Маша сразу поняла, что в глазах следователя выглядит действительно подозрительной личностью. Ее электронный билет в Вологду он воспринял, по крайней мере, скептически.

— Вы могли купить его для отвода глаз, — озвучил он ту самую версию, о которой предупреждала Мураталиева, да и профессор Вересов тоже. — Даже если предположить, что вы действительно сели в поезд, то никто не мешал вам сойти на первой же станции.

— Что значит «предположить»? — удивилась Маша. — Матвей Ильич посадил меня в вагон за несколько минут до отхода поезда.

— А то и значит. Вдруг вы с ним сообщники? И вместе решили пришить старушку.

— «Кто шляпку спер, тот и бабку пришил», — машинально проговорила Маша.

Даже в столь печальной ситуации она не могла избавиться от своей привычки к месту и не к месту цитировать мировую литературу. Миронов дико посмотрел на нее.

— Простите, что?

— Это Бернард Шоу, «Пигмалион». Не обращайте внимания, у меня профессиональная деформация, как у всех библиотекарей. Игорь Михайлович, я не убивала свою бабушку, ни одна, ни с кем-то. Я действительно уехала поездом, отправившимся из Санкт-Петербурга в двадцать часов тридцать восемь минут. А из дома я ушла еще раньше — утром, и весь день провела в компании Матвея Ильича. Мы оба не лжем.

— У вас с ним отношения?

Теперь пришла ее пора уставиться на него с недоумением.

— Простите, что?

— Вы состоите с гражданином Вересовым в интимной связи?

— С чего вы взяли? — Маша не оскорбилась, лишь сильно удивилась. — Мы просто соседи, даже не очень хорошо знакомые.

— Да? Позвольте вам не поверить. Я заметил, что вы обращаетесь друг к другу по имени и на «ты».

— Это обстоятельство не делает нас любовниками.

Маша вдруг вспомнила очень важную вещь. Ту, что давало ей стопроцентное алиби на ночь убийства бабушки.

— Ну, конечно, — воскликнула она и хлопнула себя по лбу. — Как же я раньше об этом не подумала.

— О чем именно? — осведомился следователь.

— О скандале в поезде. Понимаете, в Пикалево в мое купе подсел мужчина. Он был не совсем трезв, пытался прогнать меня с моей полки. Мне пришлось обратиться за помощью к проводнице. Но он не успокоился, и уже сверху продолжал мне мешать, не давая спать всему купе. И в Заборье его высадили, прибегнув к помощи наряда транспортной полиции. Понимаете? И проводница, и начальник поезда подтвердят вам, что я действительно провела в вагоне всю ночь.

Следователь задумчиво посмотрел на нее, а затем полез в телефон, производя там какие-то изыскания.

— Пикалево, — пробормотал он. — Прибытие поезда в ноль часов пятьдесят пять минут, стоянка две минуты. Заборье. Прибытие в два ноль пять. И тоже стоянка две минуты. По оценке наших экспертов, смерть гражданки Стрельниковой Алины Аркадьевны наступила между полуночью и часом ночи. Если проводник и начальник поезда подтвердит вашу историю с буйным пассажиром, то, пожалуй, убийства вы не совершали.

— Не совершала, — с облегчением выдохнула Маша.

— Тогда, Мария Владимировна, можете ли вы обойти квартиру и осмотреть, не пропали ли в ней какие-то вещи, может быть ценные?

— Я, конечно, посмотрю, — сказала Маша с сомнением в голосе, — но я живу здесь совсем недавно и поэтому не особенно в курсе хранимых в доме ценностей. Видела у бабушки довольно дорогие фарфоровые чашки из сервиза. Картины на стенах. Но я понятия не имею, насколько они ценные. Вы знаете, надо Матвея спросить.

— Вот как?

— Да, он профессор-искусствовед. Разбирается в живописи и в предметах старины. Если в доме есть дорогие картины, он сразу скажет. Но, правда, не сможет оценить, что пропало. Он раньше никогда не был в бабушкиной квартире.

— Свидетели какие-то бестолковые, — пожаловался Миронов. — Ладно, пойдемте, посмотрим и спросим.

Они вышли из кухни и очутились перед входом в спальню как раз вовремя, чтобы услышать рассказ Матвея про картину «Концерт». Маша просто ушам своим не верила. Сбегав в свою комнату, она принесла роман писателя Артема Воронцова, сюжет в котором практически точь-в-точь совпадал с тем, что говорил профессор. Но таких совпадений не бывает. Это она точно знала.

