Марша

— О! Интересно. А он тоже лежит головой на восток? — Мой взгляд скользил по стенами и углам в поисках иероглифов.

— Марша, откуда я знаю?! Как упал, так и лежит. Там нет никаких следов волочения, тело не перемещали!

— Это когда он стал телом, его не перемещали. А до этого он прекрасно перемещался сам!

— Ну конечно: он спросил у убийцы, как ему лечь, лег, и после этого позволил себя убить!

— Морелли, ты так реагируешь, будто я задаю вопросы о твоей невинности?

— Знаешь, я уже давно не девственник!

— Вот именно. Будем вычислять по теням, — упрямо буркнула я, пытаясь прикинуть, откуда светило солнце, с учетом времени, когда был сделан снимок.

— Героиня!

— Кто-то же должен?

— Отойди! — Зак отогнал меня от моего же компьютера и снова стал листать файлы. — Вот, тут проще сообразить.

Он открыл на мониторе карту-схему Заозерья, элитного квартала на северо-востоке Эверджейла. Карта была сориентирована по сторонам света. Один из домов был обведен — очевидно, это был особняк МакФерсона. Морелли увеличил изображение и ткнул в угол дома:

— Вот здесь его нашли.

Я отправила на печать фото помещения, где произошло убийство, чтобы сориентировать её по карте.

— Зак, ну ты же сам видишь, да? Он же тоже лежит на восток!

— Но никаких твоих египетских каракуль нет!

— Во-первых, это не точно. Мы уже убедились, что убийца их мастерски маскирует. А во-вторых, картина вообще отличается. Осмелюсь спросить: ему же ничего не отрезали?

Морелли помотал головой.

— Вот! Видишь? Это — другой ритуал!

Зак закатил глаза, и у меня появилось огромное желание стукнуть его по голове тяжелым тупым предметом.

— Но они связаны. Ты сам сказал, что там был песок. Где?

Я сунула ему в руки лист с распечатанной фотографией. Он нехотя показал на пол возле сейфа слева от тела.

— Север! — торжествующе констатировала я. — А вода и огонь были?

— Не помню. Нужно посмотреть протокол.

Морелли снова полез в папку с файлами с дисковода.

— Почему ты сразу не сказал, что привез диски?

То, что Зак скрыл это от меня, было… обидно. Я же рассказала ему о браслете. И о том, что было в участке тоже. А он промолчал. И если бы ему не был нужен мой компьютер, возможно, я вообще о них не узнала.

— Потому что не знал, как рассказать.

— Языком! Берешь и говоришь.

— Для этого нужно, чтобы собеседника были уши. Которыми он берет… — Морелли пролистывал список, — …и слушает.

Перед глазами проступила красная пелена.

— О, пульверизатор для растений! — выдернул меня из пучины ярости Зак. — Не знаю, насколько ты это то, что ты ищешь, но да, вода была.

— А где?

— Сейчас соображу. Вот здесь стоит тумбочка, её не видно на этой фотографии. И да, это запад.

— А я что говорила?! А огонь?

— А огонь не говорил, — огрызнулся Морелли, продолжив споро листать список предметов в комнате. — Свеча.

— Свечка подходит, — кивнула я. — Если она была зажжена. Ну то есть не совершенно новая.

— Вот этого я сказать не могу. У меня же здесь не все фотографии. Но могу сориентировать, где она располагалась.

Местоположения оказалось достаточно. Вряд ли убийца не зажег бы свечу, которую поставил к югу от жертвы.

— Видишь, система выстраивается! — снова ткнула я Зака в очевидное.

— Вижу, не слепой! Система, может, и есть. Нет смысла!

— Смысл тоже есть, Зак. Я действительно не знаю, чего хотел добиться убийца этими ритуалами, но они точно связаны с браслетами.

— На чем основана сия гениальная догадка? — Морелли отъехал от моего стола на моем кресле и вызывающе смотрел на меня, сложив руки на груди.

— Это стало очевидно в Заброшках. На юге мы нашли пять символов, помнишь?

— На память не жалуюсь!

— Естественно, не жалуешься! Как можно жаловаться на то, что чего у тебя нет? — рыкнула я. — Может, ты даже помнишь легенду, о которой я тебе вчера рассказывала? Официальная версия легенды утверждает, что Амон наделил своих слуг чертами животных. А я вчера предположила, что речь идет о сверхъестественных существах. Так вот: так считаю не я одна. Убийца считает точно так же. Потому что на южной стене мы нашли иероглифы, их обозначающие.

