У бывшей примы Мариинского театра квартира оказалась похожа на обитую бархатом шкатулку. Здесь тоже сохранились высокие потолки, лепные карнизы и гипсовые розетки под люстры. Центром прихожей являлось тяжелое зеркало в резной раме с потертостями времени, отражающее стоящего перед ним человека в полный рост, перед ним помещался узкий консольный столик, а на нем хрустальная ваза с сухими веточками лаванды. Свет здесь использовался приглушенный, теплый, содержащий изрядную долю театральной тайны.

За тяжелой двустворчатой дверью цвета бронзы виднелась центральная комната — с большим окном, задрапированным двойными шторами: тонким тюлем и тяжелым бархатом с кистями. Световой день еще не кончился, поэтому с улицы пробивалось солнце, рисуя на полу бархатные же тени.

Маша разглядела винтажную мебель с плавными линиями и позолотой: диван с высокой спинкой, пару кресел с пуговицами на спинке и небольшой столик с мраморной вставкой. Кажется, такие еще называли ломберными.

Балерина подошла, щелкнула выключателем, чтобы Маша смогла получше разглядеть фотографии на стенах. Заключенные в узкие серебряные рамки, они содержали сцены из «Лебединого озера», «Жизели», «Спящей красавицы». С Алтынгуль Мураталиевой в главной роли, разумеется. Тут же был портрет еще совсем молодой балерины в пачке, снятый за кулисами, и афиши спектаклей, пожелтевшие от времени, но аккуратно застекленные.

На консоли у окна Маша заметила фарфоровую статуэтку танцовщицы. Фарфор был мейсенский и произведен не позднее первой половины восемнадцатого века. Рядом лежали стопка нотных альбомов и томик мемуаров Ольги Спесивцевой. В углу гостиной стоял старинный пюпитр с раскрытой партитурой «Шопенианы», карандашом с остатками грифеля и лупой.

В воздухе висел запах воска, старой бумаги, а также духов, тоже старинных, винтажных, пудровых, с нотками ириса и ванили. Этот аромат, надо признать, очень шел Алтынгуль Мураталиевой, окутывая ее, словно легкое облачко.

— Проходи, посмотри всю квартиру. Тебе, вижу, интересно, — предложила балерина.

Маша, внезапно оробев, не стала ожидать повторного приглашения.

Смежная с гостиной комната, полутемная и оттого особенно интимная, оказалась чем-то средним между кабинетом и будуаром. Здесь стоял тяжелый письменный стол из темного дерева с инкрустацией, а над ним висело еще одно зеркало в необычной раме с подсвечниками с вкрученными в них электрическими, но стилизованными под свечи лампами. На столе — ручка, почему-то перьевая, чернильница с откинутой крышкой, блокнот в переплете из натуральной кожи, скорее всего телячьей.

Еще на столе стояла фотография в витой серебряной рамке. На ней был изображен высокий, красивый, довольно возрастной мужчина с дирижерской палочкой в руке.

— Это мой муж, — пояснила Алтынгуль, увидев, что гостья смотрит на фотографию. — Он был старше меня на сорок лет, так что прожили мы с ним совсем недолго. Но я его очень любила. И больше так и не вышла замуж, хотя поклонники у меня были всегда.

Она слабо улыбнулась, видимо, вспоминая прошлое.

В углу у окна стоял шкаф, за стеклянными дверцами которого находились балетные туфли разных лет, аккуратно уложенные в коробки, а рядом зашитые в муслин пачки. На свободной стене был привинчен настоящий балетный станок.

— Да-да, я до сих пор подхожу к нему каждое утро, чтобы сделать несколько плавных движений и разогреть спину и плечи. Привычка — вторая натура, она въедается в плоть и кровь, и отказаться от нее невозможно, а может, и не надо.

В спальне царил полумрак: свет смягчал абажур из кремового шелка. Основную часть комнаты занимала кровать с высоким резным изголовьем, покрытая пледом с ручной вышивкой. У окна стояло кресло-качалка и маленький столик с забытой на нем чайной чашкой. В последней, четвертой комнате балерина оборудовала просторную гардеробную.

