Маша вернулась домой совсем без сил. Оттого, что квартиру Алины Стрельниковой, которую совсем недавно ее язык не поворачивался назвать бабушкой, она так легко обозначила словом «дом», у нее даже настроение испортилось. Хотя да, это теперь ее дом, о котором предстоит заботиться. Или забота о квартире останется лежать на плечах Галины Ивановны, а задачей Маши, согласно воле бабушки, останется лишь забота о самой домработнице?

Той в квартире уже не было, зато на кухне обнаружилась приготовленная ею еда. Маша так устала, что есть была не в состоянии, однако Матвей чуть ли не силой усадил ее за стол, разогрел жаркое с мясом, нарезал хлеб и помидоры. Отец разложил приборы, расставил тарелки. Маша, привалившись к стене, как сквозь вату наблюдала, как спокойно и без суеты хлопочут на кухне ее мужчины.

Еще две недели назад ни того, ни другого не было в ее жизни, а теперь Владимир Стрельников и Матвей Вересов в четыре руки накрывали на стол, собираясь ее кормить.

— Вино есть? — деловито спросил Матвей. — А то я могу спуститься к себе, принести.

— У мамы всегда были запасы, которые могли бы составить честь неплохому винному погребку, — усмехнулся отец. — Не думаю, что с годами что-то сильно поменялось. Сейчас посмотрю.

На столе действительно появилась бутылка красного сухого вина. Матвей вытащил пробку штопором, нашедшимся в ящике стола, папа принес из буфета в гостиной три пузатых бокала, разлил рубиновую жидкость, протянул бокал Маше.

— На, тебе сейчас нужно.

Да, ей действительно сейчас это нужно. Холодный ком стоял в горле, мешая есть, дышать и разговаривать. Два убийства. Две жертвы. А с учетом Антона Бакалова даже три. А еще папина разрушенная жизнь. И их с мамой тоже. Да, мама вышла замуж во второй раз и была счастлива все эти годы с Иваном Петровичем, и в результате этого брака появился на свет Петька. Вот только все это время мама думала, что развелась с преступником, убийцей. Что она почувствует, когда узнает, что бросила облыжно обвиненного человека? Стыд? Боль? Сожаление?

Матвей Вересов поднял свой бокал.

— Ну, что? — сказал он. — Выпьем за то, что наша первая гипотеза не подтвердилась?

— Какая гипотеза? — устало спросила Маша.

— Ну, как же. Мы считали, что тридцать лет назад Бакалова убили из ревности. Потенциальных ревнивцев оказалось несколько. Клара Валуева, ее муж Константин Захаров, режиссер Александр Новицкий и его жена Виктория. Всю эту четверку можно смело вычеркивать из списка подозреваемых. А версию списывать в утиль как несостоявшуюся.

— Но это же означает, что мы зашли в тупик. И так и не узнаем, кто всех убил, — вздохнула Маша.

— Вовсе нет. Это означает только то, что нам нужна новая версия.

— Правильно, — согласился папа. — Тем более что с ревностью мы, честно говоря, изначально сели в лужу.

— Поясните, — попросил Вересов.

— Поясняю, — начал отец. — Если Антона Бакалова убили из-за ревности, то убийство моей мамы и Сан Саныча совершенно теряет смысл.

— Почему? — не поняла Маша.

— Да потому что такова логика событий. Я все время думал над словами следователя, который с нами разговаривал. Вспомните. Когда я рассказывал ему про Антона, то Миронов усомнился в том, что убийца испугался того, что может вскрыться его вина в преступлении, совершенном тридцать лет назад. Действительно, зачем убивать маму, если срок давности по предыдущему преступлению давно истек?

— Маша начала искать вас. Вы могли вернуться и выяснить, что вы с Алиной Аркадьевной напрасно подозревали друг друга. В результате она могла догадаться, кто настоящий убийца. — Матвей повторил то, что уже как-то говорил Маше.

Отец кивнул.

