Матвей Вересов проснулся поздно, потому что мог себе это позволить. Он всегда был классической совой, вот только всю жизнь вставать приходилось затемно. Сначала чтобы идти в детский сад, который маленький Матвей ненавидел всеми фибрами своей детской души, потом в школу, особой любви к ней он тоже не испытывал, потом в университет. Многие его однокурсники первые пары спокойно прогуливали, а он нет, потом что не любил разгильдяйство больше, чем ранее пробуждение.

После университета случилась аспирантура, одновременное написание диссертации, кандидатской, а потом докторской, преподавание в родном СПбГУ и работа, позволяющая содержать семью. Она у него была маленькая: сам Матвей и его мама, Ирина Николаевна.

Она трудилась врачом и долгое время как-то умудрялась тянуть сына-студента, но сидеть на маминой шее он стыдился и пошел работать на первом же курсе. Сначала развозил пиццу на велосипеде, потом накопил денег на первую свою машину: разбитые пятнадцатилетние «жигули», позволяющие выполнить больше заказов. Затем устроился в фирму, занимающуюся поставками элитного алкоголя, и искал покупателей, и уговаривал купить коньяк или виски двадцатилетней выдержки, и отвозил бутылки по нужным адресам, в том числе в богатые пригороды.

Когда Матвей уже учился в аспирантуре, у него появилось новое хобби, через десять лет неожиданно ставшее неплохим источником доходов. Хобби было тайным. Про него не знал никто, кроме мамы. Профессор кафедры зарубежного искусства Вересов писал интеллектуальные детективы, будучи автором целой серии, в которой к настоящему времени вышло уже более двадцати книг. Под псевдонимом, разумеется, писал.

Автора детективов, затворника и мизантропа, звали Артем Воронцов. Имя он позаимствовал у своего соседа, неожиданно ставшего близким другом, а фамилию — у бабушки по материнской линии, той самой, в чьей квартире, доставшейся по наследству, он сейчас и жил. Артема Воронцова никто, включая его редакторов и издателя, никогда не видел. Свои труды он отправлял по электронной почте, а о том, как его на самом деле зовут, знал все тот же издатель и его бухгалтерия, исправно начисляющая гонорары писателя Воронцова Матвею Ильичу Вересову.

Издатели к причудам творческих людей давно привыкли, так что воронцовский секрет никого не удивлял и не напрягал. От знакомых Матвей свое тайное пристрастие скрывал. Про то, что Вересов пишет книги, не знал даже Артем Басицкий, тот самый лучший друг, с которым они жили теперь в одной парадной. Матвей — на втором этаже, Басицкий — на четвертом.

Родился Матвей в Ленинграде, в семье мамы-врача и папы-искусствоведа. Его детство прошло в сказочном мире музеев, каталогов и старинных книг, что не могло не повлиять на выбор будущей профессии. Среди одноклассников мальчик сильно выделялся любовью к загадкам. Он собирал головоломки, разгадывал шифры, зачитывался Конан Дойлом, Честертоном и Эдгаром По. Сверстникам частенько бывало с ним скучно, эрудированным не по возрасту, впрочем, как и ему с ними.

Свободное время Матвей предпочитал проводить в музеях или в рабочем кабинете отца. Когда мальчику исполнилось двенадцать, тот умер и Матвей с мамой остались вдвоем. Как уже было сказано, благодаря ее самоотверженности он смог окончить университет по специальности «История искусства», получив красный диплом. Затем были три года аспирантуры и блестящая защита кандидатской диссертации на тему «Символика позднего барокко в дворцовых интерьерах Северной Европы».

Уже тогда у Вересова проявилась склонность к меж-дисциплинарным исследованиям, и в своей диссертации он соединил искусствоведение с семиотикой и криминалистическим анализом композиций. В 2019 году он окончил аспирантуру, блестяще защитился и получил должность доцента на кафедре, где все три года преподавал. Не останавливаясь на достигнутом, Вересов сразу приступил к работе над докторской диссертацией, параллельно руководя студенческим научным кружком «Код искусства», а также ведя факультативные курсы «Искусство и преступление», «Визуальные коды в детективной литературе» и «Реставрация как расследование».

Специализировался Матвей Ильич на атрибуции картин XVII–XVIII веков, символике предметов декоративно-прикладного искусства, методах фальсификации и их выявлении. На его занятиях в аудитории яблоку было негде упасть, потому что лекции он читал не просто интересно, а так зажигательно, что заслушаешься. Свой первый детектив написал во время работы над каталогом утраченных произведений из пригородных дворцов. Назывался он «Тень Вермеера», и главный герой — искусствовед-консультант, в равной степени обладающий как знаниями об искусстве, так и страстью к логическим загадкам, помогал следствию через анализ картин, состава пигментов, гербов и прочих архитектурных деталей.