— Вот, смотрите, — проговорила она хриплым от волнения голосом. — Тут все написано.

— Разрешите? — Миронов взял книгу из ее рук.

— Маша, это всего-навсего детективный роман, — мягко сказал Матвей. — Авторский вымысел.

— Да и написан он давно, — согласился с ним Машин отец. — Это первая книга Воронцова. Я купил ее именно из-за названия, потому что помнил хвастовство отца по поводу покупки Вермеера. Книга мне понравилась, и я стал покупать новые романы этого автора. С того момента уж лет пять прошло, если не больше.

— Шесть, — уточнил Матвей.

Ну, надо же, все вокруг читают детективы.

Следователь перевернул книгу, посмотрел выходные данные.

— Да, роман вышел в свет в 2020 году, так что вряд ли может иметь отношение к убийству. Хотя совпадение, надо признать, забавное. Ладно, вернемся к делам нынешним. Мария Владимировна, посмотрите, могло ли что-нибудь пропасть.

— Очевидно, что в доме не хватает одного из сервизов в буфете в гостиной, а также серебряного подсвечника, — вмешался в разговор Вересов.

— А вы откуда знаете? Гражданка Стрельникова показала, что вы в этом доме впервые, — тут же прицепился к нему Миронов.

Признаться, Маша тоже смотрела на него с испугом. Вздохнув, Вересов объяснил про свободную полку в буфете, невыцветшие пятна на обоях и парные предметы антиквариата, подтвердив, что раньше здесь не бывал. Маша прошлась по квартире, с некоторой оторопью войдя в бабушкину спальню и бросив взгляд на «Концерт» Вермеера. Точнее, не Вермеера. В таких вещах Матвей Вересов ошибиться не может. А вдруг она права и бабушку убили именно из-за этой картины?

— Я не могу сказать, пропало что-нибудь или нет, — призналась она, вернувшись в гостиную, где ее ждали все остальные. — Лучше Галину Ивановну спросить. Она тут проработала много лет, так что точно увидит, если что-то украли.

— Хорошо. Если выяснится, что из квартиры пропало что-то ценное, то основной версией будем считать ограбление. А если нет… У вас есть подозрения, кто и зачем хотел убить вашу бабушку?

Маша вздохнула и начала рассказывать историю про Антона Бакалова. Отец хмуро молчал, стоя у окна. Матвей подбадривающее кивал ей по ходу ее рассказа. Основную канву он уже знал, а сейчас как губка впитывал доселе неизвестные ему детали. Ну да, он же обещал Маше, что будет расследовать старое преступление вместе с ней. Миронов тоже слушал внимательно, хотя выражение лица у него становилось все более скептическим.

— Убить из-за того, что может всплыть вина в преступлении, совершенном тридцать лет назад? Даже если вы, господин Стрельников, не врете, и действительно не совершали того убийства, за которое двенадцать лет отбывали наказание в колонии, то все равно сложно предположить, что настоящий убийца вновь пошел на преступление. По старому срок давности давно истек, так что ему ничего не угрожает, а вот шансов, что и второе сойдет с рук, прямо скажем, немного. Нет, эта версия притянута за уши. В ограбление я поверю скорее. Но обязательно разберусь.

Следователь ушел. Маша закрыла за ним дверь.

— Папа, мне кажется, тебе следует лечь спать. Ты провел за рулем столько времени и две ночи не спал. Тебе нужно отдохнуть. Давай я постелю тебе в своей, то есть в твоей комнате.

— А сама где ляжешь? В бабушкиной спальне? — усмехнулся отец.

Машу передернуло от одной мысли о подобной перспективе. Нет, в кровать Алины Стрельниковой она не ляжет. И на диван в кабинете, где произошло убийство, тоже.

— Нет, конечно. На диване в гостиной.

— Не придумывай. В гостиной буду спать я.

— Но это же твоя комната.

— Была. Но тридцать лет назад бабушка отдала ее Бакалову, так что в тот свой приезд я спал в кабинете. Это, к слову, тогда серьезно меня обидело. Сейчас я, конечно, утратил былую чувствительность, но кабинет, пожалуй, исключу. В общем, Машутка, со спальными местами мы определились; правда, спать пока не ляжем. У нас есть дела поважнее.

