С торжественного приема в ее честь прошла уже неделя, а Маша никак не могла забыть странный момент, связанный с упоминанием какого-то Антона. Ее не оставляла внутренняя уверенность, что случившееся тридцать лет назад имеет непосредственное отношение к ней самой.

Откуда взялась эта уверенность, Маша понятия не имела. Тридцать лет назад ей было четыре года, но именно тогда, незадолго перед старым Новым годом, ее отец уехал в Санкт-Петербург и не вернулся к ним с мамой. Может, это быть связано с совершенным в бабушкиной квартире убийством? Но как?

Всю неделю Маша напряженно размышляла, как же ей выяснить, что именно тогда произошло. Спросить бабушку? Так Алина Стрельникова — не женщина, а кремень, если не захочет говорить, то ни за что не скажет. Выспросить у Галины Ивановны? Так та вряд ли тридцать лет назад уже работала в доме актрисы. Слишком молода была. И все же, если не решиться и не спросить, то так ничего и не узнаешь.

Маша решила зайти издалека. За неделю пребывания в Питере она нашла работу, причем совсем недалеко от дома. Библиотека имени Льва Толстого располагалась на шестой линии Васильевского острова. Приступить к работе Маша планировала со второго февраля, которое выпадало на понедельник. Пока же она, пользуясь получившимся отпуском и ослабившимися морозами, охотно гуляла по городу, составляя такие маршруты, чтобы и достопримечательности осмотреть, и в музеях побывать.

Сегодня у нее по плану была открывшаяся в Манеже выставка, посвященная Бенуа, но Маша спланировала день так, чтобы дождаться Галину Ивановну, которая появлялась в квартире Стрельниковых каждое утро ровно в десять. Расписание домработницы за неделю она вы-учила наизусть. Приходя, та сначала пила кофе и обсуждала с Алиной последние новости. На это уходило примерно с полчаса.

Затем Алина удалялась в свой кабинет, а Галина Ивановна вставала к плите, готовя обед и ужин. Маша за неделю пребывания в доме поняла, что кулинарный талант Галины Ивановны не подлежал сомнению. Она робко предложила готовить себе самостоятельно, чтобы не обременять чужого человека еще и облуживанием себя любимой, но домработница только махнула рукой.

— Где два человека обедают, а я всегда с Алиной Аркадьевной днем ем, там и третий прокормится. А про ужин и говорить нечего, я всегда с запасом готовлю, потому что у хозяйки часто гости бывают, так что никого ты не объешь и меня не обеспокоишь.

И Маша решила смириться, тем более что вскоре ей на работу. Готовить станет некогда, вот и ладно. На приготовление еды и следующую за этим уборку кухни уходило время до часу дня. Потом садились обедать, затем Галина Ивановна загружала посудомойку и шла заниматься уборкой. Проводила она ее покомнатно, по одному помещению в день, так что времени на это уходило немного. Затем разгружалась посудомойка, а в случае попутно загруженной стиралки — еще и она, разбирались заказанные в доставке сумки с продуктами, утюжилось то, что нуждалось в глажке. В четыре часа Галина Ивановна обычно уходила, прихватывая с собой пакеты с мусором.

Вот и сегодня Маша дождалась, пока Алина удалится в кабинет, а Галина Ивановна привычно встанет к плите.

— А вы давно у бабушки работаете? — спросила она, подступаясь к тому главному, что ее интересовало.

— Так уж тридцать с лишним лет.

С лишним? Получается, Галина Ивановна была здесь, в тот злополучный вечер, когда произошло убийство?

— Как более тридцати лет? — на всякий случай уточнила она. — Сколько ж вам тогда было?

— Так сама и считай. Сейчас мне пятьдесят пять, а тогда двадцать три исполнилось. Я как раз тогда в Питер приехала, сбежала от мужа, который меня смертным боем бил, да от свекрови, которая жизнь мою молодую заедала. Замуж-то я совсем девчонкой вышла. Ни образования получить не успела, ни профессии. В Питере-то у меня только одна знакомая душа была — Алтынгуль. Ну, ты ее видела.

— Балерина?

Галина Ивановна расслышала неприкрытое изумление в голосе Маши и поняла его правильно.

