про «неустановленного», а я чего отвечу?

— Ответишь, что немец нам попался скромный, не хочет о себе рассказывать, — хохотнул Мишка.

Сержант посопел, но записал.

— Обыскать не забудь, — вмешался я. — Швы прощупай, подкладку, пояс. И каблуки посмотри.

Начкар глянул на меня с некоторым сомнением.

— Так ведь обыскивали уже, товарищ старший лейтенант. Когда вы всю их кодлу привели. Я рядом стоял.

— Ещё раз посмотри, — поддержал меня Карась.

Сержант снова вздохнул, но распоряжение выполнил. Затем повёл фрица к свободной кладовке.

Уже у самой «камеры» пленный обернулся ещё раз. Смотрел на меня секунды три. С таким выражением, будто хотел что-то сказать. Но в итоге не сказал, молча переступил порог.

Мы с Мишкой вышли из подвала и двинули наверх. Не успели подняться, как перед нами материализовался Ласточкин. Майор шёл быстро, почти бежал, и физиономия у него была крайне озадаченная.

— Товарищ капитан! — Он остановился на ступеньку выше. Нарочно, чтобы смотреть на Карася сверху вниз. — А я вас как раз ищу.

— Нашли. Вот он я! — радостно сообщил напарник.

— Задержанный где? — Товарищ Гнида сразу попёр в наступление. — Зашёл в кабинет, вас там нет. Только этот ваш… — он поморщился, пожевал губами, — лейтенант придурошный сидит. Я случайно наступил на какую-то кучу бумаги, так он шипеть на меня вздумал!

— Надеюсь, уважительно шипел? — проникновенно спросил Карась. — Если без уважения, не по уставу, так вы скажите, мы его накажем.

— Капитан, хватит юродствовать! — психанул Ласточкин. — Ещё раз спрашиваю, где фриц? В каморке его нет. И вас нигде нет.

— Так вон он, в подвале. — Физиономия у Карасева была такая серьёзная, что сразу становилось понятно — издевается. — Только что сдали. По всей форме, с описью, как вы и распорядились.

Майор прищурился.

— Только что?

— Так точно!

— Товарищ капитан. — Ласточкин выдержал паузу, а потом заговорил медленно, с расстановкой, будто с ребёнком. — Я к вам заходил час назад. Час. За это время можно было трижды сдать вашего немца и трижды забрать обратно. Чем вы занимались?

Мишка сделал ещё более серьёзное лицо, какого я у него отродясь не видел. Даже у начальства в кабинете он таких физиономий не строил.

— Список составляли, товарищ майор, — отчеканил напарник.

Ласточкин моргнул и осторожно спросил:

— Какой список?

— Списочек всего необходимого для комфортного пребывания задержанного. — Карась развёл руками. — Вы же сами беспокоились. Медицинская помощь, питание, условия содержания. Не дай бог, говорите, помрёт задержанный без ухода. Кто отвечать будет? Ну мы и подумали — а чего майору голову ломать. Сами всё пропишем, по пунктам. Чтоб вам работы меньше.

Я стоял рядом и очень старался не заржать. Мишка глумился над майором вдохновенно, с душой, и главное — не подкопаешься. Формально он всего лишь возвращал товарищу Гниде его же собственные слова.

Ласточкин это прекрасно понял, но не оценил. Правая щека у него дёрнулась.

— И где же список? — спросил он елейным голосом.

— А нету, — печально вздохнул Карась.

— То есть как — нету?

— Да фриц, сука, сожрал.

Секунд пять, если не больше, майор молчал и пялился на Мишку. Думаю, мысленно желал ему сдохнуть в мучительных корчах.

— Что сделал? — переспросил он наконец.

— Сожрал, — с искренним огорчением повторил Карасев. — Мы бумажку на пол положили, отвернулись на секунду, а он цап её — и в рот. Прожевал и проглотил. Немцы, они такие, товарищ майор. Видят бумагу — сразу уничтожают. Инстинкт.