— Ладно. Бенну я видел. Скарабея тоже. Шакал был. Кто еще?

Ну конечно, фотографическая память у человека!

— Еще кобра в корзине — Урей. Корзинка под коброй обозначает власть.

— А сфинкс? — На это у него памяти хватило. — Почему там не был нарисован сфинкс?

— Потому что на самом деле для Египта сфинкс не самая распространенная фигура, как ни странно. — Я развела руками. — И обозначали его просто “корзинкой” — символом власти.

— То есть на первом месте преступления были нарисованы символы всех пяти, а на остальных — нет?

— Может, и на остальных тоже “да”. Я же не знаю, насколько тщательно вы осмотрели место преступления.

— Нормально мы осмотрели! Как нормальные люди, далекие от всех этих ваших Амонов, Исид, Сфинксов и прочей тому подобной ерунды.

Ерунда?! Да что б ты понимал!

— Недалекие, — на автомате поправила я. — Люди. И я практически уверена, что вы пропустили кучу крайне важных деталей.

— Благодарю вас, мисс Сандерс, за помощь в расследовании, дальше я уже сам. Как-нибудь! — Обозленный Зак попытался выдернуть из моих рук распечатку фотографии, но я держала крепко. Он дернул снова — резче, сильней. В моих руках остался один из уголков, а в его — вспыхнувший лист.

— Какого черта, Зак?! Какого черта ты устраиваешь поджоги в моем доме?!

— Я не устраивал! — Морелли голыми руками смял пылающий лист. Огонь потух, остался лишь дымок. — Он сам!

— Ну конечно! Лист взял и сам зажегся!

— Да! Он взял и зажегся сам!

— Да ты у нас из людей Икс, я посмотрю!

— Хоть засмотрись! — он развернулся и пошел к двери.

— Ты же не думаешь, что я поверю в эту чушь?!

— Да я вообще думать не умею, если тебя послушать. Однако ты же веришь, что кто-то на полном серьезе приносит жертвы в день рождения Амона?

— Но из этого же не следует, что я верю в самого Амона!

— Я тоже не верю в Амона и весь этот дурацкий египетский серпентарий. Но это не мешает мне разводить огонь невооруженными руками!

Зак строевым топотом дошел до двери из кабинета и вышел, хлопнув дверь.

Да пусть валит!

Его никто не держит!

…Средней горячести вода падала на на голову сомнительной упругости струями. Хотелось тропического душа, чтобы туго хлестал по коже потоком кипятка, но в доме с вековой историей и трубы были такого же возраста. Водопровод требовал замены, и сумма, которая для этого необходима, мне сейчас не по карману, — контроль влажности в библиотеке важнее.

Следующей по значимости задачей было обновление отопительной системы, потому что та, что имелась в доме сейчас, отличалась чудовищной прожорливостью и в холодное время порождала счета длинной в мили. Я надеялась, что к следующему лету удастся отложить сумму, которой хватило бы на первый этап: замену котла на более современный и экономичный, но теперь, когда мое положение в музее висело на волоске, скорее всего от этих планов я буду вынуждена отказаться.

Остается уповать на то, что мне не придется сбегать из музея, поджав хвост... На то, что мы с Заком сумеем размотать это дело…

Мысли, которые я пыталась занять самыми разными темами, описали круг и уткнулись в то, от чего я так старательно бежала: в Морелли.

Ненавижу плакать и почти не умею, но сейчас я об этом почти жалела.

На душе было так паршиво, словно… словно я опять в школе, понимаю, что снова сделала что-то не так, но не понимаю, что, а у сверстников те самые специальные лица “ну это же Сандерс, что вы хотите”.

Будто они сами совсем ни при чем.

Они белые и пушистые.

И ничего не поджигали, и не врали мне потом об этом с честными глазами!

И, черт побери, попробуй я теперь заговорить с Заком о том, что ему нужна помощь, нужен врач, — это будет выглядеть, как банальное подлое сведение счетов!

А дело не в счетах! В конце концов, я имею право засыпать, будучи уверенной, что не проснусь посреди пожара! И Заку самому будет лучше: чем раньше начать бороться с посттравматическим расстройством, тем больше шансов его победить.

Но нет, теперь любые мои слова Морелли просто упрямо отметет: очередная брошенная баба мстит бывшему!

