Пришедшая к десяти часам утра заплаканная Галина Ивановна, осмотрев квартиру, хмуро подтвердила, что в доме ничего не пропало.

— Я еще вчера полиции сказала, что на месте все. Уборкой займусь, — не глядя на Машу и ее отца, сказала она. — Вчера-то запретили они, да и не до того мне было.

Маша хотела сказать, что не надо уборки, мол, сама все уберу, но, глядя на «опрокинутое» лицо домработницы, промолчала. Понятно, что в ближайшее время от ее услуг придется отказаться. Зарплата библиотекаря не позволяет содержать домработницу, да и не нужна Маше помощница по хозяйству. Она и сама со всем прекрасно справится, как справлялась всю жизнь.

— Уволить меня хочешь? — проницательно спросила домработница. — Думаешь, тридцать с лишним годков я в этих стенах провела, но все когда-нибудь заканчивается? Пора и честь знать?

Маша тут же почувствовала себя неловко.

— Галина Ивановна, я понимаю, что очень вас подвожу. Но вы сами говорили, что у вас есть еще клиенты, у которых вы работаете. А мне не по карману такие расходы, не обессудьте.

Домработница фыркнула.

— Как же, не по карману. Ты уж, девка, говори да не заговаривайся. Думаешь, я не понимаю, почему ты от меня избавиться хочешь? Да ладно, я не в претензии. Вот только ничего у тебя не выйдет. Алина Аркадьевна, лебедушка моя, знала, что делает. Ей восемьдесят исполнилось, а мне на четверть века меньше, так что ясно было, что рано или поздно давать мне работу она не сможет. А приработки мои ты не считай. Они тебя не касаются. Так что я не пропаду, и не надейся. А вот врать не надо.

Маша совершенно растерялась. Врать? Но она совершенно не врет. Ни капельки.

— Что вы имеете в виду? — дрожащим голосом спросила Маша. — Почему я должна от вас избавляться, если не по финансовым соображениям? Ну, не позволяет моя зарплата, причем будущая, оплачивать ежедневную помощницу по хозяйству.

— Да причем тут твоя зарплата? — всплеснула руками Галина Ивановна. — Ты что, правда, не понимаешь? Или ты думаешь, Алина Аркадьевна, царствие ей небесное, из своей пенсии мне зарплату платила?

И то правда. Какие источники дохода позволяли актрисе Алине Стрельниковой жить на столь широкую ногу? Зарплата Галины Ивановны, приходящей пять раз в неделю. Недешевые продукты, которые приобретались в основном на рынке и в дорогих супермаркетах. Регулярные торжественные приемы гостей. Походы в театр оперы и балета, билеты в который стоят целое состояние.

И если бриллианты, которые бабушка надевала даже к завтраку, вполне могли быть куплены еще в те времена, когда был жив успешный адвокат Павел Стрельников, то дорогой ноутбук на столе в кабинете и современная модель смартфона, с момента официального релиза которой прошло всего несколько месяцев, приобретены явно недавно. Не на пенсию же.

— Галина Ивановна, а на какие средства жила моя бабушка? — осторожно спросила Маша.

Домработница снова громко фыркнула.

— Так на то, что ей муж покойный оставил, на какие же еще. Когда он преставился, царствие ему небесное, меня тут еще не было, но потом-то я все видела. Коллекцию его антикварную она продавала потихоньку. Вещи-то все качественные, дорогие. Вырученных с продажи одного предмета денег на пару месяцев хватало.

— Бабушка говорила, что продала канделябр, которым убили Бакалова, за две тысячи долларов, — вспомнила Маша. — Но я тогда решила, что это разовая акция. Что она просто избавилась от предмета, вызывавшего у нее плохие воспоминания. Оказывается, она жила на вырученные деньги.