Ласточкин снова замолчал. Он на сто процентов был уверен, что Карась издевается, но обвинить его в этом не мог. Потребовать мифический список нельзя — списка нет. Написать в рапорте, что капитан Карасев врал, будто составил список требований фрица, — тоже как-то не очень. Потому как Мишка в свою очередь ответит, что действовал согласно приказу майора Ласточкина. Замкнутый круг.

— Капитан, — процедил наконец товарищ Гнида. — Вы отдаёте себе отчёт, с кем разговариваете?

— Так точно, товарищ майор. С начальником отдела контрразведки дивизии.

— И вы считаете такой тон допустимым?

— Какой тон? — Мишка искренне удивился. — Обычный тон. Докладываю по существу вопроса. Задержанный сдан, оформлен, находится в подвале.

Ласточкин глубоко вдохнул через нос.

Я почти услышал, как у него в голове щёлкают шарики и ролики. Прокручивают всю ситуацию заново, чтобы найти, что можно предъявить Карасеву. По факту выходило — ничего.

— Хорошо, — сказал он. — Продолжим этот разговор позже.

— Как скажете, — согласился капитан. — Только у меня к вам просьба, товарищ майор.

— Слушаю.

— Мне нужна связь с Управлением контрразведки фронта. Прямо сейчас.

Вот тут Ласточкин напрягся по-настоящему.

— Связь?

— Связь. С генерал-лейтенантом Вадисом. — Карась смотрел на майора спокойно, без малейшего вызова. — Проводите нас на узел, пожалуйста. Обеспечение связи с вышестоящим Управлением входит в круг ваших обязанностей.

Секунды три майор соображал, есть ли повод отказать. Повода не было. Лишить связи фронтовую опергруппу — это уже не бюрократия, а статья.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Провожу. Только я буду присутствовать при разговоре.

— Да ради бога, — пожал плечами Мишка.

Ласточкин ждал возражений и явно к ним готовился. Не дождался. Постоял секунду, потом резко развернулся и пошёл по коридору первого этажа в сторону связистов.

Мишка глянул на меня, усмехнулся, подмигнул правым глазом. Я показал ему поднятый вверх большой палец. Потом мы оба рванули вслед за майором.

Узел связи развернули в самом конце коридора. В тесной комнате было так накурено, что лошадь, окажись она здесь, сразу сдохла бы от той самой капли никотина. За стеной ровно гудел движок, на столах стояли два полевых аппарата и коммутатор. У коммутатора сидел сержант-связист с воспалёнными глазами. Вид у него был такой, будто он не спал с самого форсирования.

— Управление контрразведки фронта, — велел Ласточкин. — Генерал-лейтенанта Вадиса. Через дивизию.

Сержант посмотрел на майора, потом на нас, потом снова на майора.

— Товарищ майор, там через три коммутатора идти. Минут пятнадцать, не меньше. Если линию не порвёт.

— Значит, подождём. Работай, — велел товарищ Гнида.

В итоге ждали все двадцать. Сержант крутил ручку, орал в трубку, ругался с промежуточными станциями, выкрикивал позывные. Ласточкин всё это время стоял у стены, сцепив руки за спиной, и смотрел на нас в упор. Не мигая.

А я от нечего делать начал прокручивать в голове то, что мы с Мишкой решили в кабинете.

Расклад был такой. Просить у Вадиса помощь с разведкой ради портовой конторы с бумажками — гиблое дело. Генерал-лейтенант идиотизмом не страдает, за реку людей из-за накладных не пошлёт.

Но совсем другое дело, если мы скажем два заветных слова — сеть Пророка.

Вадис в курсе всей истории. Он знает про Воронова, про Мельникова, про Борисова. Он знает, чем закончилась Одесса. И он единственный на данном отрезке фронта человек, для которого эти два слова — не абстракция, а конкретное дело, за которое с него уже спрашивали в Москве.

Скажем ему «медицинское оборудование» — пойдём на хрен. Скажем «Пророк» — получим всё, что попросим.

Циничненько. Зато сработает.