Далее следовали детективы «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов», «Последний эскиз Карла Брюллова». Все они отличались точными описаниями музейных пространств и артефактов, головоломками на основе реальных художественных техник, вплетенными в сюжет диалогами о философии искусства и пользовались такой огромной читательской любовью, что после выхода пятой книги писатель Артем Воронцов вносил весьма приличную сумму в бюджет искусствоведа Матвея Вересова.

Матвей писал дальше, во-первых, потому что деньги лишними не бывают, а в-главных, потому что ему это нравилось. Писал он по вечерам, закончив все дела и напившись чаю из большой фарфоровой чашки восемнадцатого века. Карты связей между персонажами составлял на большой доске, висящей на стене в кабинете. В трехкомнатной квартире, расположенной на втором этаже бывшего доходного дома на пятой линии Васильевского острова, он сделал хороший, бережный, а оттого очень дорогой ремонт.

Гостиную перенес в самую маленькую комнату, спальню с гардеробной — в самую большую, а рабочий кабинет оборудовал в средней. Так ему было удобнее, тем более что гости к нему все равно не ходили. Порог квартиры переступали лишь мама и Артем Басицкий. Случайные женщины, иногда появлявшиеся в жизни Матвея, в святая святых не допускались. С женщинами он обычно встречался на их территории или снимал для деликатных целей номер в отеле.

Женат Матвей никогда не был. Нет, его не травмировала никакая драматическая история. В юности девушек у него было полно, да и сейчас женщин тоже. Несмотря на средний рост и худощавое телосложение, он вызывал интерес своей необычной эрудицией. К тридцати шести годам Вересов обзавелся проседью в густых темных волосах и очками в тонкой оправе, носить предпочитал твидовые пиджаки и рубашки с запонками, по особо торжественным случаями надевая старинный жилет, доставшийся в наследство от деда и найденный в глубинах шкафа при разборе бабушкиной квартиры.

Движения его были сдержанными, взгляд внимательным, словно он постоянно сканировал детали всего, что видит. Впрочем, так оно и было. Матвей представлял собой педанта, но не зануду, проявлял гибкость в гипотезах, был сдержан в эмоциях, умел расположить к себе с первого взгляда, ценил тишину, но охотно вступал в споры на научных конференциях.

Несмотря на то что отец его, Илья Борисович Вересов, был искусствоведом, особых богатств в семье никогда не имелось. Зато важное место в его кабинете занимала довольно обширная коллекция старинных ключей и печатей, а также фисгармония, тоже оставшаяся с незапамятных времен — от деда. После защиты докторской Матвей от нечего делать выучился на ней играть.

Настоящих друзей у него случилось немного. С самого детства ему было скучно заниматься тем, чем обычно развлекаются подростки, а его увлечения, хотя и вызывали уважение, но принесли Вересову славу странного. А потом ему стало слишком некогда, потому что учеба, работа, наука и увлечения занимали слишком много времени, требуя его всего, без остатка. Так и вышло, что помимо Артема Басицкого, тоже профессора, но истории музыки, у него было еще два друга. Один работал хранителем Отдела западноевропейской живописи Эрмитажа, другой — реставратором Русского музея. В общем, интересы у всей четверки были схожими и разговоры при встрече соответствующими.

При этом Матвей Ильич привечал студентов. Не всех, а только тех, у кого горели глаза. Тех, кто хотел читать картины как тексты. Многие из них становились помощниками в его расследованиях, которые Матвей проводил в основном для детективов. Бывали и реальные дела, поскольку Вересов негласно сотрудничал с отделом по делам культурного наследия Главного управления МВД по Санкт-Петербургу, помогая расшифровывать символы в делах о контрабанде антиквариата.

Он стремился доказать, что искусствоведение — это криминалистика прошлого, поскольку каждая ваза, картина или статуя хранят следы намерений, открытий и лжи. Больше всего на свете он боялся того, что литературная слава Артема Воронцова затмит научную славу Матвея Вересова, отчего и хранил тайну своего авторства за семью замками, не открываясь даже друзьям.

К своим недостаткам Матвей относил то, что частенько слишком полагается на интуицию, а еще некую особенность своей нервной системы, из-за которой он плохо спал, соприкоснувшись с «темными» артефактами, например с портретами, имеющими неоднозначную историю. Однако именно сегодня он отлично выспался.