— А на что ж ей было жить? — подбоченясь, спросила Галина Ивановна. — В девяностые годы что там, в театре, платили? Одни слезы. Не прокормиться даже, не говоря уже про все остальное. А сын-то, почитай, единственный кормилец, уехал в свой Новосибирск и даже не оглянулся.

Она бросила сердитый взгляд на Владимира Стрельникова. Тот усмехнулся.

— Это мамина была позиция, что я ее, оказывается, бросил на произвол судьбы, или твоя, Галя, вольная интерпретация?

— Ишь, Галя. Кому Галя, а кому Галина Ивановна.

— Так ты же сама разрешила так себя называть. И на «ты» мы сразу перешли. Не помнишь что ли? Когда я из Новосибирска приехал.

— Так это когда было. Алина Аркадьевна мне, конечно, ни разу не пожаловалась, — признала домработница нехотя. — Сначала, когда я только работать к ней пришла, и вовсе про тебя не вспоминала. Я от Гули знала, конечно, что у Алины Аркадьевны взрослый сын есть, но в душу с вопросами не лезла. Она сама рассказала, что ссора между вами вышла, но это когда уже Антоша появился.

— А ты хорошо его знала? — живо поинтересовался Стрельников.

— А как же. Он, почитай, больше полугода тут прожил. Все на моих глазах.

— И какой он был человек?

— Прекрасный. — Галина Ивановна вскинула голову. — Не тебе чета. И здоровался всегда, если дома был, когда я приходила, и сумки с продуктами помогал тащить, если на лестнице встречались. И кассеты свои давал слушать.

— Кассеты?

— Да. Он бардовскую песню любил. Высоцкий, Окуджава, Розенбаум, Митяев. Я-то их и не знала никого, а он мне включал, пока еду готовила, я и втянулась. Мне потом Алина Аркадьевна разрешила их себе забрать, вместе с его магнитофоном. Я их так и храню. Вот и не слушаю никогда, а рука не поднимается выбросить. А уж как он Алину Аркадьевну боготворил! Я даже не представляла, что можно так к женщине относиться. Не как к жене, не как к любовнице, не как к матери. Как к богине! А ты его убил! — с горечью сказала домработница.

— Я не убивал, — сообщил Стрельников.

— Да как же, — опешила Галина Ивановна. — Тебя осудили же. Как Алина Аркадьевна убивалась, что ее единственный сын — душегубец, так и не передать. Пока суд шел, почернела вся, с лица спала. Если бы не Викентий Аполлинарьевич, так того и гляди, руки бы на себя наложила с горя. Он к ней тогда, почитай, каждый день приходил. Все разговаривал, разговаривал. Вот она со временем и отошла. Но тебя, ты так и знай, не простила. До самой смерти не простила. Сначала говорила, что вообще все Викеше в завещании отпишет. И меня не забудет, конечно. И Артема.

— Артема? — встрепенулась Маша.

— Ну да, соседки Полины Григорьевны внука. Мы-то все старые уже, да бездетные. Что я, что Гуля, что Викентий Апполинарьевич. Нам богатства и квартиры ни к чему. На саване карманов нет, и на тот свет ничего не заберешь. А Артем — молодой. У него дети-внуки могут быть. Вот она и решила всем сестрам по серьгам раздать. Я Алинушке Аркадьевне и сказала как-то в сердцах, мол, негоже завещания на посторонних людей писать, когда у тебя самой родной сын имеется. А она как отрезала: «Не простила я его, Галя. И никогда не прощу за то, что он сделал». Вот как сердита на тебя была. А ты говоришь, не убивал.

— Не убивал, Галя.

— А кто ж тогда? — растерянно спросила она.

— А тот, кто и маму сейчас. Ты как ее нашла?

