В понедельник с утра между ними вышла ссора. Маша проснулась от бряканья посуды на кухне, к которой тут же добавился шум кофемашины. Повернула голову в сторону соседней подушки. Та оказалась пуста. Значит, Матвей уже встал. Маша взяла с прикроватной тумбочки телефон. Семь пятнадцать, а он говорил, что по будням встает в семь. И еще, что ему стараются не ставить первые пары, потому что он — сова, и ему физически трудно просыпаться раньше семи утра.

Маша даже немного расстроилась от того, что в вопросах ранних подъемов они не совпадали. Ей хотелось совпадать с Матвеем Вересовым абсолютно во всем, даже в таких мелочах, как время утреннего пробуждения. Впрочем, сегодня он встал раньше нее, в то время как она даже не услышала звонка будильника.

Маша вспомнила, как провела минувшую ночь, и глупо хихикнула, чувствуя, как вспыхнули алым огнем щеки. Оказывается, занятие любовью так же отличается от занятия сексом, как молитва от скороговорки. Как творчество от ремесла. Как поэзия от графоманства. Как родниковая вода от воды в пластиковой бутылке. Как…

Нет, звуки, доносящиеся из кухни, определенно отвлекали ее от неожиданных философских мыслей. Надо вставать. Нечего предаваться воспоминаниям о прошедшей ночи. Ночь была чудесная, и таких впереди будет еще много-много, в этом она уверена.

Она встала с большой двуспальной кровати, на которой провела эту ночь, в отличие от предыдущей, которую пришлось коротать на гостевом диване. Легонько погладила рукой матрас и тут же устыдилась этого нелепого жеста. Остановилась в нерешительности, не зная, что надеть. В свою, то есть бабушкину квартиру она вечером подняться так и не успела. Неожиданный и смелый ее поцелуй тут же заимел необратимые последствия, так что стало не до свежей одежды или халата.

На стуле в углу валялся небрежно брошенный Матвеем его домашний пуловер, тот самый, из мягкого кашемира, который так ей нравился, и Маша натянула его прямо на голое тело, чувствуя ласковую гладкость ткани. Возникло ощущение, что Матвей снова обнимает ее, и Маша улыбнулась причудам своего восприятия действительности. Надо же, как крепко она проросла в этого мужчину. Сегодня всего две недели, как она приехала в Питер, с Вересовым они знакомы и того меньше, а такое чувство, будто она знает его всю жизнь.

Маша прошлепала босыми ногами в сторону кухни, чуть ежась от холода паркета под ногами. Да, зимой в Питере особо босиком не походишь. При звуке ее шагов Матвей, стоящий у плиты, повернулся. На сковородке у него что-то фыркало и шкворчало.

— Привет, я все-таки тебя разбудил? Старался потише, но навык утерян. Привык один.

Наверняка он не вкладывал в свои слова ничего, кроме простой констатации факта, но Маша тут же расстроилась, что ее присутствие мешает ему привычно собираться на работу. Понедельник и так, как известно, день тяжелый. А тут еще Мария Стрельникова путается под ногами.

— Я сама проснулась, — быстро сказала она. — Я рано встаю. Еще сегодня заспалась.

— То есть ты жаворонок. А я — классическая сова, которая всю жизнь мучается из-за жизни в социуме, — засмеялся Матвей, даже не догадываясь, что бьет по больному. По их разнице в циркадных ритмах. — Садись за стол, я тебя накормлю своей фирменной яичницей. Вообще-то это чирбули по-грузински. В составе грецкие орехи, много помидоров и кинза. Ты все это ешь?

Маша подтвердила, что ест.

— Но можно я сначала сварю кофе? — чуть напряженно спросила она.

Утренняя неловкость не отпускала. То, что случилось между ними ночью, уходило куда-то, размываясь тенями от бьющего в окно уличного фонаря. А вдруг он уже жалеет, что поддался соблазну? А вдруг для него это всего-навсего «физиология» со всеми вытекающими из этого последствиями?

