Вересову было неуютно. Только что он посвятил Машу Стрельникову в тайну, которую хранил много лет. Раскрылся практически постороннему человеку, которого знает меньше двух недель. А кажется, что всю жизнь, вот ведь какая штука. Прислушиваясь к собственным ощущениям, он словно со стороны наблюдал за сложной гаммой чувств, отражающихся на ее лице. Изумление? Шок? Возмущение? Испуг? Кажется, он не мог правильно идентифицировать ни одно из них.

— Почему ты мне сразу не сказал? — тихо спросила она.

— Потому что я никому об этом не говорю, — признался Вересов. — О том, что я пишу детективные романы, знает только мой издатель. Ну, и еще мама. Даже Артем не в курсе, хотя он — мой близкий друг, и для псевдонима я воспользовался его именем.

— Но почему? К чему такая таинственность?

Вересов пожал плечами.

— Если честно, сам не знаю. Сначала было страшно опозориться перед знакомыми. Я не был уверен, что пишу достаточно хорошо. А потом, когда пришел относительный успех, было уже поздно признаваться. Пришлось бы объяснять, почему я не сделал этого раньше. А я вряд ли мог быть убедительным. Вот ты сейчас спросила, а у меня нет ответа. Маша, просто поверь, что ты — третий человек на земле, который посвящен в эту мою тайну.

— Я польщена, — сухо сказала Маша. — Значит, сегодня утром ты писал очередную книгу?

— Да. Я всегда посвящаю этому занятию вторую половину субботы, но вчера я пропустил время, вот и наверстывал норму знаков, положенную на эту неделю.

О том, что вчера он не подходил к письменному столу из-за семейства Стрельниковых и их дел, он умолчал, но Маша считала эту мысль и без ее озвучивания.

— Я польщена, — повторила она еще суше. — Впрочем, вопросы организации работ на литературной ниве меня сейчас волнуют меньше всего. Если ты — Артем Воронцов, и «Тень Вермеера» — твоя книга, то объясни мне, почему в центре сюжета картина, висящая в квартире моей бабушки? Ты же уверял, что раньше никогда там не был.

— Маша, я тебе уже говорил, что это всего-навсего совпадение, — терпеливо объяснил Вересов. — «Тень Вермеера» — мой первый роман, я написал его только потому, что меня заинтересовала кража из музея Изабеллы Стюарт Гарднер. Я понятия не имел, что двумя этажами выше висит то ли подлинник, то ли копия «Концерта».

— И я должна этому верить? — скептически спросила Маша.

— Если хочешь, не верь, но другого объяснения у меня нет.

— А с Артемом Басицким ты это обсуждал?

Вересов снова покачал головой и попробовал ее обнять. Маша высвободилась, да так стремительно, что чуть не упала. То, что она шарахается от его прикосновений, его расстроило. Впервые за много лет Матвею Вересову действительно всерьез понравилась женщина, и вот он, кажется, теряет ее из-за Артема Воронцова.

— Мы никогда не обсуждали с Артемом содержание моих книг, потому что он, повторюсь, не в курсе, что я их пишу. А на любителя детективного жанра он не похож. И о том, что происходит внутри квартиры твоей бабушки, он мне тоже никогда не рассказывал. В этом просто не было никакой нужды. Он иногда сопровождал в гости Полину Григорьевну. И все. Артем — прекрасный специалист в области музыкознания, и у него вообще врожденное чувство прекрасного, но в живописи он разбирается на уровне интеллигентного, но простого пользователя, так что про «Концерт» мог и не знать. Да и вряд ли ему доводилось бывать в спальне твоей бабушки.

— Мы должны у него спросить. — Маша упрямо выпятила нижнюю губу.

Она всегда так делала, когда впадала в состояние ослиного упрямства. Именно так это называла ее мама. Про маму Матвей не знал, но своевольную нижнюю губу успел заметить. Губа его умиляла.

— О чем спросить? — уточнил он, любуясь этой пухлой губой, которую неожиданно захотелось поцеловать.

Так сильно захотелось, что Вересов сжал руку в кулак, с размаху вонзая в ладонь собственные ногти. Боль немного отрезвила его. Нашел время, ей-богу.

— Обо всем! — туманно пояснила Маша.

Ему почему-то хотелось выполнять абсолютно все ее просьбы, поэтому он послушно кинулся звонить Басицкому. К счастью, воскресным днем Артем оказался дома и пообещал спуститься минут через десять. Матвей понимающе усмехнулся. Не то чтобы Басицкий был известным «ходоком», просто после недавнего довольно тяжелого развода отвлекался в объятиях прекрасных дам. Значит, эту ночь друг провел у очередной подруги и домой вернулся только под утро.