Она собрала здесь платья эпохи ее выступлений: атласные, украшенные кружевом и бисером, а также шляпы, перчатки и коробки с украшениями. Отдельно на вешалках помещалась современная одежда, качественная и дорогая: кардиганы и свитера из кашемира, юбки-плиссе, лодочки на низком каблуке.

Квартира не выглядела музеем, скорее живым воспоминанием. Каждая вещь здесь находилась на месте, имела свою историю. Здесь, замедляя время, продолжался бесконечный танец, пусть не на сцене, а в памяти — легкими движениями пальцев по клавишам, взглядом, останавливающимся на старой пожелтевшей афише.

— Ну, что, нравится? — Алтынгуль за спиной Маши появилась так незаметно, что та вздрогнула от неожиданности.

— Я не слышала, как вы подошли.

— У меня с детства такая привычка, ходить тихо. Я выросла в большой семье, у нас дедушка сильно болел, и его нельзя было тревожить, когда он спит. Пока мы были маленькие, мама нам плакать не давала, сразу титьку в рот, чтобы не разбудили деда. А когда подросли, бегать в доме было нельзя, разговаривать громко нельзя, вот я и привыкла перемещаться беззвучно. Меня даже в Вагановском училище в шутку называли «тихие пуанты». И хотя я давно живу одна, привычка осталась. Если ты все посмотрела, пойдем все-таки в кухню.

Это помещение в квартире балерины оказалось не-ожиданно современным, хотя и в нем были грамотно расставлены ностальгические акценты: мраморная столешница, медный чайник на плите, гравюра с изображением Мариинского театра на стене. Мураталиева щелкнула кнопкой небольшой, похожей на космический аппарат кофе-машины.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда садись и рассказывай.

— Алтынгуль, — нет, не поворачивался у нее язык назвать балерину Гулей, — скажите, вы знаете, где живет мой отец?

Маша не сумела понять, изумил Мураталиеву ее вопрос или она ждала, что рано или поздно она его задаст.

— Почему ты решила, что я должна это знать? — уточнила та после недолгого молчания.

— В тот вечер, когда Алина устраивала прием в честь моего приезда, вы сказали, что были моему отцу другом. После того как с ним произошло то несчастье, у него не осталось никого, кроме вас. Жена с ним развелась, мать отвернулась. Он же должен был поддерживать с кем-то отношения. И я думаю, что этим человеком были вы.

— Может быть, я тоже его бросила?

— Не думаю. Я плохо вас знаю, но мне показалось, что вы — не такой человек. И к тому же Алина обронила фразу: «Мне сказали, что мой сын живет в Вологодской области». Кто ей мог сказать об этом, кроме вас?

Балерина опять помолчала.

— Что ж, отвечая на твой вопрос, скажу, что я действительно знаю, где живет твой отец, — сказала она наконец.

— Вы дадите мне его адрес? Я хочу съездить к нему.

— Нет, не дам.

— Почему? — опешила Маша.

— Потому что он меня об этом не просил. Я сначала должна спросить у Володи разрешения. А хочет ли он вообще после стольких лет увидеть тебя? Когда-то самым большим испытанием для него стала именно разлука с тобой. Он очень вас любил, и тебя, и твою маму. Когда она захотела развестись, он принял ее решение. Когда снова стала замужней женщиной — ее выбор. Он согласился не тревожить тебя, когда вышел на свободу. Поверь, Машенька, для него все это было мучительно, но он давно успокоился и живет дальше. Как может, так и живет. И мне бы меньше всего хотелось срывать присохшую к его ранам повязку.

Маша поняла, что балерина будет стоять на своем и сдвинуть ее с позиции, которую та заняла, не удастся.

— Алтынгуль, — спросила она, в душе признав свое поражение и прикидывая, как поступит дальше, — вам мой отец сказал, почему он убил Антона?

— Нет, — покачала головой Мураталиева. — Точнее, мне, как и всем, он сказал, что этого не делал. Ты же в курсе, что он не признал своей вины.