В конце концов, мужчина, который к тридцати шести годам ни разу не был женат, явно боится серьезных отношений и избегает их. Если профессор Вересов начнет ее избегать, Маша этого не переживет. Хотя переживет, конечно. Куда денется. Будет пробегать мимо его квартиры на втором этаже, низко склонив голову и максимально ускорив шаг. Вот и все.

— Кофе я тебе сейчас сам сварю, вот только с чирбули закончу. Но вообще осваивай кофемашину, тебе с ней тут жить.

На этих словах Маша немного приободрилась. Кажется, Матвей не собирается ее выгонять прямо после завтрака.

— Значит так, план на сегодня такой, — командовал он, ставя перед ней тарелку с умопомрачительно пахнущей яичницей и чашку с кофе. Принес вторую тарелку и чашку, сел напротив. — Я сейчас завтракаю и уезжаю в университет. Ты остаешься дома. Можешь читать, смотреть кино, готовить ужин. Если нужны продукты, закажи доставку. Но из дома не выходи. Мы не знаем, что в голове у Гурова и на что он способен. В крайнем случае, можешь отправиться к Алтынгуль и своему отцу. Если вы будете держаться вместе, то вам вряд ли что-то угрожает.

— Но мне надо домой, — возразила Маша. — Матвей, мы вчера это уже обсуждали. Мне нужно в душ, вымыть голову, переодеться. К тому же папа пообещал врезать мне новый замок. Да и вообще. Зачем мне ждать тебя в чужой квартире, если я могу ждать в своей.

— Это не чужая квартира, а моя! — вспылил Матвей. — А порог той, что ты называешь своей, ты впервые переступила не намного раньше.

Вот тут-то они и поссорились, потому что Маша не терпела, когда ей указывают, что делать. До тридцати пяти лет дожила, самостоятельно принимая решения, и дальше как-нибудь справится. У нее есть своя жизнь и свои дела, так она Матвею и сказала. И прятаться у него в доме она не намерена. И вообще, ей через неделю на работу выходить. Не будет же он ее отвозить и забирать, лишь бы она на улицу не вышла.

— Если понадобится, то буду! — заорал в ответ Матвей. — Я не хочу, чтобы тебя тоже ударили по голове каким-то пресс-папье, канделябром или какой-нибудь палкой.

Слово «палка» опять заставило Машин мозг включиться. Палка. Жезл. Посох. Трость. В день вечеринки Гуров пришел в дом бабушки с элегантной тростью, рукоять которой представляла собой резной набалдашник. В виде головы то ли собаки, то ли льва, Маша тогда не разглядела. И когда Алина Стрельникова и ее друг сердца, оказавшийся лютым врагом, уходили в театр, Викентий Аполлинарьевич тоже был с тростью. То есть он ходил с ней постоянно. И она никого в его окружении не удивляла и не напрягала. А что, если смертельный удар Новицкому нанесен именно ею?

— Трость, — сказала Маша. Матвей удивленно посмотрел на нее. — Не палка, трость. Гуров убил Александра Александровича своей тростью. Надо сказать полиции. Вдруг это доказательство, которого нам так не хватает. Он, конечно, наверняка вымыл ее, но на резной поверхности набалдашника какие-то частицы могли и остаться. Как ты думаешь?

— Я думаю, что тебе нельзя домой, — упрямо буркнул Матвей. — У меня пары до четырнадцати часов. Потом я постараюсь сразу уехать. В охранную фирму позвоню на перемене, попрошу, чтобы они прислали мастера по установке сигнализации прямо сегодня, максимум завтра. И тогда под охраной делай что хочешь.

В дверь позвонили. Матвей пошел открывать, на всякий случай задвинув Машу за спину. Но за дверью оказался переминающийся с ноги на ногу отец, выглядевший еще более смущенным и счастливым, чем накануне. Видимо, дела у них с Алтынгуль обстояли так же хорошо, как и у Маши с Матвеем. Балерина маячила на лестничной площадке за его спиной. Запирала свою дверь.