Матвей взглянул на часы — без десяти десять. Да уж, неплохо он придавил подушку. Повезло, что сегодня ему на работу только к третьей паре, то есть к полудню. Он встал с постели, по давно выработавшейся привычке сразу застелил кровать, сделал короткую гимнастику, потому что следил за собой, считая, что здоровье закладывается смолоду, сварил и выпил кофе, съел немудреный бутерброд с сыром, которым привык довольствовать по утрам, тщательно выбрал свежую сорочку, вдел в рукава запонки.

Сегодня никаких официальных мероприятий в университете не намечалось, так что можно обойтись без галстука и брюк со стрелками. Облачившись в джинсы, ботинки на нескользкой подошве и любимый серый твидовый пиджак с заплатами на локтях, профессор Матвей Вересов с удовлетворением осмотрел себя в зеркале, накинул практичную и удобную пуховую куртку, взял портфель, вышел из квартиры, запер за собой дверь и легко сбежал на первый этаж.

Там, сидя на первой ступеньке, плакала девушка. Та самая, что около недели назад влетела в него, когда они с Артемом Басицким спешили к выходу. Несмотря на то что он видел девушку пару минут, не больше, Матвей сразу ее узнал. Небольшого роста, худенькая и похожая на взъерошенного воробья. И довольно симпатичная, несмотря на зареванное лицо и красный, распухший от слез нос.

— У вас что-то случилось? — спросил Матвей.

Он не хотел спрашивать, потому что искренне считал, что чужие проблемы его не касаются, особенно когда о помощи никто не просит, но просто пройти мимо не смог. Девушка, точнее молодая женщина, по виду его ровесница, выглядела очень трогательно и беззащитно, однако в ее взгляде читалось, что просить о помощи она не будет. Люди с таким взглядом с детства самостоятельно разбираются со всеми проблемами.

Незнакомка подняла голову, уставилась на Вересова влажными глазами, казавшимися сейчас особенно бездонными.

— Я вас где-то видела, — проговорила она.

— Да, видели. Здесь в подъезде. Вы тогда врезались в меня, потому что летели как паровоз без стоп-сигналов.

В ее заплаканных глазах мелькнула искорка узнавания.

— Точно. Вы были с Артемом. Басицким. А я — не паровоз, — сказала она. — И я не летела, я просто зашла и не ожидала, что вы появитесь у меня на пути. Простите еще раз.

— За что? — уточнил Матвей. — Вы не нанесли мне никакого ущерба.

То, что девушка, оказывается, знает Басицкого, стало для него неприятным открытием. Артем тогда ни слова не сказал о том, что они знакомы. Почему? Эта девушка значит для него слишком много? Ведь Артем, как и он сам, холостяк. Просто он, Матвей, никогда не был женат, а Темка недавно развелся и, обжегшись на молоке, теперь дул на воду, не торопясь жениться снова. Или, наоборот, она для него вообще ничего не значит? Вересов не любил, когда чего-то не понимал.

— Это хорошо, что я не нанесла ущерба, — добавила незнакомка.

Прозвучало это как-то обреченно, что ли.

— Повторю свой вопрос. У вас что-то случилось? Я могу вам помочь?

Она снова подняла голову и уставилась ему в лицо своими невероятными глазами. Слезинка скатилась по щеке, прокладывая мокрую дорожку из уголка одного глаза к краешку губ. Милому, трогательному, беззащитному.

— Скажите, вы можете мне помочь в том, что мой отец — убийца?

Такого Матвей, признаться, не ожидал.

— Простите, что?

— То, что слышали. Тридцать лет я считала, что папа бросил нас с мамой, ушел к другой женщине, а сегодня выяснилось, что все наоборот. Это мама с ним развелась, потому что ему дали двенадцать лет за убийство.

— Убийство? И оно случилось тридцать лет назад?

— Да, в этой самой парадной. Вы что, об этом не знали?

— Понятия не имел. — Вересов пожал плечами. — Мне тогда было всего шесть лет, и обитал я не в этом доме, а с родителями, на Петроградке. Здесь жили мои бабушка с дедом, но даже если они и знали что-либо про убийство, то с шестилетним пацаном не делились. А кого убил ваш отец?

— Молодого актера по имени Антон Бакалов. Он жил в квартире моей бабушки, и моему отцу это не понравилось.

— В какой квартире?

— В двадцать шестой. Она на четвертом этаже.

Матвей вздрогнул. Артем Басицкий жил в двадцать пятой квартире, то есть приходился незнакомке соседом. И почему он не сказал, что знает ее? Во всем этом крылась какая-то тайна.