— А так. Я полиции уже все рассказала. — Галина Ивановна снова поджала губы. — Пришла утром, дверь открыла своим ключом, кричу из коридора, что, мол, я это. Доброе утро. Алина Аркадьевна всегда мне из кабинета отвечала. Она в это время за компьютером своим сидела. Пасьянс раскладывала или новости читала, а то и бумаги, от мужа оставшиеся. А тут молчок. Я разделась, сумку с продуктами разгрузила, чай ей заварила. Английский, с васильком. Приношу чашку в кабинет, как всегда, а она рядом со столом лежит. Я кинулась к ней, думала с сердцем плохо, смотрю, а на голове рана. И кровища вокруг. Я решила, что она, падая, об угол стола ударилась, а потом глянь, рядом чернильница валяется вся в крови, а стол-то, наоборот, чистый.

— И ты вызвала полицию?

— Нет, я к Алтынгуль побежала.

— К Гуле?

— Ну да. Она, к счастью, дома оказалась. Поднялась со мной, увидела все, побледнела как смерть, а потом сама позвонила в полицию и в скорую. Хотя какая тут скорая. — Галина Ивановна махнула рукой. — В общем, все приехали, эта чехарда и завертелась. Полиция стала меня спрашивать, кто в квартире еще живет. Я про Машеньку-то и сказала. И что дома ее нет, тоже сказала. Я ж понятия не имела, что она уехала. Ну, нет дома, и нет. Девочка-то все время по городу ходит целыми днями. А Алиночка Аркадьевна и словом не обмолвилась, что размолвка вышла. Это между вами, значит.

Домработница повернулась к Маше, лицо у нее сморщилось, и она не удержалась, заплакала.

— Полиция стала спрашивать, как с тобой связаться. Я хватилась, а телефона-то твоего у меня и нет. И у Гули нет. Вот тогда я Викентию Аполлинарьевичу позвонила. Он-то, сердешный, и не знал, что такая беда приключилась. Чуть замертво не упал, как я ему сообщила. Хорошо, Люба рядом была. Лекарство ему накапала.

— Люба?

— Его домработница. Не сам же он квартиру убирал и еду готовил. Одинокому мужчине, ясное дело, помощь по хозяйству нужна.

— Ну, не знаю, я сам справляюсь, — заметил Стрельников.

Галина Ивановна скептически посмотрела на него.

— Что с тебя взять-то, с бывшего зэка. А Викентий Аполлинарьевич — адвокат, белая кость. Люба у него работает, почитай, еще дольше, чем я у Алины Аркадьевны. Она-то ему предлагала, чтобы я и у него прибиралась. Люба-то — его ровесница, а я помоложе да порасторопнее буду. Но он ни в какую. Мол, я слишком стар, чтобы менять свои привычки. В общем, Люба ему лекарство накапала, он выпил, вскочил в такси и сразу сюда. А Алину Аркадьевну еще не увезли к тому времени. Он, как увидел ее на полу, так ему снова плохо стало. Пришлось уже мне его лекарством отпаивать. Хотела скорую вызвать, первая-то уже уехала. А он ни в какую. Как пришел в себя, на все вопросы полиции ответил. Вот только твоего, Машенька, телефона у него тоже не оказалось. Никому ты, девочка, его не дала.

— Да как же никому, если Алине, — удивилась Маша. — В смысле, бабушке. Почему вы в ее телефоне не посмотрели, Галина Ивановна? Или полиция.

Домработница посмотрела на нее как-то странно.

— Да потому что ее телефон разбили, вот почему.

— Что значит разбили? Как?

— Так и разбили. Специально. Пресс-папье. В столе лежало, мраморное такое.

— Да, знаю, — кивнула Маша. — На нем еще тоже мои отпечатки пальцев нашли.

— Нашли. — Галина Ивановна смотрела странно: сердито и виновато одновременно. — Как выяснилось, что Алиночка Аркадьевна убита, телефон разбит, а ты пропала, так сразу у меня спросили, с чего можно образец твоих пальцев снять. Я их в твою комнату проводила, они бутылку забрали, что на столике у кровати стояла. Но я ни минуту не верила, что это ты. Ни минуточки.