Он никогда не оставался у любовниц ночевать, предпочитая спать в своей постели. Вересов не сомневался, что разбудил друга своим звонком, но не испытывал по этому поводу никого смущения. Артем — не ребенок, успеет выспаться. Сейчас действительно есть дела поважнее.

Появился он, впрочем, не через десять минут, а через полчаса, когда Маша уже озвучила предположение, что Басицкий пытается скрыться. Матвея подобное допущение смешило и злило одновременно. Ну как доказать, что его друг — не преступник, а потому скрываться ему не нужно?

— Привет, — сказал Артем, наконец, переступив порог квартиры. — Прости, что задержался, пришлось бабушку успокаивать. Я, оказывается, все на свете проспал. Вчера убили ее знакомого, друга Алины Стрельниковой, режиссера Новицкого, — впрочем, ты его не знаешь.

— Кто в Питере не знает режиссера Новицкого? — покачал головой Вересов. — Впрочем, ты прав. Лично мы были мало знакомы. Но про его убийство я в курсе. Проходи.

Он провел Басицкого на кухню, где за столом сидела Маша Стрельникова. При виде молодой женщины друг удивился. Он явно не ожидал здесь ее увидеть.

— О, соседка. Здравствуйте. А вы здесь что делаете?

— Она здесь живет, — пояснил Матвей. Маша от этих его слов чуть со стула не свалилась. — А еще она считает тебя убийцей.

— Убийцей кого? — удивился Артем. — Новицкого?

— Новицкого. И Алины Стрельниковой, — жестко сказала Маша.

Артем растер лицо руками.

— Одна новость круче другой, — простонал он жалобно. — Милая девушка, а за что мне было убивать вашу бабушку? Да и Новицкого, к слову, тоже.

— За картину Вермеера «Концерт». Слышали о такой?

Вересов глазам своим не поверил, но Артем дернулся, словно неожиданный вопрос застал его врасплох.

— Да, но при чем тут картина? Не хотите же вы сказать, что Сан Саныча убили из-за нее?

— Вообще-то очень похоже, — мягко сказал Матвей. — Темка, ты что, правда что-то знаешь про «Концерт»?

— Только то, что в тот вечер, когда мы были в гостях у Алины Аркадьевны, Сан Саныч отвел меня в сторону и попросил свести с кем-нибудь из искусствоведов, способных оценить подлинность картины Вермеера. Он даже завел меня в комнату, где она висела, и показал ее, сказав и название: «Концерт».

— Новицкий объяснил тебе, зачем ему это?

Артем покачал головой:

— Нет, а я не спросил. Если картина принадлежала Алине Аркадьевне, то она вполне могла захотеть ее продать, а для этого нужно понимать, подлинная ли она. Что тут странного? Правда, Сан Саныч упомянул, что муж Алины Аркадьевны проводил экспертизу перед покупкой полотна, но ее надо повторить.

Что странного? Пожалуй, Вересов мог сходу ответить на этот вопрос.

— Темыч, — проникновенно сказал он, — к тебе обращается старинный знакомый твоей бабушки с просьбой оценить подлинность полотна семнадцатого века. Объясни, почему ты не направил его ко мне? Ты же знаешь, что я специализируюсь именно на атрибуции картин XVII–XVIII веков.

— Ты чего, белены объелся? — осведомился Басицкий. Впрочем, разговаривал он не нервно, а скорее просто удивленно. — Всем известно, что ты не берешь заказы и вообще не занимаешься частной экспертизой. Мне даже в голову не пришло посоветовать Сан Санычу тебя.

— И куда ты его отправил?

— Я сразу же позвонил Ваньке Мельникову, и тот в течение получаса решил вопрос, выдав телефон какого-то старичка-эксперта, специализирующегося именно на Вермеере.

Иваном Мельниковым звали их общего друга, трудившегося хранителем Отдела западноевропейской живописи в Эрмитаже. Ну да, в принятом решении странного ничего не наблюдалось. Мельников мог дать совет ничуть не хуже, чем сам Вересов, да и связи среди экспертов у него получше. Профессор Вересов все-таки был теоретиком, в то время как Ванька — практиком. Ну да. Нормальный совет.

— И что было дальше? Что сказал этот эксперт?

Артем пожал плечами.

— Понятия не имею. Я даже не в курсе, дошел до него Сан Саныч или нет. Меня попросили об услуге, я ее выполнил и забыл. Дальнейшее меня не касалось.

— Координаты старичка у тебя остались?

— Да, Ванька скинул в мессенджере, а я переписал для Сан Саныча на бумажку. Сейчас. Слушай, ты мне вообще можешь объяснить, в чем дело?

— Не сейчас, — честно признался Вересов. — Тем, позже я тебе обязательно все объясню. Когда сам пойму, что к чему.

Переслав искомый номер телефона эксперта, Басицкий ушел домой, сказав, что не хочет надолго оставлять Полину Григорьевну.