— Ну да. Она, понятное дело, мне не ровня. Но мы в Бишкеке соседями были. Алтынгуль в Питере училась, домой приезжала только на летние каникулы, а я девчонкой на нее смотрела как завороженная. Как же, балерина, ходит — ноги ставит по-балетному, тоненькая такая, красивая. Родители мои рано умерли, я потому и замуж выскочила, что уж больно одиноко одной было, и за пять лет нахлебалась этой семейной жизни так, что больше уже не могла. Да и в Киргизии оставаться становилось небе-зопасно.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что в это время русские все оттуда бежали. После развала Союза разразился страшный кризис. Производства все позакрывались, безработица жуткая, плюс гиперинфляция. Как раз в 1993 году ввели сом, это их национальна валюта, цены взлетели в три раза, а зарплаты и пенсии упали. При этом русских на работу никуда не брали. Да и вообще, я по улице шла, а мне в спину оскорбления летели, требования, чтобы я убиралась. Тогда многие продавали дома, квартиры, машины, чтобы найти деньги на переезд, а мне и продавать было нечего. Собрала узелок, стащила у свекрови деньги и купила себе билет на поезд в Питер. Адрес Алтынгуль мне ее мама дала. Жалела она меня. Вот я сюда и приехала.

— Сюда — это в Питер?

— Сюда, в этот дом. Алтынгуль тогда уже квартиру себе купила на втором этаже. Я у нее остановилась. А где еще? Работу стала искать, а где ее найдешь, если у меня образование — средняя школа. И опыта никакого. А у Алины Аркадьевны как раз в этот момент домработница уволилась. Она мне и предложила это место, а я, конечно, согласилась. Параллельно еще уборщицей устроилась в одну фирму, дворничихой, чтобы комнату в коммуналке дали. С утра метлой махала, потом сюда шла, вечером полы мыла. Потом в коммуналке, где я жила, соседнюю комнату на продажу выставили; мне, конечно, не хватало своих сбережений, но Алтынгуль одолжила, а я потом рассчиталась. Все до копеечки ей отдала. А как же.

— И за тридцать лет вам ни разу не хотелось сменить работу? — удивилась Маша.

— А зачем? От добра добра не ищут. Замуж я больше не хотела. У меня женские проблемы из-за мужа были, так что детей я иметь не могла, а без них не семья. Подрабатывала я всегда, так что денег мне на жизнь хватало, тем более что обедала я тут, с Алиной Аркадьевной, так с самого начала повелось. Крыша над головой есть. Что еще надо.

Маша набрала побольше воздуха, чтобы спросить самое главное.

— Галина Ивановна, значит, вы были тут в тот день, когда убили этого Антона? Как это произошло? Кто он вообще такой?

Лицо у Галины Ивановны сразу стало замкнутым, чужим. Она поджала губы и сердито посмотрела на Машу.

— А об этом, девка, я с тобой говорить не буду. Хочешь что узнать, обращайся к бабушке своей, Алине Аркадьевне. Хотя я тебе не советую этого делать.

— Почему?

— А сама не разумеешь? Ей, поди, не тридцать лет, чтобы легко о неприятном вспоминать. Расстроится она, — еще чего доброго, расхворается. А в ее годы и до беды недалеко.

— Ну, так расскажите мне все сами. Чтобы я бабушку не расстраивала, — предложила Маша. — И волки будут сыты, и овцы целы.

— Это ты-то волк. — Галина Ивановна вдруг усмехнулась. — Да и бабушка твоя на овцу не тянет. Скорее наоборот, волки будут целы, а овцы сыты. Вот так-то.

— Так расскажете?

— Нет, и не уговаривай.

Галина Ивановна отвернулась, давая понять, что разговор окончен, и сердито загремела кастрюлями.

Не в привычках Маши было отступать. Несмотря на внешнюю скромность и незаметность, она обладала сильным характером и железной волей. Мама как-то сказала, что дочка напоминает ей меч в бархатных ножнах, чей мягкий, изящный и деликатный футляр не внушает ни малейших опасений, скрывая внутри острое и прочное лезвие, готовое к действию.

А Иван Петрович засмеялся и добавил, что Маша скорее похожа на буддийского монаха в медитации. Мол, внешне полное спокойствие, отсутствие эмоций и мягкая улыбка, а по сути, высочайшая дисциплина ума, способность выдерживать неприятности и сохранять ясность в хаосе. Сама Маша себе таких лестных характеристик не давала, но считала себя сродни океану, гладкая зеркальная поверхность которого скрывает колоссальную энергию, способную в случае начавшегося шторма вздыбить волны на десятки метров ввысь.

Как бы то ни было, отступать она не собиралась и, набравшись решимости, постучалась в закрытую дверь кабинета, где всегда проводила первую половину дня Алина. Услышав «Войдите», встала на пороге, не решаясь сделать последний шаг.