— Какие? — удивилась Маша, которая уже с ног валилась от усталости и обилия впечатлений.

— Ты была права, когда сказала, что я должен вспомнить все, что произошло в этом доме тридцать лет назад. Сейчас, когда я здесь, мне гораздо проще это сделать. Так что я буду вспоминать, а вы с Матвеем задавать вопросы и фиксировать мои ответы. Я не склонен доверять словам господина Миронова, что он во всем разберется. По крайней мере, он не поверил в то, что прошлое и настоящее преступления могут быть связаны между собой, а мне это кажется очевидным.

— Мне тоже, — кивнул Матвей.

— А значит, мы должны разобраться во всем сами. Потому что, пока мы этого не сделаем, Маше угрожает опасность. Молодой человек, как я понял, вы с нами?

Матвей кивнул.

— Я рад, что вы мне доверяете. И не считаете, что это я убил вашу мать.

Маша промолчала, потому что вообще-то совсем недавно папа высказывал именно такую версию.

— Признаюсь, я об этом думал, — сказал тот сухо. — Вы разбираетесь в антиквариате, а мамина квартира нашпигована всякими дурацкими цацками. И хотя я не был тут много лет, в моих воспоминаниях их было гораздо больше. Но потом я исключил вас из числа подозреваемых.

— Премного вам благодарен, Владимир Павлович, но позвольте узнать, на каком основании? Что именно вас убедило в том, что я не убийца?

Матвей говорил шутливо, но, Маша видела, глаза у него оставались серьезными.

— На том основании, что тридцать лет назад вам было сколько? Лет пять-семь?

— Шесть, — кивнул Матвей.

— Значит, вы никак не могли ударить Антона Бакалова по голове и мастерски подставить меня.

— В логике вам не откажешь.

— Именно поэтому нам нужно шаг за шагом восстановить в моей памяти тот день, чтобы понять, у кого был мотив избавиться от молодого актера.

— Что ж, давайте приступим. — Матвей отодвинул стул и сел за большой гостевой стол. — Начнем с того, что составим список людей, которые в тот вечер были в доме. Маша, тащи бумагу и ручку.

Маша сходила в кабинет и, стараясь не смотреть на стол, за которым убили бабушку, взяла пачку бумаги со стеллажа с книгами и документами. Вернулась, села рядом с Матвеем. Отец последовал их примеру, но обошел стол, чтобы сесть на конкретное место — то самое, которое тринадцатого января занимала она.

— В тот злополучный вечер я сидел тут, — сказал он.

Маша невольно поежилась, хотя ничего необычного в этом факте не было. Алина Аркадьевна Стрельникова всегда следовала традициям, и все гости в ее доме располагались на строго отведенных им местах.

— Итак, начнем, — провозгласил Матвей.

Впрочем, приступить к импровизированному вечеру воспоминаний они не успели, потому что их прервал звонок в дверь. Маша пошла открывать и обнаружила на пороге взволнованную Мураталиеву.

— Машенька, вы все-таки приехали…

— Да, Алтынгуль, проходите. У нас был следователь, но мы уже все выяснили, и у него нет к вам претензий.

Старая балерина фыркнула.

— Ко мне у него может быть хоть миллион претензий. Главное, чтобы они не возникли к вам.

— Нет, на момент убийства бабушки я ехала в поезде, и тому есть свидетели. Я не виновна, и Игорь Михайлович это знает.

В лице гостьи что-то дрогнуло.

— А Володя? Он действительно приехал вместе с тобой?

— Да, папа здесь. И будет очень рад вас видеть. Проходите же, что вы стоите на пороге.

В прихожей появился папа.

— Гуля! Ты! Господи, и не изменилась же совсем. Все такая же худющая. И такая же красивая.

— Только старая, — засмеялась Мураталиева, лицо которой засветилось, в опровержение ее слов став еще моложе. Сейчас никто не дал бы ей больше сорока — сорока пяти лет. — Но мой пластический хирург сказал бы тебе «спасибо». Володя, неужели это действительно ты.

— Я, — легко согласился папа. — Только тоже уже старый, Гулька. И в отличие от тебя у меня нет пластического хирурга.

— Володя, настоящий мужчина, как и хороший коньяк, с годами становится только лучше. — Балерина прошла в гостиную. Если и удивилась, увидев там Вересова, то виду не подала. — Добрый вечер, Матвей Ильич. Вы тоже тут?