Их разговор прервал очередной звонок в дверь. Отчего-то Маша решила, что это пришел Матвей, и очень обрадовалась. Сегодня же суббота, занятий в университете нет, и времени уже половина одиннадцатого. Вот он выспался и пришел, чтобы продолжить их расследование.

Однако за дверью обнаружился Викентий Аполлинарьевич, и у Маши мгновенно испортилось настроение. Не потому что ей не нравился бабушкин старый поклонник, нет. И не потому, что она считала его убийцей. Просто она ожидала увидеть в дверях совсем другого человека, а пришел Гуров.

— Проходите, — сухо пригласила она, посторонившись.

— Мария? — Похоже, старый адвокат тоже не ожидал ее увидеть. — Ты?

— А чему вы так удивляетесь, собственно. — Из-за Машиной спины выдвинулся отец. — Маша здесь живет, как вы знаете. Или вы не ожидали ее увидеть? Думали, что она арестована?

— Помилуй, Владимир, что за тон? — возмутился Викентий Аполлинарьевич. — Во-первых, здравствуй. А во-вторых, уж кого я точно не ожидал увидеть, так это тебя. После того, что ты сделал, после того, что пережила твоя мать, после всех этих лет ты стоишь здесь как ни в чем не бывало?

— И вам не хворать, — кивнул Стрелецкий. — Во-первых, я нахожусь в квартире моей матери, вероломно убитой каким-то негодяем. Во-вторых, я приехал сюда, когда узнал об этом. А еще о том, что мою дочь считают подозреваемой в убийстве, которого она не совершала. Точно, как я когда-то.

Гуров начал хватать ртом воздух. Маше его даже жалко стало. Все-таки немолодой уже человек, как бы его удар не хватил.

— Что значит, «как ты»? Ты что, считаешь себя невинно осужденным?

— Я с самого начала знал, что осужден облыжно. Видимо, пришло время, чтобы об этом узнали и все остальные. По крайней мере, причины молчать у меня больше нет.

Теперь Викентий Аполлинарьевич выглядел озадаченным и сосредоточенным, словно решал в уме какую-то сложную математическую задачу.

— Постой-постой, — наконец сказал он. — Ты что, хочешь убедить меня в том, что этого проходимца Бакалова убила Алина? Потому что иначе я не понимаю, как расценивать твои слова.

— Не скрою, все эти годы я именно так и считал. И только сейчас, после ее смерти, понимаю, как сильно ошибался. Не люблю ходить вокруг да около. Жизнь приучила меня к прямолинейности, поэтому спрошу без обиняков. Викентий Аполлинарьевич, это вы убили Антона и мою мать?

Вот сейчас Маша реально испугалась, что старика хватит удар. Вся его лощеность исчезла без следа. Перед ними стоял старый человек, на лице которого отпечатались все его семьдесят семь лет.

— Владимир, я надеюсь, это шутка? Хотя должен признать, что крайне неудачная.

— Да бог с вами, Викентий Аполлинарьевич, какие могут быть шутки. Я абсолютно серьезен.

— Мария, Галина Ивановна, вы только послушайте, что он несет! Владимир, я много лет был лучшим другом твоего отца, а потом еще более долгое время верным другом твоей матери. Нет! Все эти годы я искренне ее любил и был рядом в трудное для нее время. Скажи, чем я заслужил подобное оскорбление? Я убил Алину?! Да я на нее надышаться не мог! И этот мальчишка… Ничтожество, которое она пригрела на груди. Из-за тебя, между прочим, пригрела, Владимир. Ты сбежал в Новосибирск, бросил ее одну после смерти мужа.

— Ну, одна она оставалась недолго, — огрызнулся Стрельников.

— Не смей ее винить! — взвизгнул Гуров. — Ты сбежал за какой-то юбкой, а я был рядом. И она реализовывала свой материнский инстинкт, подобрав этого Бакалова. Возилась с ним, твердила, что он — гений, заставила Новицкого носиться с этим бездарным актеришкой.