— Хорошо. И что дальше? Что именно ему угрожало в случае разоблачения? Допустим, мама узнала правду. И даже рассказала всем окружающим. И что? Ну, отказала бы она ему от дома. Все знакомые от него бы отвернулись. Ну, прокляла бы она его. Суд и тюрьма ему не угрожают. Убивать его за то, что у меня из-за него рухнула жизнь, я бы точно не стал. Максимум морду набил бы. Тогда зачем идти на такой риск, как второе, а теперь еще и третье убийство? Следователь прав, нет никакой уверенности в том, что новые преступления сойдут с рук так же, как первое. Ради чего он так рисковал?

— И ради чего, по-вашему? — спросил Матвей.

Глаза у него блестели, видимо, от сыщицкого азарта.

— Я не знаю, — вздохнул папа. — Если бы я понимал мотивы убийцы, то и имя бы его мог назвать сходу, а я не могу. Но ясно одно — дело не в возможности огласки, а в чем-то более важном. Настолько важном, что тридцать лет назад этот человек убил Антона, а сейчас еще двоих.

— И как же нам понять, что это? — Голос Маши звучал жалобно. — Мой приезд? Новое завещание? Квартира? Ценности, которые бабушка не успела продать?

— Нам нужно понять, из-за чего Алина Аркадьевна изменила свое завещание, — сказал Матвей. — Ты уж прости, Маша, но в то, что в ней вдруг проснулись родственные чувства, я не верю. Тридцать лет она не думала о том, что где-то растет ее единственная внучка, а тут вдруг решила отписать тебе все свое имущество. Что-то должно было повлиять на ее внезапное решение. Если мы выясним, что именно, то поймем и все остальное.

Маша сделала глоток вина. Оно было бархатистое, обволакивающее, с долгим пряно-фруктовым послевкусием, присущим, как она знала, именно этому сорту вина аргентинского происхождения. Она почувствовала ноты темной сливы и молочного шоколада, вишни, ежевики и черной смородины, цветочный оттенок фиалки, а еще пряности: ваниль, корицу и черный перец. Да, бывший муж научил ее хорошо разбираться в вине. Как жаль, что не в жизни.

— Я кое-что вспомнила, — медленно сказала она и отставила бокал. — Точно. Это может оказаться важным.

Папа и Матвей внимательно смотрели на нее. Ждали.

— Когда я уходила из квартиры в тот самый день, когда заявила Алине… бабушке, что еду на поиски папы, я слышала, как она сразу начала звонить кому-то по телефону.

— Кому? — подался вперед отец.

— Я не знаю. Я же не собиралась подслушивать. Надела ботинки и куртку и выскочила за дверь. Но я услышала только одну фразу. Бабушка сказала: «Мне надо с тобой поговорить. Я давно хотела, а теперь девочка все знает, так что откладывать больше некуда». Вот что она сказала, но я понятия не имею, что это может значить.

— Ты молодчина, что вспомнила! — с жаром похвалил ее Матвей. — Это важно, потому что иначе убийца не разбил бы телефон Алины Аркадьевны. Но он не учел, что перечень звонков можно узнать у оператора связи. Делаем вот что. Звоним следователю и просим проверить распечатку. Выскочив из квартиры, ты спустилась на второй этаж, позвонила в дверь Алтынгуль, убедилась, что ее нет дома. Какое-то время тебе потребовалось, чтобы принять решение, что делать дальше, а потом ты обратилась за помощью ко мне. В моей квартире ты появилась в восемь часов семнадцать минут. Я запомнил, потому что всегда обращаю внимание на такие мелочи. Значит, надо посмотреть, кому звонила твоя бабушка, с восьми часов утра и до этого времени.

Выслушав Вересова, следователь сухо сообщил, что распечатку звонков погибшей Алины Стрельниковой запросили в первый же день расследования. Какое-то время он отказывался сообщать необходимые данные Матвею, ссылаясь на тайну следствия, но тот был настойчив, да и не являлась эта информация тайной. Раздобыть нужную информацию через хакеров — дело нескольких часов. Просто не хотелось их тратить.