— Что будем делать? — спросила Маша, когда они снова остались одни.

Вместо ответа Вересов набрал телефонный номер эксперта и договорился о встрече через час.

— Здесь меня подождешь? — спросил он у Маши. — Домой я тебя одну не отпущу. Так и знай.

— К Алтынгуль пойду, — отказалась от его предложения она. — Они там с папой затихарились, с самого утра не объявляются. Папа, правда, сообщение прислал, что все в порядке, так что я не волнуюсь. Понимаю, что им нужно о многом поговорить. Но временно отвлеку. Надо же рассказать, до чего мы с тобой додумались.

Матвей проводил ее до соседской двери, сдал с рук на руки отцу и поехал на назначенную встречу.

Эксперт, которого звали Игнатием Сергеевичем Ковалевым, действительно оказался старичком, недавно отметившим семидесятипятилетний юбилей. Когда-то давно он работал в серьезных государственных музеях, а сейчас, будучи пенсионером, отошел от дел, однако по-прежнему иногда давал частные консультации. «Баловался», как он сам это обозначил.

Матвея он выслушал с искренним интересом.

— Наслышан про вас, молодой человек, — сказал он, когда Вересов закончил излагать цель своего визита. — Новое время рождает новых героев. Читал некоторые ваши работы. Впечатлен. И вижу, в свободное от преподавания наук время тоже подрабатываете экспертизой.

— Нет, не подрабатываю, — покачал головой Вересов. — По мере скромных возможностей консультирую правоохранительные органы по вопросам искусствоведения. Но вы не волнуйтесь. К вам меня привело дело исключительно частного порядка. Если вы захотите, результатами нашего разговора я с правоохранительными органами не поделюсь.

Ковалев усмехнулся.

— Мне совершенно нечего скрывать, молодой человек. Те времена, когда меня привлекали для оценки предметов с сомнительным происхождением, давно позади. Как я понял, вас интересует Вермеер.

Матвей подтвердил, что Вермеер его действительно интересует.

— Что ж, с ним действительно связана одна загадка, вот только разгадать я ее вам не помогу.

— Вы мне просто расскажите все, что знаете, — попросил Матвей.

Старичку хотелось поговорить, и он охотно начал свой рассказ.

Впервые с просьбой провести экспертизу картины Вермеера к нему обратился известный в городе адвокат Павел Стрельников. Было это в самом начале одна тысяча девятьсот девяносто первого года, когда Стрельникову предложили купить знаменитый «Концерт» кисти Вермеера. Перед сделкой он по надежной рекомендации и пришел к Ковалеву. Тот оценил полотно и постановил, что картина подлинная.

— Простите, но вы в этом уверены? — прервал старичка Вересов.

— В чем? — не понял Ковалев.

— В том, что полотно, принесенное вам адвокатом Стрельниковым, было подлинником?

— Молодой человек, — с укоризной посмотрел на него старик, — я профессионал своего дела. Мои экспертизы никто и никогда не подвергал сомнению. Мое заключение всегда принималось в качестве твердой гарантии чистоты сделки. Конечно, это был подлинный «Концерт», в чем я и заверил заказчика, который после этого картину купил.

— Игнатий Сергеевич, простите, но вы ведь не могли не знать, что картина краденая.

— Разумеется, я это знал, — кивнул Ковалев. — Еще раз повторюсь, что я — профессионал, поэтому провенанс работы установил тоже. Да, незадолго до того, как мне ее принесли, «Концерт» украли из одной частной американской галереи. Впрочем, вы и без меня это знаете.

— И что, вы скрыли это от Стрельникова?

— Ни в коей мере. В моем заключении значился весь путь картины, в том числе и ограбление музея. Но Стрельникова это не смущало. Он и без меня знал, что Вермеер краденый.

— И вы никому не сказали, что видели краденое полотно?

— А кому я должен был об этом сказать? — изумился Ковалев. — Я оценивал картину частным образом. К моим служебным обязанностям это отношения не имело. Полотно украли не из государственного музея, более того, ограбление произошло вообще не в России.

— Но картину разыскивал Интерпол.

— Ну и что? Я не сотрудничал с этой организацией и не был им ничего должен.

Что ж, подобная точка зрения Вересова не удивляла. Он прекрасно знал, что в 90-е годы прошлого века в России вовсю использовали частные искусствоведческие экспертизы для легализации краденых или поддельных произведений искусства. Ситуация на арт-рынке выглядела совершенно хаотичной, а отсутствие строгого регулирования вкупе с высоким спросом на произведения искусства создавали почву для мошенничества.

Нестабильность экономики и ослабление контроля за культурными ценностями привели к всплеску арт-преступлений. По некоторым оценкам, до 90 % картин русских художников на рынке в то время могли быть подделками. При этом мошенники прибегали к услугам экспертов, чтобы получить заключения о подлинности работ, даже если те были украдены или фальсифицированы. Это позволяло легализовать полотна и продавать их за значительные суммы.