— И вы в это верите?

Казалось, балерину удивил ее вопрос.

— Разумеется, — сказала она. — Девочка моя, ты была слишком мала, когда все это случилось, поэтому в твоих детских воспоминаниях о Володе нет главного. Ты совершенно не знаешь, каким человеком он был.

Маша закрыла глаза, вызывая в памяти папин образ. Он был светлым и радостным. Вот папа приходит с работы, а маленькая дочка бежит к нему навстречу, и он поднимает ее и подбрасывает вверх, почти к потолку, и она захлебывается от смеха и ничуть не боится, потому что совершенно точно уверена, что папа никогда-никогда ее не уронит.

— И каким же? — спросила она сдавленным от воспоминаний голосом.

— Чудесным. Мягким, добрым, интеллигентным, порядочным. Он ни при каких обстоятельствах не смог бы убить человека, даже случайно. Что уж говорить о преду-мышленном убийстве, для которого необходимо, выходя на лестницу, прихватить с собой подсвечник…

— Из прихожей, — задумчиво договорила Маша.

— Бог мой, да не стоял в прихожей никакой подсвечник! — всплеснула руками балерина. — Я говорила об этом следователю, но он меня не услышал. Раньше он действительно там находился, а потом, перед Новым годом, на его место Алина поставила чудесную небольшую елочку. Точнее, напольную вазу с еловыми ветками. Они так волшебно пахли. Для этого подсвечник убрали. Уж я не знаю, куда. Но Володя никак не мог его прихватить, выскакивая вслед за Антоном на лестницу.

— Но почему следователь не обратил на это внимания? — не поняла Маша. — Ведь он мог спросить у Алины, она бы подтвердила.

— Он и спросил, — кивнула Мураталиева. — Но Алина смогла лишь подтвердить, что действительно переносила подсвечник, чтобы освободить место под вазу с ветками. Но до старого Нового года ветки не достояли, начали осыпаться. Иголки разносились по всей квартире, и твоя бабушка распорядилась вынести их на помойку. Вазу убрали, а вот вернули подсвечник обратно или нет, она не помнила.

— Так, может быть, действительно вернули, — предположила Маша.

— Да нет же, в тот вечер, когда я пришла на торжество, я обратила внимание, что веток уже нет, и точно видела пустое место. Но даже без загадки с подсвечником я точно знаю, что Володя никого не убивал. Просто не мог.

— Алтынгуль, но если папа этого не делал, значит, он отсидел в тюрьме вместо настоящего преступника! — воскликнула Маша. — И самое ужасное, что это был…

Она замолчала, не в силах справиться с эмоциями.

— Это был кто-то из своих, — закончила за нее Алтынгуль. — Вот уже тридцать лет, как я постоянно об этом думаю. Вот просто каждый раз, как прихожу к твоей бабушке на званые вечера, я всматриваюсь в лица этих людей и напряженно размышляю, кто из них мог убить Антона и хладнокровно подставить Володю.

— И к каким выводам вы пришли?

— Я не знаю, — горько вздохнула балерина. — А вот Володя, похоже, догадался. Только не говорит. Даже мне не говорит.

Из этой фразы следовал вывод, что ее отец и Алтынгуль Мураталиева продолжают общаться.

— Пожалуйста, дайте мне его адрес, — снова повторила Маша, и опять получила отказ.

— Не дам, — покачала головой балерина. — Пока Володя не разрешит, не дам. И не проси, девочка.

Домой Маша вернулась ни с чем. Однако после недолгих раздумий решила не унывать. Ее бабушка общается со своим сыном. Алина сама сказала, что он раз в год справляется о том, жива ли она. Как папа выходит на связь? По телефону? Тогда нужно просто дождаться очередного звонка. Пусть даже ждать придется долго, до дня рождения Стрельниковой, — кстати, неплохо бы выяснить, когда он. К своему стыду, Маша не знала дату рождения собственной бабушки. Хотя к стыду ли?