Вздохнув, Миронов согласился с такой постановкой вопроса, сообщил необходимую информацию и отключился, велев не проявлять самодеятельность.

— В интересующее нас время Алина Аркадьевна сделала три звонка, — доложил Матвей, закончив разговор. — Первым, который ты, Маша, скорее всего и слышала, был звонок Александру Новицкому. То есть фраза про то, что ты все знаешь и откладывать больше нельзя, относилась к нему. Поговорив с ним, твоя бабушка тут же снова позвонила, и этот звонок был адресован Викентию Аполлинарьевичу Гурову. Ну, и третьим получателем звонка оказалась Алтынгуль Мураталиева.

— Гуля? — воскликнул папа.

Маша в растерянности молчала. В памяти всплывали мелкие детали, которым она до этого не придавала значения. Алтынгуль с детства бывала в доме Стрельниковых, а потому могла хорошо знать, что там хранится что-то ценное. Вдруг она украла это что-то, а Антон Бакалов застукал ее за этим занятием, обещал все рассказать, и за это она его убила?

Убийца вышел на лестничную площадку через запасной выход. Алтынгуль хорошо знала, где он расположен, а еще, Маша недавно обратила на это внимание, она ходит совершенно бесшумно, так что ей ничего не стоило подкрасться к Бакалову так, чтобы он не заметил опасности.

Она как никто другой заинтересована в том, чтобы Алина Стрельникова и ее сын никогда не встретились, чтобы не всплыла правда. Узнав, что Маша собирается найти отца, она могла убить Алину, чтобы предотвратить ее встречу с сыном. Срок давности — это одно, а вот допустить, чтобы папа все узнал — совершенно другое.

Девочка из простой киргизской семьи, в юном возрасте приехавшая в совершенно чужой город и достигшая там высот балетной карьеры, полагаясь при этом только на себя. Для этого нужен характер и воля. И эти же качества необходимы, чтобы спланировать и совершить убийство, в совершении которого тебя никто не заподозрит.

Все эти мысли Маша изложила отцу и Матвею. Разумеется, папа пришел в негодование.

— Это всё глупости, — решительно завил он. — Гуля не способна на убийство. Она прекрасный человек. Добрый, чуткий и очень ранимый. Все эти годы она оставалась моим единственным другом.

— На что она купила квартиру в этом доме? Почему все это время крутилась вокруг бабушки? Почему, в отличие от Антона, не уговаривала ту помириться с тобой? Папа, она выглядит очень подозрительно. Неужели ты сам этого не видишь?

Матвей молчал, уставившись в свой телефон, куда пришло какое-то сообщение. Пролистав его, он поднял голову и мрачно посмотрел на семейство Стрельниковых.

— Это еще не все, — спокойно сказал он. — Пока я ехал сюда, позвонил одному своему знакомому. Он работает в правоохранительных органах. Мы сталкивались при расследовании некоторых преступлении. Так вот, по моей просьбе он отсмотрел камеры, установленные на Фонтанке и в округе. В доме Новицких их нет, но на улицах-то есть. Я подумал, вдруг на них найдется что-то важное.

— И что? — напряженно спросил Владимир Стрельников, теряя терпение и махнув рукой на политес. — Я так понимаю, что важное действительно нашлось. Иначе ты, парень, нам об этом сейчас бы не рассказывал.

— Вот, смотрите. — Вересов развернул телефон так, чтобы и Маша, и ее отец могли видеть экран.

На нем была запечатлена набережная Фонтанки, а на ней шагающий человек. И этим человеком была Алтынгуль Мураталиева. На снимке было отчетливо видны дата и время. Сегодняшняя суббота, восемь двадцать утра.

— Это в том же квартале, что и дом Новицких, — уточнил Матвей.

— Вижу, — согласился отец. — Только это ни о чем не говорит. Мало ли что Гуля могла делать на Фонтанке в это время.

— Не доказательство, — согласился Матвей. — Но совпадение нехорошее.