— Машутка, я отвезу Алтынгуль по делам. Ей нужно в театр и в училище. У нее сегодня занятия, а я, сама понимаешь, не могу в нынешней ситуации отпустить ее одну. Ты как, справишься сама?

— Справлюсь, пап, — кивнула Маша из-за плеча Матвея. — Поезжайте, конечно. Матвей сейчас уедет на работу. А я дождусь десяти часов и, как только придет Галина Ивановна, поднимусь домой. Мы с ней будем очень осторожны. Обещаю.

Матвей тяжело вздохнул, но спорить не стал. Попросил только ни в коем случае не подниматься на четвертый этаж до прихода домработницы. Галину Ивановну Маша подкарауливала у окна, чтобы не пропустить. Появилась она без трех минут десять. Пунктуальность высшего уровня, ничего не скажешь. В руках, помимо привычной дамской сумки, дешевой и старомодной, она держала еще довольно объемную авоську. Видимо, зашла по дороге в магазин или на рынок.

Маша пулей выскочила из квартиры, чтобы перехватить Галину Ивановну в подъезде. То есть в парадной.

— Ой, девочка, — сказала та. — Ты тут откуда?

— У Алтынгуль была, — соврала Маша и покраснела от неловкости.

Она обычно избегала неправды, но не признаваться же, что ночует в квартире чужого мужчины.

— Не можешь одна в квартире Алины Аркадьевны находиться. — Домработница поняла ее слова по-своему. — Но это хорошо, что я тебя застала. Мне тебе показать кое-что надо.

Они поднялись в квартиру Стрельниковых, выглядящую пустынной и какой-то притихшей. Маша пошла в свою комнату, чтобы переодеться. Первым делом она вымоет голову. Женщина с грязной головой не может чувствовать себя уверенной. Когда Маша вышла из ванной, переодевшаяся в рабочую одежду Галина Ивановна сидела за кухонным столом и нервно крутила в руках чашку с кофе.

— Что-то случилось? — спросила у нее Маша осторожно.

Уж слишком встревоженной выглядела домработница.

— Да вот не знаю, что и думать, — тяжело вздохнула та. — Все как-то наперекосяк пошло. После твоего, кстати, девка, приезда. Жили-были столько лет мирно, а теперь все перепуталось. С ног на голову встало. Свои получаются чужие? И как жить с этим?

Маша ничего не понимала. Вот ничегошеньки.

— Галина Ивановна, вы о чем? — уточнила она. — Что с ног на голову? И при чем тут я?

— Да не знаю, при чем тут ты, — горестно подперла голову рукой домработница. — Алиночка Аркадьевна в людях хорошо разбиралась. Хвасталась всегда, что интуиция у нее. Я-то думала, что ее, может, из-за тебя убили. До этого ведь не трогали, а как ты появилась, так, пожалуйста, беда за бедой. А потом кассету послушала, и выходит, ты не виновата?

Маша почувствовала, что голова у нее идет кругом, как будто это Маша встала на нее, перестав крепко стоять на ногах.

— Какую кассету? — жалобно спросила она.

— Да такую, — снова вздохнула Галина Ивановна. — Я ж вам рассказывала, что мне Алина Аркадьевна отдала кассеты Антошины, на которых он записи бардов хранил. Любил он авторскую песню и мне слушать давал.

Да, что-то такое бабушкина помощница по дому действительно говорила. Антон Бакалов собирал кассеты с записями Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов. И после его смерти бабушка разрешила Галине Ивановне забрать его кассеты и магнитофон. И что с того?

— Я как вам про это рассказала, так про кассеты и вспомнила. Тридцать лет без дела лежали. Сначала жутко мне было их слушать, все равно что с покойником разговаривать. А потом забыла я про них. Как комнату купила, так на антресоль сложила и забыла. Потом как-то наткнулась, лет через десять, а то и больше, выкинуть рука не поднялась, а слушать вроде и неинтересно уже. А тут с вами поговорила и думаю, надо хоть разобрать их, что ли. Какие мне нравились в молодости, оставить, а какие нет, так и вынести на помойку.