А вдруг он хотя бы раз вместо звонка присылал письмо? Скорее всего, Алина его хранит. И пусть даже на конверте нет обратного адреса, в самом письме могут быть какие-то детали, по которым можно хотя бы приблизительно выяснить, на каком лесозаготовительном предприятии в Вологодской области трудится Владимир Стрельников. Значит, письмо нужно найти.

За то недолгое время, что Маша провела в Питере, она успела заметить бабушкину скрупулезность. Та все и всегда хранила на специально отведенных для этого местах. Если письмо существует, то оно точно хранится в кабинете. Маша вспомнила, как в детстве ей запрещали переступать порог этой комнаты, когда-то служившей кабинетом адвокату Павлу Стрельникову, а теперь перешедшей в единоличное бабушкино владение.

Осмотреть, да что там, нужно называть вещи своими именами и не врать хотя бы самой себе, обыскать кабинет можно, только дождавшись, пока Алина Стрельникова уйдет из дома. Выходит она нечасто, а через десять дней Маше нужно на работу. Отказаться от столь удачного предложения она не может, запаса денег надолго не хватит, а другой работы могут и не предложить.

Решено: если за оставшееся время она сможет найти письмо с адресом и съездить к отцу, то так тому и быть, а если нет, значит, придется ждать, пока он сам позвонит. Или надеяться, что Алтынгуль у него действительно спросит и он разрешит дать дочке свой адрес.

Маше решительно везло. Домоседка Алина Стрельникова собралась выйти из дома этим же вечером. Об этом она объявила внучке сразу после того, как та вернулась от балерины Мураталиевой. Бабушка была не одна. Услышав звук щелкнувшего звонка, она вышла из гостиной в прихожую, и за ее спиной маячил Викентий Аполлинарьевич Гуров.

— Мария, как хорошо, что ты вернулась. Мы с Викешей уходим в театр. Он пригласил меня на «Турандот». В Мариинке сегодня в титульной партии дебютирует прекрасная певица. Я сказала, что хочу послушать, а Викеша, как всегда, охотно исполнил мой маленький каприз.

— Отлично, — просияла Маша, довольная, что все так удачно складывается.

Спектакль идет больше двух часов, а еще нужно заложить время на дорогу. И Галина Ивановна уже закончила свои дела и ушла. Значит, у Маши будет не менее трех часов, чтобы осмотреть кабинет и попытаться найти хоть что-то, указывающее на папино местонахождение.

— Я надеюсь, ты не будешь скучать? — спросила Алина. — Может быть, ты пойдешь с нами? Возможно, входной билет можно будет купить в кассе перед самым началом. Ты же никогда не была в Мариинке. Недопустимый пробел в твоем культурном образовании.

Можно подумать, что это Маша виновата в том, что тридцать лет родная бабушка не вспоминала о ее существовании.

— Нет-нет, — поспешно отказалась она. — Театр, да еще Мариинский, это для меня целое событие. Мне для него нужно настраиваться и готовиться заранее. Так что я схожу позже. А вы идите и ни о чем не беспокойтесь.

— Тогда я пойду собираться. А вы с Викешей развлекайте друг друга разговорами. И да, Мария, будь добра, напои гостя чаем.

Алина царственной походкой скрылась в недрах своей спальни, а Маша с Гуровым прошли в кухню, где уже исходил паром чайник.

— Будете чай? — уточнила Маша у бабушкиного друга.

Тот кивнул.

— Да, если можно, завари английский, с васильком. Это мой любимый.

Маша заварила чай, расставила на столе фарфоровые чашки и вазочки с печеньем.

— Да, если позволите, Машенька, то моя чашка вот эта. — Он протянул руку и переставил поближе к себе кружку с характерным цветочным рисунком по позолоте.

— Гарднер? — спросила Маша.

Викентий Аполлинарьевич вздрогнул.

— А вы разбираетесь в антиквариате?