Маша отставила в сторону недопитый бокал. Терпкое и сочное вино вдруг показалось ей горьким и кислым, совершенно невкусным. Ей нравилась Алтынгуль Мураталиева. И отца невыносимо жалко. Нет ничего больнее, чем расставаться с иллюзиями. И все-таки сделать это необходимо.

— Пойдемте, — сказала она, вставая. — Мы должны сейчас же все у нее узнать. Папа, Матвей, что вы сидите. Нам нужно всего лишь спуститься на два этажа и спросить у Алтынгуль. Не боимся же мы ее, на самом деле.

Хрупкая балерина, даже способная на три убийства, вряд ли справится с двумя мужчинами и Машей в придачу.

— Пойдемте, — согласился отец, вставая. — Я уверен, что Гуля ни в чем не виновата, так что пусть это выяснится как можно скорее.

Алтынгуль, к счастью, оказалась дома, хотя субботним вечером могла быть где угодно.

— Знала, что вы зайдете, — улыбнулась она, открыв дверь. — Точнее, надеялась. А потому приготовила бешбармак. Володька, ты же помнишь, как любил мой бешбармак?

— Помню, — кивнул Стрельников. — И никогда в жизни его нигде больше не ел. У тебя с кониной?

— Ну что ты. Где я в Питере возьму качественную конину. С бараниной, — засмеялась Алтынгуль. — Но лапшу я сама делала. Все утро возилась, не поленилась.

— Алтынгуль Мирлановна, мы сыты, — довольно жестко сказал Матвей. — Мы поговорить пришли.

— Ну, хороший бешбармак еще ни одному разговору не помешал, — пожала плечами балерина. — Но как скажете. Володя, ты точно не будешь?

— Попозже, — с сожалением в голосе сказал отец, Маша расслышала. — Мы правда только поели. Весь день по городу ездили, проголодались, а Галя еды наготовила, как на роту. Гуль, ты сказала, что с утра лапшу делала, так, получается, и из дома не выходила?

— Почему не выходила? — удивилась балерина. — С утра к портнихе своей съездила, отрез ткани отвезти. Войлочная, для модной куртки, мне из Киргизии прислали. Цвета такого красивого, василькового. Глаз не оторвать. А оттуда еще до Михайловского театра прогулялась. Там одну мою ученицу в постановку вводят, а у нее работа над ролью застопорилась, попросила посмотреть. А уж как освободилась, так на такси домой приехала и тесто на лапшу замесила. А с чего ты интересуешься, Володя. Случилось что?

— Случилось, — вздохнул отец. — Гуля, сегодня утром убили Новицкого.

Алтынгуль пошатнулась, приложила ладонь к груди.

— Боже мой. Как так? Где? Когда?

— На лестнице собственного дома. Ему размозжили голову. Так же, как до этого маме, а еще раньше Антону.

— Зло порождает зло, — проговорила Алтынгуль с отчаянием в голосе. — Это закон природы.

— Да нет, тут работает другой закон, — жестко усмехнулся Стрельников, — особо извращенное зло формируется из безнаказанности. Когда человек совершает его и не сталкивается с последствиями, у него формируется чувство вседозволенности и он начинает ощущать себя богом. Как результат, у него снижается чувствительность к моральным нормам, внутренние тормоза отказывают напрочь, а эгоцентризм «улетает в космос». Психолог Дачер Келтнер, есть такой американский профессор, сравнивал подобное состояние «с повреждением орбитофронтальной коры головного мозга, которое делает человека импульсивным и бесчувственным по отношению к другим», — процитировал он по памяти из какой-то явно научной статьи.

— Господи, папа, откуда ты это знаешь? — поразилась Маша.

— Времени было много, а потому читал все, что мог найти, — усмехнулся отец. — Надо же было чем-то голову занимать, а не только руки.

— Я с психологией не очень знакома, но в литературе есть примеры того, что безнаказанность порождает внутренний конфликт между представлением о себе как о хорошем человеке и собственно фактом преступления. Например, Родион Раскольников, совершив убийство и оставшись безнаказанным, погружается в глубокий моральный кризис. Собственно, весь роман про то, как внутренние страдания толкают его на новые пороки. В литературе все есть, — согласилась Маша.