Похоже, примерно этим и занимался тридцать с лишним лет назад господин Ковалев. Вот только можно ли доверять выданному им тогда заключению? Экспертные организации тогда не всегда могли гарантировать достоверность. Даже авторитетные учреждения, такие как Всероссийский художественный научно-реставрационный центр имени Грабаря, иногда выдавали ошибочные заключения, что подрывало доверие к экспертизам.

— Игнатий Сергеевич, не поймите меня превратно, но от того, насколько подлинным был «Концерт», зависит расследование трех убийств, — сказал Вересов. — Поэтому еще раз повторюсь. Вы уверены в том, что та картина, которую приносил вам Стрельников, действительно принадлежала Вермееру?

— Я понимаю ваши сомнения, молодой человек. — Старик улыбнулся. — Уверяю вас, что речь не шла о «перелицовке».

Матвей знал этот термин. Одна из распространенных в девяностые годы схем заключалась в том, что картины малоизвестных европейских художников покупали за рубежом, ввозили в Россию, дорисовывали элементы, подделывали подписи и с помощью экспертиз выдавали за оригинальные работы. Такие подделки проходили проверку в экспертных центрах, что позволяло продавать их коллекционерам.

В результате нескольких громких скандалов и возник запрет на коммерческие экспертизы для государственных музеев. В 2007–2009 годах выпускали тома каталога с примерами поддельных работ, где публиковались пары картин — до и после переделки. Началось обсуждение необходимости лицензирования экспертов, что позже и реализовали.

— Игнатий Сергеевич, в девяностые годы не существовало жестких регламентов для проведения экспертиз, да и некоторые методы, к примеру, рентген и химический анализ красок, хоть и применялись, но не внедряли повсеместно.

— И все-таки тогда это был именно Вермеер, молодой человек, — улыбнулся Ковалев. — Проведя эту частную искусствоведческую экспертизу, я стал инструментом сокрытия кражи этого полотна. Наверное, мне должно быть стыдно, но в силу давности лет это уже не имеет никакого значения.

Профессор Вересов умел вычленять главное из услышанного.

— Вы сказали «тогда». Значит, сейчас, когда к вам обратился Александр Александрович Новицкий, это был уже не Вермеер?

— Совершенно верно, — подтвердил Ковалев.

Режиссер Александр Новицкий позвонил старику-искусствоведу десять дней назад и попросил оказать частную консультацию, для которой необходимо приехать в дом актрисы Алины Стрельниковой. Ковалев хотел отказаться, но фамилия актрисы, а также упоминание Вермеера напомнили ему об экспертизе тридцатилетней давности, и он честно признался Новицкому, что уже видел указанную картину и может подтвердить, что муж актрисы когда-то приобрел подлинник.

Однако Новицкому этого заверения оказалось мало. Он настаивал, чтобы Ковалев осмотрел полотно еще раз, потому что считал, что картину могли подменить. На этом месте рассказа Вересов почувствовал, как по спине у него побежал холодок. Маша была права, когда заподозрила такой ход событий. Дело все-таки в картине.

Ковалев заинтересовался настолько, что согласился приехать. В квартире Стрельниковой он побывал утром того дня, когда ее убили, и засвидетельствовал, что на стене в спальне актрисы висит подделка.

— Это была совершенно не та картина, которую мне приносил адвокат, — поделился Игнатий Сергеевич. — Подделка, и даже не очень искусная. Кроме внешнего сходства, ничего общего.

— И как отреагировала вдова адвоката?

— Она была ошарашена. Вернее, я бы использовал более яркий термин. Она была раздавлена. Убита.

— В тот же день ее действительно убили, — мрачно подтвердил Матвей.

Старик-эксперт схватился за сердце.

— Боже мой, кто? За что?

— Ответ на вопрос «Кто?» я ищу, — признался Матвей. — Вместе с полицией, конечно. А вот ответ на вопрос «За что?» у меня есть. За то, что Алина Аркадьевна догадалась, кто мог подменить картину. А еще она догадалась, что тридцать лет назад о подмене узнал близкий ей человек, за что его тоже убили.

— Надо же, какие страсти, — поежился Ковалев. — На-деюсь, мне не грозит опасность?

— Если честно, не знаю, — признался Матвей. — Режиссера Новицкого, который был в курсе результатов вашей экспертизы, убили вчера утром. А спустя пару часов напали на еще одного человека, близкого Алине Стрельниковой. Так что на вашем месте я бы озаботился вопросами собственной безопасности.

— Я так и сделаю. — Игнатий Сергеевич снова приложил руку к сердцу. — Спасибо, что вы меня предупредили.