— Ты чего застыла? — спросила бабушка.

— Вспомнила, что в четыре года мне было запрещено сюда заходить.

— И что? Это нанесло тебе непоправимую детскую травму? Тут полно антикварных предметов, в том числе китайского фарфора. А мы уже выяснили, что ты в нем разбираешься, а значит, знаешь ему цену. В четыре года понимать такие вещи невозможно, а вот разбить что-нибудь — вполне.

— Нет, травмы не нанесло. Просто вспомнила, — холодно сказала Маша и зашла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Галина Ивановна ее не одобрит, а значит, и слышать обрывки их разговора ей незачем.

— Алина, кто такой Антон?

Ей показалось, или в глаза Стрельниковой вновь мелькнуло то самое выражение, которое Маша заметила, когда режиссер Александр Новицкий впервые упомянул это имя? Словно бабушка хотела, чтобы внучка узнала про Антона, и ждала, пока та об этом спросит.

— Девочка моя, ты должна понимать, что если я отвечу на твой опрос, то твоя жизнь бесповоротно изменится. Поэтому на всякий случай я уточню: ты уверена, что хочешь это знать?

Ну как после такого обуздать бушующее любопытство?

— Моя жизнь и так уже изменилась, — сухо проговорила Маша. — Не уверена, что безвозвратно, потому что я в любой момент могу улететь обратно в Новосибирск, но все-таки изменилась. И причина этому вы. Это вы предложили мне приехать в этот город, а значит, хотели, чтобы я все узнала.

— Ты права, — кивнула Алина. — Именно так. Мне восемьдесят лет, Мария, вся моя жизнь позади, а твое будущее огромно, и только тебе решать, как именно ты будешь его строить. Видишь ли, Питер — это твой город. По праву рождения твой.

— Я родилась в Новосибирске.

— Да, но твой отец — петербуржец в девятом поколении. Да-да, наши предки когда-то строили этот город, и мой муж, а твой дед, увлекшись генеалогией, провел необходимые исследования, чтобы это установить. И ты родилась бы здесь, на берегах Невы, если бы мой сын не взбрыкнул и не уехал в Сибирь. Сбежал от меня только потому, что я не одобрила его выбор. Жизнь показала, что я была права. Твоя мать бросила его при первой же серьезной трудности.

Маша не верила собственным ушам.

— Моя мать? Бросила моего отца? Так это же он сбежал от нас. Уехал сюда и не вернулся. Или не сюда, а в другое место?

— Мария, Мария. — Бабушка вздохнула. — В каждой семье есть свои тайны. Но некоторые скелеты в шкафу, вываливаясь оттуда, слишком сильно гремят костями. Иногда этот звук невыносим. Поэтому я еще раз спрошу. Ты правда хочешь, чтобы я тебе все рассказала?

Маше вдруг стало так страшно, что все волоски на ее руках встали дыбом, а кожа покрылась мурашками. По спине вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок, а еще сразу затошнило. Ее всегда тошнило, когда она чего-то боялась. Что ж, как написано в романе Лукьяненко «Танцы на снегу»: «Нельзя слепо бояться неизвестного. Надо идти навстречу своему страху и подминать его под себя».

— Да, я этого хочу, — сказала она, упрямо задрав подбородок.

Алина Стрельникова снова вздохнула.

— Хорошо, так тому и быть. Тогда я начну с ответа на твой вопрос. Антон Бакалов был актером нашего театра, которому я покровительствовала. Совсем молодой мальчик. На тот момент, когда все случилось, ему было всего двадцать восемь лет.

— Он был вашим любовником? — уточнила Маша.

Она не была жестокой, но ей требовалось знать правду.

— Нет, не был. Хотя Викеша, помнится, ревновал ужасно. И Клара. Она тоже ужасно ревновала Антона ко мне. Но мы не были с ним любовниками. Скорее, я относилась к нему как к сыну. Точнее, он заменил мне сына после того, как твой отец уехал в Новосибирск и почти на пять лет вычеркнул меня из своей жизни. Я была слишком гордой, чтобы ему навязываться, и считала, что мне не за что просить прощения ни у него, ни у его жены. Но я тосковала, конечно. И в этот момент в театре появился Антон. Он приехал откуда-то из провинции. Мечтал о большой сцене и приехал, хотя его в Питере никто не ждал. Начал обивать пороги разных театров, пришел на просмотр к Новицкому. Я была на том просмотре. Мы оба с Сашей увидели, что мальчик просто фантастически талантлив. Саша был готов взять его на испытательный срок, но Антону нужно было где-то жить. И я забрала его сюда, в эту квартиру, выделила ему комнату своего сына, ту самую, где ты сейчас живешь. Он провел в ней чуть более полугода.