Ей показалось, или Матвей Вересов посмотрел на нее с нежностью? Она поежилась. И когда она отучится сразу бросаться находить в литературе примеры на все случаи жизни? Понятно, что они там есть, но из-за этой привычки она выглядит наивно. Глупо выглядит, по правде.

— Бедный Саша. — Голос Алтынгуль сместил фокус с внутренних переживаний на актуальную «повестку дня». — Кому же он мог помешать, кроме Виктории? То, что он страшно мешал своей жене самим фактом своего существования, очевидно, но не она же его убила.

— Технически могла, — сообщил Вересов. — Выйти из квартиры вслед за мужем, нанести ему удар по голове, вернуться с квартиру и спокойно лечь в постель в ожидании, пока его найдут. Но при таком раскладе орудие убийства обнаружили бы в квартире, а его там не оказалось. Да и понятно, что убийство Новицкого связано с двумя предыдущими. А на ночь гибели Алины Аркадьевны у Виктории бесспорное алиби.

— Кстати, Клара и Костик тоже ни при чем, — быстро сообщила Маша. — Мы с утра встретились с ними, они не совершали этих преступлений.

— Список подозреваемых сужается, — медленно сказала Алтынгуль, — и я так понимаю, что раз вы пришли ко мне, я следующая на очереди.

— Гуля, никто так не считает, — запротестовал папа, но Матвей остановил его.

Как ни странно, Стрельников послушался, словно признавал главенство невысокого профессора в очках.

— Алтынгуль Мирлановна, что вы делали у дома Новицких сегодня утром? — жестко спросил Вересов. — И не говорите, что вас там не было. Вы отлично видны на уличных камерах, записи с которых оказались в нашем распоряжении.

— У дома Новицких меня не было, — снова пожала плечами балерина.

— То есть вы знаете, где они живут?

— Разумеется. Мы никогда особо не дружили и встречались в основном у Алины. Но как-то раз я была у них дома. Много лет назад. А сегодня просто шла мимо. Я же сказала, что приезжала к своей портнихе, она живет на Фонтанке, за два дома от Новицких. Туда я приехала на такси, а оттуда пошла до Михайловского театра пешком. У меня было свободное время и хотелось прогуляться. К Саше с Викой я не заходила.

— И ваша портниха это подтвердит? Если следствие спросит.

— Думаю, что да. Ей нечего скрывать. — Балерина повернулась к Стрельникову. — Володя, ну ты же не можешь считать, что злодеем, спустя тридцать лет снова вышедшим на охоту, могу быть я.

— Я так и не считаю, — решительно заявил папа.

— А раз так, то давайте есть бешбармак. — Алтынгуль улыбнулась. — Маша, Матвей Ильич, поверьте, у меня нет никаких причин убивать Антона, Алину и Сашу. Никто из них не сделал мне ничего плохого.

— Зачем бабушка звонила вам тем утром? — спросила Маша, вздохнув.

— Каким утром? — не поняла балерина.

— Утром того дня, когда ее убили. Я ушла из дома, побежала к вам, но не застала, поэтому осталась у Матвея. — Она кивнула в сторону профессора. — А бабушка зачем-то позвонила Александру Александровичу, Викентию Аполлинарьевичу и вам. Первый звонок она сделала Новицкому, я частично слышала его. Она сказала, что я все знаю и им надо поговорить. Что я знаю, Алтынгуль?

— Понятия не имею, — покачала головой хозяйка дома. — Ты же сама говоришь, что слышала ее разговор с Сашей, а не со мной.

— Да, и, видимо, это было что-то очень важное, потому что тем же вечером Александр Александрович приехал к бабушке. У нее была в гостях Клара, и они столкнулись на лестнице. В тот вечер Новицкий мог видеть убийцу.

— Но я не в курсе, о чем они говорили! — воскликнула Мураталиева.