— Бабушка отмечала старый Новый год. У нее была такая традиция, собирать друзей вечером тринадцатого января. Во время перемены блюд одна из гостей, соседка Полина Григорьевна, пошла за холодцом, который забыла дома, и нашла Антона лежащим на ступеньках лестницы, в крови.

Матвей снова вздрогнул, потому что Полина Григорьевна Басицкая приходилась его другу Артему родной бабушкой.

— Незадолго до этого мой папа поссорился с Антоном. Его задержали той же ночью, затем арестовали, осудили на двенадцать лет и этапировали в колонию строго режима. А мама с ним развелась и вышла замуж за Ивана Петровича. Она не захотела ждать папу, понимаете? Но это ведь предательство.

Матвей помолчал, потому что мог представить чувства женщины, узнавшей, что ей предстоит двенадцать лет ждать из тюрьмы мужа, убившего человека. Не каждая сможет.

— А вы узнали об этом только сейчас?

— Да, я приехала жить к бабушке, снова собрались гости, чтобы отметить старый Новый год, и за столом один из гостей вспомнил ту историю тридцатилетней давности. Я спросила у бабушки, кто такой Антон, и она мне все рассказала.

— Но если убийство случилось более четверти века назад, то ваш отец давно уже должен был выйти на свободу? Он что, стал рецидивистом? Получил новый срок? Или умер?

— Я не знаю, — всхлипнула незнакомка. — Бабушка сказала, что он отсидел почти полный срок, а когда вышел на свободу, то наотрез отказался приезжать в Питер. И видеться с ней отказался. Просто позвонил и сообщил, что на свободе, но чтобы она никогда его не искала.

— И она не искала, — задумчиво проговорил Вересов.

Он плохо представлял, что так смогла бы поступить его мама. Да она на край света бы поехала, в колонию врачом устроилась, только чтобы быть рядом. У подобных семейных взаимоотношений должна быть веская причина.

— Нет, не искала. Видите ли, бабушка с папой поссорились еще до моего рождения. Алине, это и есть моя бабушка, она актриса, не понравилось, что папа женился на маме. Она считала, что ее сыну нужна более выгодная и светская партия, а мама — сирота, выросла в детском доме. В общем, папа тогда проявил характер и после окончания аспирантуры уехал в Новосибирск, вместе с мамой. Она тогда уже меня ждала.

— Почему в Новосибирск?

— Ему там квартиру обещали. И дали. В общем, пять лет они не общались, и только Антон, поселившись у бабушки, уговорил ее сделать первый шаг и помириться с сыном. Мы тогда приезжали летом сюда, показать меня Алине. А потом на старый Новый год папа улетел в Питер снова, а мы с мамой не смогли, потому что я заболела. Не потащишь же в самолет ребенка с высоченной температурой. Это мама настояла, чтобы папа летел один. Вот тогда все и случилось.

— Простите, как вас зовут?

— Маша.

— Очень приятно, а меня Матвей. Матвей Ильич Вересов. Скажите, Маша, а как ваш отец объяснил, за что он убил этого самого Антона?

— Никак, — покачала головой незнакомка, оказавшаяся Машей, соседкой с четвертого этажа. — Ни на этапе расследования, ни в суде он свою вину не признал.

По ее лицу снова потоком хлынули слезы. Матвей протянул руку, помогая ей подняться со ступенек, вытащил из кармана и протянул белоснежный носовой платок. Он до сих пор ходил с тканевыми платками, которые сам стирал и гладил, хотя это и выглядело ужасно несовременно. Маша покосилась на платок, но все же взяла, коротко кивнув в знак благодарности.

— Маша, позвольте узнать, а из-за чего конкретно вы сейчас плачете?

— Я и сама не знаю, — призналась она, вытирая лицо его платком. — Из-за того, что мой отец — убийца, из-за того, что мама столько лет скрывала от меня правду, позволяя думать, что он нас бросил. Из-за того, что убить мог кто-то другой, а папа получил срок по ошибке.

— Я надеюсь, вы не собираетесь начать расследование убийства тридцатилетней давности? Если ваш отец действительно виновен, то подтверждение этого факта принесет вам новую боль. А если нет, то все равно он уже давно вышел на свободу и исправить ничего нельзя. Зато это может быть опасным для вас.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что это может не понравиться настоящему убийце, несмотря на то, что срок давно уже истек.

Лицо у Маши стало каким-то растерянным, словно Вересов натолкнул ее на мысль о том, о чем она вообще до этого не думала. Он мысленно выругал себя за неосторожность.

— Нет, я не собираюсь затевать никакое расследование, — наконец тихо сказала она. — Это действительно никому не нужно. Но я могу поступить иначе. Я могу попробовать найти своего отца и спросить у него.