— Какая экспрессия, — заметил Стрельников. — Вы до сих пор испытываете столько эмоций по отношению к ничтожеству, погибшему тридцать лет назад. Так, может, из-за ревности вы его и убили? А сейчас, узнав, что Маша собирается разыскать меня, испугались, что правда выплывет наружу?

— И поэтому убил еще и Алину? — Гуров устало потер лоб. — Володя, заклинаю тебя именем твоего отца, не делай ты поспешных, а главное, глупых выводов. Я никогда не ревновал Алину к Бакалову. Да, мне не нравилось, что он у нее живет и она носится с ним как с писаной торбой. Но не более того. Я знал, что она относится к нему как к сыну, а не как к возлюбленному. Мое место в ее жизни он занять никак не мог. Так что поводов его убивать у меня не было, уж поверь мне. А что касается смерти Алины… Боже мой, мне самому не верится, что я произношу это вслух, но я скажу не как любящий мужчина, а как адвокат. Мальчик мой, мне совершенно невыгодна ее смерть. Вот еще полтора месяца назад была выгодна, а сейчас нет. Более того, гибель Алины ставит меня на край выживания.

Маша совершенно ничего не понимала. Судя по лицу папы, он чувствовал то же самое, а вот Галина Ивановна, похоже, была в курсе, о чем идет речь, потому что, усмехнувшись, ушла в ванную комнату, загремела там ведром, включила воду. Решила заканчивать с разговорами и приступить к уборке.

— Что вы имеете в виду? — спросила Маша, потому что папа молчал.

— Ее завещание, — торжествующе сказал Гуров. — Я думаю, ты уже в курсе, Машенька, что до того, как оставить квартиру тебе, твоя бабушка была полна решимости завещать свое имущество нам: Галине Ивановне, Артему Басицкого и вашему покорному слуге, то есть мне. Каждому из нас была отведена вполне определенная роль. Квартира отходила Артему Басицкому, как самому молодому из нас, при условии, что он полностью организует и оплатит Алинины похороны, а также обязуется выплачивать Галочке пожизненное содержание в размере ее месячной зарплаты.

Маша посмотрела на отца. Будучи стопроцентным гуманитарием, считала она плохо, особенно в уме.

— Сколько платила Галине моя мать? — спросил тот.

— Пятьдесят тысяч рублей.

— За тридцать лет выходит порядка восемнадцати миллионов рублей. Немало.

— Да, но эта квартира стоит гораздо больше. Алина, когда переписывала завещание, оценивала ее у риелтора. Разброс цен, конечно, весьма велик, но выставить ее на продажу можно миллионов за сто десять — сто двадцать, а продать — не меньше чем за восемьдесят. После обеспечения Галочки оставалось немало.

— А вы? Что оставалось вам?

— Все имеющееся в квартире имущество, включая антиквариат. Точнее то, что от него осталось.

— Галина Ивановна сказала, что бабушка жила, продавая ценные предметы из коллекции мужа.

— Да, так и было. После того как Малинка решила переписать завещание в пользу своей внучки, то есть тебя, Машенька, мы потеряли все наши бонусы. Галочка пострадала меньше всего. Насколько я знаю, в завещании написано, что ты обязана оставить ее домработницей на ближайшие десять лет с сохранением заработной платы, после чего до конца жизни выплачивать пенсию в размере половины ее заработка. Видишь, для тебя условия оказались гораздо мягче, чем для Артема.

Пятьдесят тысяч в месяц на протяжении десяти лет и двадцать пять во все оставшееся время. Маша содрогнулась, потому что взять такие деньги ей было совершенно негде, о чем она и сказала.

— Да, но именно поэтому Малинка оставила тебе и все остальное имущество. Ты можешь продолжать продавать антикварные вещи и безбедно жить на эти деньги, в том числе и выплачивая необходимую сумму Галине.