— Зачем вам звонила моя бабушка? — Если надо, Маша тоже, оказывается, умела быть жесткой.

— Она отругала меня за то, что я дала тебе Володин адрес, не посоветовавшись с ней. Мы поговорили на повышенных тонах, потому что я уже давно вышла из того возраста, в котором позволительно читать мне нотации. Да и вообще я всегда считала, что глупая распря между Алиной и ее сыном — вещь недостойная. И я сказала, что если у нее не хватает житейской мудрости помириться с Володей, то пусть хотя бы у тебя это получится. И никто из нас троих при этом не должен спрашивать ее разрешения, поскольку мы все совершеннолетние.

Маша видела, что балерина говорит правду. Что ж, в одном она права: список подозреваемых действительно становится все короче. И среди тех, кто остался, самые большие сомнения у Маши вызывал многолетний бабушкин любовник Викентий Аполлинарьевич Гуров.

Да, мотив ревности можно было смело отметать. Особенно после того, что сыщикам-любителям сказала Виктория Новицкая. Бабник и прожигатель жизни Гуров всерьез влюбился много лет назад, и этой женщиной была не Алина Стрельникова. Но он много лет был вхож в дом, мог знать о ценностях, которые оставил бабушке ее муж, а потому разыгрывал страсть, чтобы оказаться поближе к этим ценностям.

А убийства? Кто знает, может, Антон Бакалов узнал про планы Гурова ограбить Алину, за что и поплатился. А сейчас эти планы стали известны и самой Стрельниковой, и ее другу Александру Новицкому. И их тоже пришлось убить. Маша поспешила поделиться своими мыслями со всеми остальными.

— Дочь, тридцать лет прошло. Даже если все так и было, за столько лет вполне можно было ободрать маму до нитки и свалить в туман, — заметил отец. — Зачем три десятилетия изображать отношения с женщиной, которую ты не любишь? Ради чего?

— Ради наследства. Бабушка собиралась оставить Викентию Аполлинарьевичу весь свой антиквариат.

— Да, а потом передумала и переписала все на тебя. Ее имело смысл убивать до того, как она изменила завещание, но никак не после, — не успокаивался отец.

— Ни одно убийство не может иметь смысла, — печально сказала Алтынгуль. — Ни одно. Никогда. Никакая ценность этого не стоит.

— И все-таки к этому Викеше есть вопросы, — вздохнул отец. — Съездим к нему? Гуля, ты знаешь, где он живет?

— Знаю. Иногда бывала у него с Алиной. Но мне не кажется это хорошей идеей, сваливаться ему как снег на голову.

— А давайте я ему позвоню и попрошу разрешения прийти, — предложила Маша. — Скажу, что мне нужен его совет. И что вообще мне очень страшно после того, как стало известно о смерти Новицкого.

— А что, хорошая идея, — одобрил Матвей. — Звони, заодно послушаем, что скажет. И в зависимости от этого примем решение, что делать дальше.

Маша позвонила на мобильный номер, который ей давал сам Гуров, но тот не брал трубку. В записной книжке Алтынгуль обнаружился номер стационарного телефона. Там тоже долго не отвечали, и Маша уже собиралась нажать на отбой, как на линии щелкнуло и послышался недовольный женский голос.

— Да, алло. Слушаю вас.

Женщина? Признаться, Маша этого не ожидала. Со слов бабушки она была уверена, что бывший адвокат живет один.

— Говорите, вас не слышно.

— Здравствуйте, — решилась Маша. — Меня зовут Мария Стрельникова, я — внучка хорошей знакомой Викентия Аполлинарьевича. Могу я его услышать?

— Нет, не можете, — устало сказал голос в трубке.

— Но мне он очень нужен. Простите, а как к вам обращаться?

— Любовь Александровна.

Кажется, Галина Ивановна говорила, что у Гурова есть домработница по имени Люба. Получается, это она?

— Простите, Любовь Александровна, я правильно понимаю, что вы ведете хозяйство у Викентия Аполлинарьевича? Вы — его домработница?