Маша пыталась структурировать полученную информацию. Получалось не очень.

— Вы поселили этого Антона Бакалова к себе, он начал работать в вашем театре…

— Служить. В театре не работают, девочка, а служат. Да, Саша начал вводить его в два спектакля, и это было великолепно.

— А почему ревновал Викентий Аполлинарьевич? Он же не актер.

— Потому что Викеша как раз и есть мой многолетний любовник. Нет-нет, ты пойми меня правильно. Пока был жив мой муж, я никогда ему не изменяла. Боже мой, если бы ты только знала, каким фантастическим человеком был твой дед. Сейчас таких мужчин просто не бывает. Да и раньше-то подобными качествами обладали лишь единицы. Викеша всегда был его слабым подобием и знал это. Но он очень поддержал меня, когда я осталась одна. А женщине нужен мужчина рядом, особенно если она актриса, ежедневно выходящая под свет рампы. Викеша стал для меня таким мужчиной. И когда появился Антон, он отчаянно ревновал меня к нему.

— А Клара?

— А Клара сразу мучительно влюбилась в Антона. Они стали любовниками, несмотря на то, что Клара старше его на семь лет. Но любил он меня. Даже не любил, а поклонялся, как будто я какое-то божество. И это несмотря на почти двукратную разницу в возрасте. Ему было двадцать восемь, а мне пятьдесят, но в его глазах я видела отражение себя тридцатилетней. И Клара сходила с ума от злобы и ревности.

— А Костик? Он же тогда не был ее мужем.

— Костик был моим поклонником. Я, конечно, подозревала, что он крутится вокруг меня исключительно ради карьеры. При распределении ролей он частенько становился моим партнером по сцене. И постоянно подчеркивал, как трепетно ко мне относится. Я благосклонно это принимала. Видишь ли, Мария, моногамность украшает женщину, но сильно портит имидж актрисе, поэтому мы с Костиком играли в некую игру, чтобы окружающие считали, что между нами что-то есть, и тщательно поддерживали это заблуждение.

— А к Костику Викентий Аполлинарьевич не ревновал?

— Ревновал, конечно. Но, во-первых, он чувствовал, что все это не по-настоящему. А во-вторых, Костика я не приводила жить в свою квартиру.

— А Клара? — снова повторила Маша.

— А Кларе не нужен был никакой Костик. Она растворилась в Антоне, готовая на все, чтобы заполучить его всего целиком. Она все время предлагала ему переехать к ней, но он всякий раз отказывался. И она бесилась и психовала. Когда Антона не стало, Клара пыталась покончить с собой, потом долго лечилась, даже в «Скворечнике» лежала.

— В каком скворечнике?

— Есть у нас психбольница имени Скворцова-Степанова, в просторечии «Скворечник». В общем, она долго лечилась и восстанавливала свое душевное равновесие, потом нашла в себе силы вернуться на сцену, а потом, спустя несколько лет, они с Костиком внезапно поженились. Так внезапно, что в это сначала никто не поверил. Но вот живут же уже четверть века.

— И что случилось в тот день, тридцать лет назад? — Маша, уяснив для себя «диспозицию», решила идти в своем изыскании истины дальше.

— Мы всегда отмечали старый Новый год. Эта традиция зародилась, когда твой дед был еще жив. Тридцать первое декабря считалось семейным праздником, его мы всегда отмечали узким кругом, семьей. И в этот круг допускалась только Алтынгуль. К ней крайне благоволила моя свекровь. А вот тринадцатого января мы всегда устраивали большой прием, и после смерти мужа я решила не отступать от этого правила. Состав гостей тоже не менялся годами, и в этот раз за столом тоже были свои. Все, кого ты видела. И еще твой отец.

— Папа?

— Да. По иронии судьбы, именно Антон был тем человеком, который нас примирил. Он появился в театре сразу после майских праздников, и спустя пару дней уже переехал ко мне. Мы подолгу с ним разговаривали. Часами. Обо всем на свете. Он был очень эрудированный мальчик, начитанный, умный, прекрасно разбирался в искусстве. Ты же сама видишь, какая коллекции у меня осталась от мужа. — Алина обвела рукой стены, на которых висели картины. — Я, признаться, ничего в этом не понимаю, а вот Антон разбирался прекрасно. Все время искал что-то в каталогах. Я была уверена, что он из-за этого не хочет от меня съезжать. Что ему нравится жить под одной крышей с коллекцией, а не со мной.