— Нет, крайне поверхностно. Неплохо я просвещена только в части фарфора. Увлекалась несколько лет назад. В частности, знаю, что фарфор Гарднера начали производить в 1766 году в селе Вербилки, расположенном в Московской области. Основателем завода стал шотландский купец Франц Яковлевич Гарднер. К началу XX века завод полностью прекратил выпуск фаянсовых изделий и переориентировался на производство высочайшего качества фарфора, который совершенно не уступал зарубежным аналогам. Форм и техник росписи у них было множество, но вот эта — цветочные композиции и позолота — одна из них.

Лицо Гурова расслабилось.

— Приятно видеть среди вашего поколения человека, увлеченного искусством, — сказал он. — Да еще в такой редкой его части, как фарфор. Вам обязательно нужно посетить Императорский фарфоровый завод, Машенька. У них отличный музей, а в нем интерактивные экскурсии. Даже можно попробовать самой расписать что-нибудь. Если захотите, готов составить вам компанию. Хотя простите, зачем такой милой девушке, как вы, такая замшелая развалина, как я.

— Ну что вы, Викентий Аполлинарьевич, какая же вы развалина. Вы прекрасно выглядите, да и не старый вы еще. Вам же, Алина говорила, всего семьдесят семь лет. Так что я с удовольствием схожу с вами на экскурсию. Скажите, а вы дружили с моим дедом? Вы же, получается, были гораздо младше его.

— Много лет были и коллегами, и друзьями, — загудел своим приятным баритоном Гуров. — А возраст, что возраст, он не помеха ни настоящей дружбе, ни настоящей любви. Я, Машенька, с молодости любил твою бабушку. С ума по ней сходил. Ночей не спал. Не поверишь, стихи писал. Но, пока жив был твой дед, между нами ничего не было, да и быть не могло. Бабушка твоя не смотри, что актриса. Она всегда отличалась высочайшими моральными принципами. Завести роман на стороне для нее было немыслимо. Да и Павла она любила безмерно. Мне оставалось только завидовать. Но так уж случилось, что когда он умер, именно я оказался рядом с Малинкой, подставил ей надежные руки, на которые она смогла опереться в трудную минуту, и позже она по достоинству это оценила, сделав меня счастливейшим из смертных.

— То есть вы и моя бабушка стали любовниками? — прямолинейно уточнила Маша, которую немного утомил витиеватый слог старого адвоката.

Он немного смутился.

— Ваше поколение не имеет ни малейшего представления о такте, — бросил он с укором. — В наше время было принято спрашивать такие вещи как-то завуалировано. Но если отбросить словесную шелуху и перейти к сути, то да, стали. И остаемся ими по сей день, несмотря на возраст и связанные с ним физические ограничения. Может быть, ты мне не поверишь, но с возрастом не перестаешь любить.

— Викентий Аполлинарьевич, раз вы были другом моей бабушки так много лет, возможно, вы в курсе важных для нее вещей.

— Разумеется, Малинка делится со мной совершенно всем. У нас нет тайн друг от друга.

— Тогда, может быть, вы знаете, где живет мой отец? Я бы хотела его найти.

Вот теперь Гуров действительно лишился дара речи. Он даже заикаться начал.

— Найти? Во-во-володю? Но зачем?

— Я прожила тридцать лет без него и без бабушки. Теперь, когда в моей жизни появилась Алина, я бы хотела вернуть и отца тоже. Вдруг мне даже удастся их помирить. Тридцать лет назад это попытался сделать Антон и даже, кажется, преуспел, но…

Она не договорила.

— А-а-антон? Какой Антон?

— Бакалов. Тот самый, которого убили в этой квартире. Тогда папа с бабушкой снова начали общаться только потому, что Антон уговорил Алину сделать первый шаг к примирению. И в тот злополучный вечер он оказался здесь именно по этой причине. Это ужасное убийство, которое, я уверена, мой отец не совершал, снова разлучило их, но мне кажется, пора положить конец старой распре. Алина немолода, и провести оставшиеся годы рядом с единственным сыном бесценно.