— Я — его жена. — В голосе собеседницы послышались слезы. — Слышите вы? Я его жена, пусть и не перед людьми, а только перед Богом. Да, он представлял меня всем как свою домработницу, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Но на самом деле мы жили вместе все эти годы. Он любил меня. Слышишь, ты, Мария Стрельникова? Он любил меня, а не твою проклятую бабку, которая вцепилась в Викешу мертвой хваткой сразу после смерти мужа. Она же всю кровь из него выпила за эти годы. Из-за нее мы так и не поженились, потому что внешне все должно было выглядеть так, что он принадлежит только ей. Алина Стрельникова поработила его. Она разрушила его жизнь. И мою жизнь тоже. Я счастлива, что она наконец умерла. Слышишь?

— Зачем все эти сложности? — осторожно спросила Маша. — Почему Викентий Аполлинарьевич не мог просто сказать моей бабушке, что любит другую женщину?

— Да потому что он жил на ее деньги! — выпалила собеседница на другом конце провода. — Она держала его своими деньгами. Он распродавал наследство ее мужа и брал себе процент, которого лишился бы, если бы она все узнала.

— Любовь Александровна, вы так ненавидите мою бабушку. Может быть, это вы ее убили? Или все-таки Гуров?

— Я никого не убивала! — завизжал голос в трубке. — Никогда и никого. И Викеша тоже. Я уже сказала в полиции, что в ночь убийства этой старой суки он был дома. В постели. Рядом со мной. Где ему и положено быть. Да и невыгодно ему было убивать курицу, несущую золотые яйца. Стрельникова изменила завещание, и в случае ее смерти Викеша остался бы на бобах. Меня это, разумеется, не смущало. Я знала, что, пока старуха жива, она мне его не отдаст. Но он очень переживал, что потеряет уровень жизни. А я ради него и дальше собиралась терпеть это унизительное положение. Тридцать с лишним лет терпела, так и впредь бы смогла.

— Любовь Александровна, и все-таки мне бы хотелось поговорить с Викентием Аполлинарьевичем лично, — сказала Маша, добавив в голос настойчивости. — Если это удобно, то мы бы сейчас приехали.

— Кто это мы? — с подозрением в голосе уточнила собеседница.

— Мой отец Владимир Стрельников и мой… друг, — пауза была совсем незаметной, честное слово, — профессор Матвей Вересов. Он специализируется на антиквариате, — зачем-то добавила Маша.

— Господи, на каком антиквариате, у нас его нет и никогда не имелось, — вздохнула Любовь Александровна. — Викеша никогда не был так богат, как муж Алины. Это Павел Стрельников купался в роскоши и буквально ел с золота.

— Так мы можем у вас подождать, пока Викентий Апполинарьевич вернется? — прервала поток желчи Маша.

Признаться, от черных эмоций бабушкиного окружения она страшно устала и чувствовала себя вымазанной в грязи. Ей, как папе когда-то, тоже очень хотелось уехать в Новосибирск. Точнее, хотелось бы, если б не Матвей. Он примирял Марию Стрельникову с окружающей действительностью.

— Он не вернется, — тихо сказала Любовь Александровна. — По крайней мере, сегодня точно. И завтра тоже.

Гуров что, сбежал? Уехал? Исчез? Пожалуй, это можно расценить как фактическое признание вины. Маша почувствовала неожиданный азарт, бросила взгляд на остальных. Глаза Матвея горели, отец усмехался, Алтынгуль стояла бледная, приложив ладони к худым щекам.

— А когда он вернется? — спросила Маша настойчиво.

— Я не знаю. — Голос в трубке упал почти до шепота. — Врачи пока не дают прогнозов.

Врачи? Маша ничего не понимала и чувствовала себя сбитой с толку. При чем тут врачи?

— Какие врачи? — спросила она, чувствуя, что теряет терпение.

— Больницы скорой помощи имени Джанелидзе, — услышала она в ответ. — Дело в том, что сегодня днем на Викешу совершили покушение.