Тут был ещё один немаловажный момент. То, что меня перевели под начало Вадиса, — не случайность. Но в то же время прямых указаний копать под генерал-лейтенанта я пока не получал. Последний приказ — работайте, товарищ Соколов. Значит, Судоплатов считает, я сам разберусь на месте. В том плане, что если есть какое-то дерьмо, оно мимо меня точно не пройдёт. Мне теперь самому интересно, как Москва связала генерал-лейтенанта с чертежами? Неужели есть причины?

А самое забавное, что сейчас мы, как по заказу, получили возможный сед «Колокола». И вот как себя поведет Вадис?

Осталось дело за малым — правильно подать информацию. Линия обычная, через три коммутатора, и на каждом сидит телефонистка с наушниками. Плюс товарищ Гнида в двух шагах, весь превратился в одно большое ухо. Немцы, опять же. К незащищённой линии они могут подключиться. То есть никаких фамилий, никаких названий и уж тем более никаких подробностей нашего плана звучать не должно.

Придётся Карасю изворачиваться и сообщить нужные сведения Вадису так, чтобы больше никто ни черта не понял. Впрочем, изворачиваться — это как раз то, что Мишка умеет лучше всего.

— Есть связь! — рявкнул наконец сержант. — Дежурный по Управлению.

Карась взял трубку.

— Дежурный, капитан Карасев, третья оперативная. Доложите товарищу первому: требуется срочная связь по вопросу сегодняшнего мероприятия. Так точно, жду.

Мишка прикрыл мембрану ладонью и негромко пояснил:

— Пошёл докладывать.

Ждали ещё минуты три.

Я, честно говоря, немного сомневался в нашей затее чисто технически. Вадис — генерал-лейтенант, начальник Управления фронта. У него совещания, доклады в Москву, вся Померанская операция на плечах. Возьмёт ли он трубку по вызову капитана — вопрос открытый. Будет ли он вообще на месте — тоже неизвестно.

В трубке что-то затрещало, послышался низкий басовитый голос.

Мишка мгновенно вытянулся так, будто генерал стоял перед ним лично.

— Товарищ первый, капитан Карасев. Здравия желаю.

Ласточкин у стены заметно подобрался.

— Так точно, — продолжал капитан. — Всё выполнено. Бабушкины письма находятся у соседей на оформлении… Никак нет, объём большой, разобрали выборочно… Так точно.

Пауза.

— Товарищ первый, разрешите доложить по существу.

Мишка на секунду замолчал, подбирая слова. Начиналось самое сложное.

— Помните, в июне сорок третьего у нас три родственника потерялись. Неожиданно. Двое померли, а третий уехал. — Карась говорил медленно, с расстановкой. — И вещи с собой чужие увёз. Мы потом только у моря его нашли.

В трубке снова громко затрещало, забубнил знакомый бас.

— Так точно. Именно та история, — отчеканил Мишка. — Тут кое-какие вещички из пропавших обнаружились. Установлен пункт, куда наш третий родственник мог передать наследство первого. Пункт находится на противоположной стороне от нас.

Пауза. Потом снова треск и бубнёж.

— Так точно, понимаю. — Мишка вытянулся ещё сильнее. — Прошу разрешения наведаться туда и забрать наследство. Требуется помощь соседей. Тех, что в охоте хорошо разбираются. Трое от них, двое от нас. Время нахождения — до восьми часов. В лесу будем вести себя хорошо, никакого шума.

Тишина. Потом опять бас.

— Никак нет, — настойчиво ответил капитан, — Если ждать официального билета на поезд, уйдёт неделя, все зверье разбежится.

Снова пауза. Мишка слушал. Секунд двадцать слушал, не перебивая, и с каждой секундой лицо у него становилось всё более довольным.

— Есть. Так точно, понял. По исполнении доложу лично.

Капитан вдруг резко повернулся и посмотрел на Ласточкина, а потом рявкнул в трубку:

— Товарищ первый, разрешите уточнить. Вопросы взаимодействия с соседями не укладываются в рамки моей компетенции, а согласование по линии соединения потребует времени. Главный сосед находится здесь, рядом со мной. Разрешите передать ему трубку для получения указаний?

Пауза.

— Есть! — браво гаркнул Мишка, а затем с невинным лицом протянул трубку Ласточкину.— Товарищ майор. Вас.