Гуров не успел ответить, потому что в кухню зашла Стрельникова, полностью готовая к торжественному вечернему выходу. На Алине был прекрасно сидящий брючный костюм из серого бархата, оттеняющий ее седину. Жакет она задрапировала шарфом из кашемира, заколов его брошью с жемчугом, явно старинной и дорогой. На ногах сияли лаком ботинки, по типу мужских, но очень изящные и элегантные. В ушах отражали свет хрустальной люстры тяжелые бриллиантовые серьги, а на руке сверкало кольцо из того же гарнитура.

Судя по квартире, одежде и украшениям, Алина Стрельникова была очень состоятельной дамой, и Маша снова задалась вопросом, на что живет ее восьмидесятилетняя бабушка, уже давно не выходящая на сцену. Для того чтобы поддерживать подобный уровень, нужны немалые средства. Впрочем, считать чужие деньги было не в ее характере.

— Викеша, я готова. Мария, мы ушли. Не скучай, я вернусь около половины одиннадцатого. Если сможешь, согрей к моему возвращению чайник и завари свежего чаю. Я люблю после театра выпить чаю с пирожными. Они в холодильнике. Зная эту мою милую привычку, Викеша принес. Если хочешь, можешь попробовать. Но лучше дождись меня.

Маша пообещала согреть, заварить, дождаться и не пробовать. Она даже дрожала от нетерпения, так ей хотелось наконец остаться одной и осмотреть бабушкин кабинет. Точнее, обыскать, раз уж она решила хотя бы самой себе говорить правду.

Наконец, за бабушкой и ее другом закрылась дверь. Маша заставила себя вытерпеть еще немного на тот случай, если они что-то забыли и вернутся, но когда часы в гостиной пробили без четверти семь, все-таки приступила к тому, что ее интересовало больше всего на свете.

Кабинет, когда-то принадлежавший успешному адвокату Павлу Стрельникову, был просторным, с высоким потолком и большим окном, зашторенным тяжелыми портьерами. Помещение до сих пор хранило отпечаток былой деловитости и статуса. Несмотря на сделанный ремонт, здесь все еще пахло старой бумагой, полированным деревом книжных шкафов, кожаными переплетами. В воздухе витал едва уловимый аромат тонких дорогих духов, которыми пользовалась Алина, ставшая полноправной хозяйкой этого кабинета.

Сейчас здесь стояла почти осязаемая тишина, нарушаемая тиканьем старинных напольных часов. Маша вдруг поймала себя на мысли, что перестает дышать. Осмотр она решила начать с рабочего стола из темного дуба с резными ножками и выдвижными ящиками. На его поверхности отчетливо выделялись въевшиеся в дерево следы чернильных клякс, потертости от локтей и царапины от ножа для бумаги. В центре стола стояла массивная чернильница, правда пустая. Маша взяла ее в руки. Задумчиво покачала на ладони, чувствуя тяжелый холод металла. Килограмма два, не меньше.

Она села в стоящее перед столом кресло с высокой спинкой и местами потрескавшейся кожаной обивкой. Подлокотники, широкие и удобные, от многолетнего использования казались полированными. Книжные шкафы вдоль стен были от пола до потолка заставлены юридическими томами, кодексами, судебными решениями и папками с делами. На корешках последних виднелись золотые буквы, частично потускневшие, но все же складывающиеся в читаемые надписи «Дело об убийстве в гараже», «Дача взятки», «Апелляция по статье». Маше было любопытно посмотреть, что это, но время шло, так что оттягивать неизбежное больше некуда.

Она потянула за ручку левой части стола, оказавшегося картотечным шкафом. Здесь находились пожелтевшие рукописные карточки. Маша быстро перебрала их пальцами. Фамилии и имена, а также номера и статьи уголовных дел ни о чем ей не говорили. На всякий случай она более внимательно пересмотрела раздел, помеченный буквой С. Однако дела Владимира Стрельникова, к ее огромному разочарованию, здесь не было.