Злость хлестнула, словно плетью, как надсмотрщик раба через всю спину: что?! Что я не так сделала? Недостаточно прогнулась? Недостаточно заглядывала в рот? Не притворялась, что глупей, чем есть? Да какого черта вообще?!

Нет, я не выгоню человека, оказавшегося в беде, но… пошел он, этот Зак Морелли!

Злость помогла — жить, дышать стало легче.

Злость вытеснила вглубь ссору с Морелли и мысли о том, что я опять оказалась не такой и всё испортила.

Я вновь могла нормально думать, нормально функционировать. Работать.

…в конце концов, я ведь давно поняла, что отношения и серьезные связи — не для меня. И хватит об этом.

Есть вопросы поинтереснее, чем мои половые трудности, и самый интересный лидирует с большим отрывом: откуда убийца взял ритуал?

«Откуда, откуда, откуда?» — гудело в голове рефреном, пока я наносила маску.

“Откуда-откуда-откуда?» — звенело, словно кто-то тряс тамбурин, пока я сушила феном волосы.

Откуда-откуда… А я откуда все эти символы взяла?

С браслетов.

Вот завтра их расшифровкой и займусь.

Давно следовало за это взяться.

…и не угнетать ранимое мужское эго Морелли своим вмешательством в его работу — стоп, я не буду об этом думать!

Залезая под одеяло в своей комнате, я даже нашла причину порадоваться, что делаю это в одиночестве: можно не переживать, как он воспримет композицию из теплой флисовой пижамы и шелкового тюрбана для волос. Без него мои свежевымытые кудри к утру спутаются так, что я полысею наполовину, пока их прочешу. Можно не смущаться и не стараться выглядеть лучше, чем я выгляжу.

Залезая под это самое одеяло, я была уверена, что до утра не засну, но провалилась в сон, не досчитав и до второй сотни Тутмосов, прыгающих через заборчики под надзирательством Хатшепсут.

…пустыня дышит пылью, я недовольно морщу нос и ворчу, но бабушка хохочет: “Не говори “пыль!”, подожди, пока задует хамсин!”. Мне нравится слово “хамсин”, оно такое красивое, но интуитивно я догадываюсь, что не стоит ждать хорошего, когда он задует, — и всё равно с неистовым детским интересом хочу, чтобы задул!

Это мои первые настоящие раскопки. То есть меня брали на раскопки и раньше, но те, что были раньше, не считаются. Те были дома, в Америке, а сейчас мне целых восемь лет, и меня взяли на настоящие раскопки в настоящий Египет, пусть и ненадолго. Но я все равно счастлива и стараюсь смотреть по сторонам побольше и побольше впитывать. Только жалко, что меня совсем не отпускают гулять одну, зато водят смотреть всё самое-самое интересное!

Каменные ступени ведут вниз, и стены прохода тоже обложены камнем, — он светлый и странный, будто губка у нас на кухне.

— Это известняк, — дедушка бережно гладит ладонью пористую стену лаза. — Именно его чаще всего использовали при строительстве пирамид.

Бабуля кивает, смотрит на деда с улыбкой. Она всегда смотрит на деда с улыбкой…

А я смотрю на стены, на дедушкину узловатую ладонь, что бережно гладит их… И повторяю за ним. Прохладно, шершаво, пыльно, и к коже прилипли песчинки и мелкие камни.

Бабушка, отступив, поднимает к глазам фотоаппарат — тяжелый экспедиционный фотоаппарат, который она не спускает с шеи — и делает кадр. Но стоит мне оторвать ладонь от стены, она перехватывает мою руку и крепко сжимает ее своей. Я улыбаюсь бабуле: я помню, ба! А она улыбается мне. Мы втроем идем вниз.

…внизу намного интересней, чем вверху, и гораздо прохладней! Я вдыхаю и выдыхаю полной грудью: хорошо. Глазею по сторонам, распираемая восторгом. Здесь так здорово!

Стены, покрытые картинками, заливает электрический свет — это прожектора, они работают от генератора. А генератор я вчера сама выключала, мне разрешил начальник охраны!

— Смотри, милая, — дедушка за ручку ведет меня к самой освещенной стене, возле которой стоят другие люди. — Это вход в усыпальницу жреца времен Тутмоса Третьего!

У жреца, должно быть, огромная спальня: двери высокие-высокие! Страшно красивые — на них больше всего картинок, больше, чем на остальных стенах.

Я смотрю. Я не просто глазею — впитываю. Дедушка так и сказал, когда привез меня на мои первые настоящие раскопки: “Впитывай, милая!”.