Так вот чем объяснялась странная фраза, которую бросила Маше домработница какой-то час назад. Она знала о том, что написано в завещании. И о том, что увольнение ей не грозит, тоже.

— Так что Галина не пострадала. Артем про завещание не знал. Только Полина была в курсе, а она так воспитана, что чужие деньги считать ни за что не станет. А вот я оказался вычеркнутым из завещания полностью. В новом обо мне ни строчки, ни слова.

— Так, может, вы за то бабушку и убили? — не удержалась Маша.

Кажется, Гуров начал сердиться.

— Да как же ты не понимаешь, — проскрежетал он. — Смерть твоей бабушки мне экономически невыгодна. Я не получу ничего из того, что здесь есть. — Он сделал жест рукой, обводя квартиру взглядом. — И потеряю то, что имел сейчас.

— А что вы имели сейчас? — непонимающе спросила Маша.

Гуров вздохнул.

— Мы с Малинкой продавали оставшийся от Павла антиквариат вместе. И вместе жили на вырученные деньги. Точнее, я находил покупателей и оформлял сделки, а она оставляла мне комиссию в сорок процентов.

— Нехило, — присвистнул Стрельников. — Ни в одном антикварном салоне такого не встретишь. А уж если еще и учесть, что вы могли занижать цену и получать комиссию еще и со стороны покупателя, так и вовсе даже жирно. Вы, оказывается, альфонс, Викентий Аполлинарьевич. Столько лет жили за счет женщины…

— Вас это совершенно не касается! — закричал Гуров срывающимся голосом. — Это были наши с Алиной дела. Наши договоренности. Я и без нее не бедствовал, знаете ли. Пока работал, а дела я вел до шестидесяти шести лет. И только последние двенадцать живу на пенсию. Сами понимаете, что это совершенно невозможно. И я не вижу ничего плохого в том, что Алина протягивала мне руку помощи. Мы с ней фактически были одной семьей. И я никогда бы не рассказал бы вам об этом, если бы ты, Владимир, не обвинил меня в убийстве твоей матери. Мне не за что было ее убивать, и кроме того, с ее смертью я потерял единственный источник дохода.

Судя по жалкому виду, говорил он правду. Бедный Викентий Аполлинарьевич. Вот кому придется теперь урезать свои расходы. И даже увольнять свою престарелую домработницу. На пенсию действительно не зашикуешь.

— Вот что, — заговорил снова Гуров, заметно успокаиваясь. Признание далось ему нелегко, но теперь оно было позади, и к нему на глазах возвращалась его утонченная элегантность. — Алину действительно убили. Это факт, и он не подлежит сомнению. Раз никто из нас этого не делал, значит, убийца — кто-то другой. Вы упомянули ревность. Так вот был еще один человек, который ужасно-ужасно-ужасно, просто смертельно ревновал к Алине Антона и не только его. Эта ревность касалась не исключительно Бакалова, но и театра, сцены, жизни, всего мира. Это была убийственная ревность. У-бий-ствен-на-я!

— Кого вы имеете в виду? — спросила Маша и услышала ответ, который ожидала.

— Разумеется, Клару. Кстати, в тот последний вечер я разговаривал с Алиной незадолго до ее смерти. Я всегда звонил ей ровно в девять. Такая у нас была традиция, — разумеется, если мы не выходили в свет. Так вот я звонил ей двадцать первого января в девять часов вечера. И у Алины в гостях была Клара.

— Откуда вы это знаете? — подался вперед Стрельников.

— Она сама мне сказала, — пожал плечами Гуров. — Мол, некогда говорить, потому что мы с Кларой пьем чай. Я пожелал ей спокойной ночи и попрощался. Боже мой, тогда я даже представить себе не мог, что разговариваю с ней в последний раз.

Он замолчал. Маша видела, что старика-адвоката душат слезы. Он выпил сердечные капли, принесенные Галиной Ивановной, попрощался и ушел, перед этим оставив Маше телефон актрисы Клары Валуевой.