В правой части стола находились обычные выдвижные ящики, Маша методично проверила каждый из них. В нижнем лежали стопки бумаг и конверты, а также бланки прошений и доверенностей. Средний ящик оказался заполнен канцелярскими мелочами: ручками, остро заточенными карандашами, здесь же была линейка, точилка, коробочка канцелярских скрепок и мраморное пресс-папье, тоже очень тяжелое. В качестве ручки выступала вырезанная из камня фигура льва с разверстой пастью. Маша достала пресс-папье из ящика, погладила косматую львиную голову, положила обратно.

В верхнем ящике она нашла диплом об окончании юридического факультета Ленинградского университета на имя Павла Александровича Стрельникова, карту Ленинграда, папку грамот и благодарственных писем, когда-то полученных ее дедом, и фотографию под стеклом в серебристой рамке, на которой, обнявшись и улыбаясь в камеру, стояли молодые Павел Стрельников и Викентий Гуров, а между ними красавица Алина, ее бабушка.

Маша на некоторое время зависла, разглядывая лица смеющихся людей и раздумывая, как быстротечно и жестоко время. Затем положила фотографию обратно. Еще в ящике лежали серебряные часы на цепочке, футляр для визиток с выгравированном на нем именем адвоката Стрельникова, записная книжка с кожаным переплетом, которую Маша, волнуясь, перелистала. Нет, в книжке тоже не было ничего, что имело бы значение для того дела, которое она затеяла.

Так, решив начать со стола, она вытянула пустышку. И что делать теперь? Приступить к книжным шкафам? Но чтобы осмотреть их, оставшихся двух с половиной часов точно не хватит. Маша встала с кресла, пошатнулась от невесть откуда взявшегося головокружения, вцепилась пальцами в край стола, ойкнула оттого, что наткнулась на что-то острое.

Она сунула палец в рот, почувствовав солоноватый привкус крови, подождала, пока отступит неожиданная дурнота, нагнулась, чтобы посмотреть, обо что именно поцарапалась. Столешница представляла собой крышку вделанного внутрь секретера и запиралась на небольшой крючок, на который ей и не повезло наткнуться. Точнее, наоборот, очень даже повезло.

Маша откинула крючок в сторону, чувствуя возникший в животе холодок — верный признак того, что она на правильном пути. Откинула крышку. В углублении, обитом зеленоватым велюром, рядком лежали тетради — общие, с черной коленкоровой обложкой, на которой красовались одинаковые бумажные наклейки, с написанными аккуратным почерком цифрами. Вытащив первую попавшуюся тетрадь, Маша поняла, что ее бабушка бо́льшую часть своей жизни вела дневники.

Тот, что Маша держала в руке, был датирован 1982 годом. А запись, на которую она невольно наткнулась, начиналась словами: «Сегодня умерла свекровь. Володя ужасно переживает. Павлу тоже непросто, так что, как бы я ни относилась к его матери, моя задача — поддержать мужа».

Маша захлопнула тетрадку и быстро положила ее на место. Нет, она не опустится до того, чтобы читать чужие дневники. Она еще раз осмотрела ровные стопки тетрадей, пытаясь понять, можно ли получить из этой находки хоть каплю пользы, не совершая при этом низости. Самая ранняя тетрадь оказалась датирована 1960 годом. Алина завела привычку доверять свои мысли дневнику, когда ей исполнилось пятнадцать.

На обложке последней тетради значился 1996 год, и записей в нем было всего несколько. Последняя датировалась 13 января, бабушка сделала ее в тот самый день, когда в ее доме собралась праздничная компания, чтобы по традиции отметить старый Новый год, но вечеринка закончилась трагедией. Получалось, что после этого Алина Стрельникова дневников больше никогда не вела.

Правила приличия в душе Маши боролись со жгучим любопытством. Почему же ее бабушка изменила многолетней привычке после того, как ее единственного сына задержали по подозрению в убийстве? Нет, ей нужно понять, что тогда случилось. Маша опустила глаза ниже даты и увидела первую строчку, от которой у нее помутилось в голове. Она снова пошатнулась и без сил опустилась на пол, вцепившись в подлокотники старого дедова кресла.

Последняя дневниковая запись ее бабушки начиналась словами: «Сегодня я убила Антона».