Голос ее вдруг дрогнул, как будто Алина всерьез разволновалась. Маша вспомнила про предупреждение Галины Ивановны. А вдруг восьмидесятилетней женщине действительно станет плохо? Маша с тревогой посмотрела на бабушку, но та уже справилась с собой и на ее лицо снова вернулось бесстрастие, словно она рассказывала не трагическую историю из собственного прошлого, а содержание легкого детектива.

— Впрочем, я отвлеклась. Так вот, Антон спросил меня, как так получилось, что я живу совсем одна. Про смерть мужа он знал, а вот про отъезд сына нет. Я рассказала ему все, и он начал уговаривать меня помириться с твоим отцом и матерью. Говорил, что у человека нет и не будет ничего дороже семьи. И уговорил. Я позвонила твоему папе, вот так, как сейчас тебе. У меня, разумеется, был ваш адрес и телефон, и все предыдущие годы мы созванивались периодически, примерно раз в квартал, просто чтобы убедиться, что все живы и здоровы. А тут я пригласила вас приехать ко мне, и вы приехали. В июне.

Да, это была именно та поездка, которую Маша вспоминала. Значит, она состоялась благодаря Антону Бакалову. Но никакого Антона она не помнила.

— Он на время вашего приезда освободил комнату и ночевал у Клары, — рассеяла ее недоумение Алина. — Когда вы уехали и он вернулся ко мне, та устроила жуткий скандал. Но Антон был тверд и несокрушим.

— И что было потом? Как папа оказался здесь в старый Новый год?

— Я пригласила его приехать. Именно для того, чтобы снова ввести в круг своих друзей. Вернее, вы должны были прилететь вместе, но ты заболела и вы с мамой остались дома, а Володя прилетел один. На этот раз я не стала просить Антона временно освободить комнату. Решила, что пару ночей Володя сможет провести на диване в кабинете. Твоему отцу это не понравилось. И Антон ему тоже не понравился, причем сразу. Знаешь, бывает такая необъяснимая антипатия, которая возникает между людьми при знакомстве с первого же взгляда? Вот это как раз и был такой случай. Они даже разругались.

— По какому поводу?

— Твой отец посчитал, что Антон — жиголо. Деталей я не знаю. Я только слышала, что разговор ведется на повышенных тонах. А о чем он был, понятия не имею. Так я следователю потом и сказала.

— Следователю?

— Ну да. Гости начали собираться в районе девяти вечера. В половине десятого мы сели за стол, в одиннадцать или в начале двенадцатого прервались на перемену блюд. Все вышли из-за стола, ходили туда-сюда, я помню, что гвалт стоял ужасный. А потом Полина Григорьевна вспомнила, что они с мужем (он был тогда еще жив, ее муж Петр Петрович) забыли дома холодец, и пошла за ним. Когда она вышла на лестницу, то увидела Антона. Ему проломили голову и столкнули с лестницы. Орудие преступления валялось рядом. Это был антикварный подсвечник из коллекции твоего деда. Элегантный, в стиле позднего ампира, датируемый рубежом восемнадцатого-девятнадцатого веков. Я помню его как сейчас. Он стоит у меня перед глазами. С корпусом из литой бронзы с патинированием глубокого оливково-коричневого цвета, с горячим золочением, не стершимся за века. Основанием служил фигурный бронзовый плинт, массивный, тяжелый. Он был выполнен в виде восьмиугольника с рельефным поясом в виде меандра. Его угол пришелся Антону точно в висок, так что шансов выжить у него не оставалось.

— Антона убили подсвечником? — в ужасе спросила Маша. — А как подсвечник оказался на лестнице? Где он вообще стоял?

— В прихожей. Он был оптимален для интерьера. Высотой сантиметров в тридцать и весом в полтора килограмма, что подтверждало, что он выполнен именно из полнотелой бронзы, а не из легкого сплава. Франция, Париж, так что это объясняло военные атрибуты — копья, щиты, орлы. И клеймо мастера, разумеется. Я потом, когда кончилось следствие и мне его вернули, продала этот подсвечник за две тысячи долларов.

— А папа? Почему он не вернулся к нам из той поездки? — спросила Маша.

Разрозненные пазлы в ее голове никак не желали складываться в единую картинку, похоже, очень страшную. Алина посмотрела на нее с жалостью.

— Ты так еще ничего и не поняла? Следствие установило, что Антона убил Володя, твой отец.