Маша слушала все внимательнее. Почему-то ей казалось, что сейчас произойдет что-то важное.

— В общем, достала я их вчера. И магнитофон достала. Думала, не работает он, а нет, включила — запело. Я сначала по обложке разбирала. Высоцкого в сторону, его послушаю. Галича не буду, он мне и раньше не заходил. Не понимаю я его. Окуджава — да. Розенбаум — нет. А потом глянь, а одна кассета без обложки. Внутри не знаю что. Вот я ее в магнитофон-то и вставила. А там…

Галина Ивановна замолчала, тяжело дыша.

— И что там? — в нетерпении спросила Маша.

— А там голос Антоши, — чуть ли не шепотом сказала собеседница. — Он эту кассету записал. Для Алиночки Аркадьевны, значит.

Голос Галины Ивановны задрожал.

— Я как услышала его слова, так у меня чуть сердце не выскочило.

— Что там?!

— Да вот я тебе, девка, сейчас включу. Сама услышишь.

Она вытащила из авоськи обычный кассетный магнитофон. Маша с раннего детства таких не видела. Подключила к розетке, вставила кассету. Поколдовала над клавишами, нажала одну из них. По кухне сквозь треск и шорох высохшей за тридцать лет пленки поплыл незнакомый Маше мужской голос, начитывающий посмертное письмо Антона Бакалова.

Звуковое послание действительно было адресовано Алине Стрельниковой. Антон подробно и обстоятельно рассказывал о том, как застал Гурова перевешивающим картину Вермеера. Точнее, Антон видел, как Викеша вешал картину на стену, объяснив это тем, что просто рассматривал обратную сторону холста. Однако когда тот ушел (через парадную дверь и не держа ничего в руках), Антон заметил через окно, что Гуров вышел из парадной с продолговатым свертком в руках. Антон догадался, что, подменив полотно, Гуров оставил оригинал в холодной комнате, а потом зашел туда уже с лестницы и забрал «Концерт». Или он вынес что-то другое?

Бакалову не хотелось верить, что кражу можно совершить так дерзко, практически на глазах. Он так и сяк осматривал полотно на стене, но недостаточно разбирался в живописи, чтобы понять, подделка это или подлинник. Смущать обожаемую Алину своими подозрениями Антон не хотел. Стрельникова знала, что он ненавидит Викешу, а потому все равно не поверила бы, решив, что Бакалов оговаривает того из ревности.

Он несколько раз пытался приступить к важному разговору, но отступал. Кроме того, к Алине приехал сын, с которым она была в длительной ссоре, и Антон решил поговорить с Владимиром Стрельниковым. Однако для этого разговора ему требовались неопровержимые доказательства, и тогда актер вспомнил про своего одноклассника, работающего в Русском музее.

Тимур Веденеев однозначно заключил, что на стене в спальне Алины висит подделка. Однако рассказать об этом Алине или Владимиру Антон не успел. Они поссорились в тот день. Стрельников-младший высказал актеру все, что он думает о жиголо и альфонсе, которым счел Бакалова, а Алина и вовсе отвергла его любовь, доведя до сердечного приступа.

Отлеживаясь в своей комнате в ожидании гостей, Антон принял решение переговорить с Викешей и под угрозой разоблачения заставить того вернуть «Концерт» на место. В те самые минуты, когда Алина Стрельникова делала запись в своем дневнике, по-своему переживая размолвку со своим подопечным, а Галина Ивановна накрывала на стол, снуя между гостиной и кухней, Антон и записал свое звуковое письмо на тот случай, если разговор с Викешей не даст результата.

Заканчивая свое послание, он признался, что вряд ли решится снова на разговор глаза в глаза. Мол, опасается, что Алина и слушать его не станет, а то и выгонит подобру-поздорову, и отдать кассету в случае провала его миссии ему будет легче и проще.