На дверях птичка, жук, скобка, скобка, змейка…

— Это иероглифы! — хвастаюсь я бабушке, которая так и держит меня за руку.

Видишь, ба? Я честно-честно впитываю!

Я так радуюсь, что дедушка с бабушкой могут мной гордиться, когда стоящий у стены человек, услышав мой звонкий голос, оборачивается.

Я знаю, знаю! Это не человек, это мистер Алистер Коулмен, и он часто бывает у бабули с дедулей в гостях!

— Здравствуйте, мистер Коулмен! — Мистер Коулмен нравился мне и дома, а здесь, на раскопках, он меня совершенно очаровал: его все слушаются! Все, даже студенты — а ведь они уже взрослые!

— Какого черта? Что она здесь делает? Профессор, Дебора!

— Что-то не так, Алистер? — интересуется дед.

Мистер Коулмен осекается, поджимает губы. Переводит взгляд на меня (у мистера Коулмена синие-пресиние глаза, в подземелье гробницы этого не видно, а я все равно помню и знаю!). Поэтому ужасно неприятно и обидно, когда мистер Коулмен говорит, глядя прямо на меня:

— Здесь не место маленьким детям!

— Отчего же? — Теперь удивляется бабушка.

Но я почему-то знаю, что она не не удивляется, она пре-ду-преж-дает!

Мистер Коулмен это тоже, кажется, знает. У него как будто зубы заболели, сразу все.

— Почему именно здесь ей не место, если принципиальное согласие на присутствие ребенка на раскопках ты дал и, помнится, с энтузиазмом?

— Дети — рассадник хаоса. Постарайтесь держать её как можно дальше от ценных объектов. — Мистер Коулмен снова кривится, и мне обидно!

Дедушка смотрит на мистера Коулмена со сталью во взгляде. Я очень хочу заступиться за него, попросить дедушку не сердиться и сказать мистеру Коулмену, что я больше не буду, но не успеваю — из-за бабушкиного плеча появляется тень. Это мистер Мерфи, он командует охраной дедушкиных раскопок, и мне можно куда-то ходить только с ним или с мистером Коулменом. Ну и с дедушкой и бабушкой, конечно!

Он гудит:

— Не надо при девочке. Мисс Сандерс? Не соблаговолите ли составить мне компанию?

Мы уходим наверх — хотя я еще не всё посмотрела, успела увидеть только одну стену (птичка, жук, скобка, скобка, змейка, мисочка, флажок, собачка), но спорить с мистером Мерфи мне не приходит в голову — я же обещала!

Голос дедушки доносится из-за жестко, но невнятно.

А голос бабушки я разбираю хорошо:

— Ты сам согласился, Ал, — так что не смей теперь шпынять ребенка! Она-то свои обещания выполняет: уходит из лагеря только со своими, без разрешения ничего не трогает, не шумит, не лезет под руку. Ты поставил условия — мы согласились и их соблюдаем

Я киваю — да! Я же клятву дала!

…в самом начале раскопок бабушка с дедушкой взяли с меня страшную клятву, что я буду ходить только с бабушкой, или с дедушкой, или с мистером Коулменом, или с мистером Мерфи. И маме дома, и потом в аэропорту я тоже в что-то такое обещала, но бабушка с дедушкой умеют брать клятвы правильно, и эти слова, прекрасные и намертво запавшие в память, я иногда повторяю сама с собой: и если я нарушу эту клятву, пусть Амат сожрет мое черное сердце…

…пусть Ам-Хех утопит меня в Огненном озере, — с чувством глубокого недовольства на облезлом, но мужественном лице повторяет за мной Зак Морелли на моей кухне. — Пусть змей Хаоса Апоп разорвет меня на части, дюжину скорпионов мне в печень, если я еще когда-нибудь неправильно пойму Маршу Сандерс!

…и я так зла на него, так невыносимо зла — как он посмел обмануть мои ожидания? Как ему в голову пришло подумать, что я бы стала намеренно кого-то унижать хоть его, хоть кого угодно другого! Это неправда, неправильно, он не должен такой меня считать!

…я трусь об него кошкой, изнемогая от желания, сходя с ума от того, какой он — весь, целиком, полностью, от того, как он пахнет, смотрит, хмурится, как ощущается под моими ладонями, как задыхается подо мной…

…и просыпаюсь. Одна в пустой холодной постели…