У Ласточкина сделалось такое лицо, будто ему протянули не трубку, а гадюку. Он взял её двумя пальцами, поднёс к уху.

— Майор Ласточкин, здравия желаю…

Дальше майор молча слушал. Я, конечно, ни слова не разобрал. Зато прекрасно видел, как у товарища Гниды меняется физиономия.

Сначала он попытался что-то вставить.

— Товарищ генерал-лейтенант, разрешите доложить…

Трубка заорала басом так громко, что даже сержант-связист отодвинулся в сторону. На всякий случай.

— Так точно, — грустно согласился Ласточкин.

Пауза.

— Так точно, обеспечу, — снова повторил он.

Пауза подлиннее.

— Товарищ генер…мм…Товарищ первый, но взаимодействие с… — Он осёкся, зыркнул в Мишкину сторону. — С охотниками требует согласования…

Вот тут Вадис орать не стал. Бас, наоборот, зазвучал тише. Но Ласточкин при этом резко побледнел.

— Есть согласовать лично, — ответил майор. — Есть обеспечить. Так точно, доложу по исполнении. Никак нет, возражений не имею. Так точно. Всё понял. Здравия желаю.

Товарищ Гнида медленно опустил трубку на рычаг.

Постоял секунду, глядя в стену, потом развернулся к нам.

— Товарищ капитан. Мне приказано оказать вашей группе всю необходимую помощь. Включая вопросы взаимодействия с разведподразделением дивизии.

— Прекрасно, — кивнул Мишка. — Спасибо, товарищ майор. Когда сможем встретиться с командиром разведки?

— Через полчаса. Я договорюсь.

— Вот и славно.

Майор двинулся к двери. У порога остановился.

— Капитан, — позвал он Карасева.

— Да?

— Если вы там сгинете, — тихо произнёс Ласточкин, — я, конечно, огорчусь. Но не сильно.

— Понимаю вас, товарищ майор, — совершенно искренне ответил Мишка. — Я бы на вашем месте тоже не сильно огорчился.

Ласточкин развернулся и покинул узел связи. Мы двинулись следом.

Вышли из школы, остановились на крыльце.

Двор жил обычной суетой. У ограды по-прежнему сидели немцы на узлах, только теперь их стало вдвое меньше — видимо, часть куда-то увели. Двое бойцов таскали в комендатуру ящики. Где-то за углом одинокая полуторка надрывно буксовала в раскисшей глине.

Мишка достал папиросу, прикурил, глубоко затянулся.

— Ну что, старлей. Полчаса у нас есть. Знаешь, чего больше всего боюсь? — Он выпустил дым в серое небо. — Не немцев. А того, что нам сейчас достанется какой-нибудь разведчик, который будет ровно как Ласточкин, только с ножом за голенищем.

— Не достанется.

— С чего вдруг такая уверенность?

— Фронтовые разведчики, Миша, люди простые. Они из-за спины не бьют. Если что не так, сразу посылают

Карась хмыкнул.

— Твоими бы устами, старлей…

Полуторка за углом наконец выбралась из глины, взревела мотором и вкатилась во двор. Пятнистая, грязная по самые борта, с забрызганным лобовым стеклом. Судя по виду, ехала она издалека.

Машина развернулась, встала метрах в десяти от крыльца. Хлопнула дверца кабины. Водитель выбрался наружу, потянулся, поскрёб небритую щеку.

А потом откинулся брезент кузова и через борт, не дожидаясь, пока опустят задок, перемахнула мужская фигура. Приземлилась в грязь обеими сапогами, покачнулась, выпрямилась. Одёрнула шинель. Поправила фуражку.

Я как раз собрался что-то сказать Мишке, но в один момент забыл, что именно. Так и застыл с открытым ртом. Карась медленно вынул изо рта папиросу и смачно выматерился.

Возле полуторки стоял Митя Светлов собственной персоной. Лейтенант, который не лейтенант. Комсомолец с чистым взглядом, который совсем не комсомолец.

Он увидел нас сразу и его физиономия расплылась счастливой улыбкой.

— Товарищи командиры! — радостно заорал Светлов, — А я к вам!