— Значит, мы правильно его вычислили, — проговорила Маша, когда запись закончилась. — Это Гуров всех убил. И Антона, и бабушку, и Сан Саныча. И все это из-за картины. Какая мерзость. Надо срочно позвонить Матвею и рассказать ему про кассету.

Однако сделать это Маша не успела. Мягко повернулся ключ в замке, щелкнула, открываясь, входная дверь. Видимо, папа пришел. Проводил Алтынгуль и вернулся, чтобы сменить замок.

— Папа, мы на кухне! — крикнула Маша. — Иди сюда. Галина Ивановна нашла кассету, которую наговорил для бабушки Антон Бакалов.

— Я пришел, — услышала она уже с порога кухни и вздрогнула.

В дверях, хищно улыбаясь, стоял Викентий Аполлинарьевич. В руках он держал трость с резным набалдашником. Маше и сейчас не удалось разглядеть, чья это была голова, льва или собаки.

— Чего ж тебе на месте-то не сиделось, девонька? — спросил он ласково до приторности. — В своем поганом Новосибирске. Приехала за халявной квартирой. И папашку своего со свалки истории вытащила.

— Даже если бы я не приехала, это ничего бы не изменило, — сказала Маша. Ее душила ненависть к старому негодяю. — Бабушка все равно догадалась, что это вы убили Антона и произошло это из-за картины Вермеера. Она заподозрила что-то и именно поэтому изменила завещание. Лишила вас своей доли наследства, в которое входил и Вермеер.

— Старая кляча. — В голосе Гурова теперь тоже звучала неприкрытая ненависть. — Тридцать с лишним лет я потратил на то, чтобы ее ублажать. Сумасшедшая старуха. Эгоистичная тварь. Я заслужил, чтобы все это стало моим после стольких лет служения ей. На пороге смерти она вдруг заподозрила, что ее драгоценный сыночек не совершал убийство, за которое она его прокляла. И начала развлекаться, подозревая нас всех, ее друзей. Ревнивицу Клару, слюнтяя Костика, размазню Новицкого, потаскуху Вику. Когда дошла очередь подозревать меня, она смекнула, что щенок Бакалов мог поймать меня на чем-то нехорошем. У нее была потрясающая интуиция. Я понятия не имею, как она решила проверить подлинность «Концерта», но она обратилась к Шурику Новицкому, чтобы он нашел ей эксперта.

— Бабушка узнала, что картина, висящая в ее спальне, подделка, но до конца не была уверена, что ее подменили вы? Что произошло в ночь ее убийства? — спросила Маша.

Ей было страшно, но она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Когда ты отправилась на поиски своего отца, Алина позвонила мне, чтобы сказать, что нам нужно поговорить. Она сказала «Обсудим „Концерт”», и я сразу все понял. Я сказал, что сейчас же приеду, но она ответила, что вечером к ней придет Шурик, оказавшийся более честным другом, чем я. Разумеется, я не мог ждать и поехал на Васильевский. Я видел, как приезжал эксперт. Я сразу его узнал, потому что видел в адвокатской конторе, когда он приходил к Павлу. Потом приперлась эта дура Клара. Потом приехал Новицкий. Я сначала хотел покончить с ними обоими разом, но побоялся, что не сдюжу. Поэтому я стоял и мерз, ожидая, пока Шурик уйдет.

— Викентий Аполлинарьевич, зачем вы их убили? — тихо спросила Маша. — Ну, узнала бабушка, что вы украли «Концерт» и убили Антона, и что? Срок давности за это преступление давно истек. Максимум, что вам угрожало, это публичное осуждение. Бабушка отказала бы вам от дома. И все.

— Нет, так просто она бы не успокоилась, старая сука, — проскрипел Гуров. — Когда я пришел к ней той ночью, она спокойно высказала мне, что все знает. И я понял, что она не остановится. Она ненавидела меня не из-за картины, не из-за Антона, а из-за того, что по моей вине потеряла сына.

— Ну и что?! — закричала Маша. — Ну, помирилась бы она с папой. Ну, поняли бы они, что напрасно подозревали друг друга. Чем это угрожало вам? Помимо презрения.

— Дура малолетняя. Ты ничего не понимаешь. — Голос Гурова сорвался на фальцет. — Все дело в «Концерте». Я не мог позволить, чтобы вы все — Алина, ты, твой папаша — заставили меня его вернуть. Я заболел этим полотном, как только впервые его увидел. Паша, старый друг, удачливая и хитрая сволочь, которая всегда была на шаг впереди меня, похвастался, что купил подлинник Вермеера, украденный из американского музея. Его, юриста, вообще не смущало, что картина краденая! Он так кичился этим приобретением, что показал его мне. А я увидел картину и пропал. Я не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, что этот шедевр должен принадлежать мне. Я рассказал об этом Любе. Моей Любушке. Единственной женщине, которая мне когда-либо была нужна. Это она придумала после Пашиной смерти, чтобы я подкатил шары к его вдове, втерся в дом и подменил полотно.

— Ваша гражданская жена согласилась на то, чтобы вы стали любовником моей бабушки? — Маша ушам своим не верила.

Галина Ивановна по-прежнему сидела тихо-тихо, лицо ее было бледно как мел. А еще с того края стола, на котором она сидела, слышалось какое-то слабое шуршание. Такое тихое, что Маша ни за что бы его не услышала, если бы ее органы чувств не обострились сейчас до предела. Она перевела взгляд. На магнитофоне Антона Бакалова были нажаты две кнопки. «Пуск» и «Запись». Это шуршала пленка, фиксирующая все, что говорил сейчас в запале ненависти Гуров. Молодец Галина Ивановна, догадалась включить магнитофон. Маша вот не догадалась.

— Люба хотела красиво жить. Она мечтала уехать за границу.

— Но вы же так никуда и не уехали.

— Я не смог продать «Концерт». И потому, что это оказалось чертовски трудно сделать. Сначала мы решили выждать десять лет, пока не утихнет шумиха. Потом оказалось, что картина до сих пор в базе Интерпола и несколько посредников отказались искать покупателей. Да я и не настаивал. Я не мог отказаться от обладания «Концертом». Не мог. Я не мог повесить ее открыто в своем доме, но мог часами вглядываться в изображение.

— И все это время вы продолжали жить на деньги Алины.

— Я спал с ней, это были честно заработанные деньги.

— И что вы собираетесь делать теперь? — спросила Маша. — Теперь, когда правда про «Концерт» и убийства вышла наружу. Не можете же вы убить всех носителей этой правды.

— Для начала я убью вас обеих, — деловито заявил Гуров; огонь сумасшествия горел в его глазах. Маше вдруг стало страшно. Говорят, психически больные люди обретают недюжинной силой и легко могут справиться с двумя слабыми женщинами. — Убью. И заберу кассету. Нет мотива, нет преступления. А на момент убийства Алины и Шурика у меня есть алиби. И на момент вашей смерти, уверяю вас, тоже.

Он размахнулся своей палкой, и Маша закрыла глаза. Выход из кухни перекрыт, так что выскочить в коридор, а оттуда на лестницу, она не успеет. И Галина Ивановна тоже. Конечно, Гурова поймают, вот только им это уже не поможет. Жалко. Папа расстроится. И мама. И Алтынгуль Мураталиева. И писатель Артем Воронцов, он же профессор Матвей Вересов тоже. По крайней мере, так хочется в это верить.

Послышался какой-то шум, вернее, стук входной двери, быстрые шаги, практически бег по коридору, короткий вскрик, удар, а потом вой. Маша опасливо открыла глаза. Гуров со скрученными за спину руками лежал лицом вниз, прижатый к полу профессором, о котором Маша только что думала.

— Что смотришь, — прикрикнул Матвей. — Миронову звони. У него появится отличная возможность изъять на экспертизу эту чертову трость.