— Добрый вечер, Алтынгуль Мирлановна. Да, я тут. Решил помочь. По-соседски.

— По-соседски, значит. — Балерина ухмыльнулась и вдруг подмигнула Маше. — Ладно. Так и запишем.

— Проходи, садись. — Папа отодвинул стул, стоящий рядом со своим. — Мы с ребятами воссоздаем обстановку того вечера. А ты тогда сидела рядом со мной. Даже странно, что мама не постаралась нас разлучить.

— Того вечера? Какого именно?

— Тридцатилетней давности. Когда убили Антона.

Удивление на лице Мураталиевой сменилось задумчивостью, потом вспышкой понимания и, наконец, тревогой.

— Вы решили сами поймать убийцу? Это опасно.

— А что нам еще остается делать? — пожал плечами Матвей. — Если принять за аксиому, что Владимир Павлович отсидел на преступление, которого не совершал, то эти две смерти, пусть и с промежутком больше чем в четверть века, явно связаны друг с другом. А раз так, Маша не может быть в безопасности, пока этого человека не вычислят и не обезвредят. Разве вы не согласны с тем, что новое преступление — результат ее появления в Питере?

— Пожалуй, согласна, — медленно сказала балерина. — И да, хорошо, что вы, Матвей Ильич, считаете невиновность Володи аксиомой.

— Алтынгуль, вы всегда не верили, что мой отец виноват в убийстве Антона, — вмешалась в разговор Маша. — Но тогда у вас должна же быть своя версия, кто именно нанес Бакалову тот смертельный удар. Вы, как и папа, считали виновной бабушку?

— Алину? — Балерина удивилась так сильно, что подобная эмоция никак не могла быть наигранной. — Конечно, нет. Она была не очень хорошим человеком, это правда. Слишком эгоцентричным. Да и муж ее совершенно разбаловал. Ты уж прости, Володя. Но убить она не могла, нет. Ранить насмешкой, нанести словом удар наотмашь, унизить презрением — это да. Но опустить на голову тяжелый канделябр?! Нет, нет и нет!

— А, правда, Гуля, кого подозревала ты? — с любопытством спросил Стрельников.

Балерина пожала плечами.

— Ясно только одно, что это сделал кто-то из своих. Я уже говорила тебе, Маша, что из-за этих отравляющих душу подозрений свела до минимума общение и с Алиной, и со всей этой толпой ее почитателей. Потом, правда, когда сама на пенсию вышла, стала снова принимать приглашения, но до конца так и не простила, что она бросила Володю в тюрьме.

— То есть конкретных подозреваемых у вас нет, — подытожил Матвей. — А у вас, Владимир Павлович? Сейчас, когда вы знаете, что это сделала не ваша мать.

— Когда я думал о том, что мама, возможно, не виновата — сами понимаете, мне хотелось так думать, — мне казалось, что это убийство совершил кто-то из посторонних. Ну правда, были же у этого Антона какие-то еще знакомства, кроме людей, вхожих в дом Стрельниковой. Он общался с сотрудниками театра, к примеру. Гримерами, осветителями, я не знаю, с кем еще. У него оставались родственники и знакомые в том городе, откуда он приехал. Одноклассники, однокурсники. Он же не в безвоздушном пространстве жил. Мама его в вату не заворачивала и на антресоли не укладывала. У него вполне могла быть какая-то своя, отдельная от ее компании жизнь.

— А откуда в этой отдельной жизни взялся канделябр из прихожей? Точнее, даже не из прихожей, а из холодной комнаты. Даже если к Бакалову пришел кто-то из его старых друзей и вызвал его на лестницу для серьезного разговора, то этот кто-то еще мог заглянуть в квартиру и прихватить стоящий там тяжелый предмет. Но на глазах у гостей дойти через весь коридор до холодной комнаты в поисках канделябра, о существовании которого он знать не знал… Это допущение выглядит маловероятным, — не согласилась балерина.

— Но ему не нужно было идти через всю прихожую, — запротестовал Матвей. — Во всех квартирах, как мы знаем, были черные ходы, которые вели на лестницу как раз из этой холодной комнаты.

— Но в бабушкиной квартире эта дверь заделана, как, впрочем, и в твоей, — вздохнула Маша.

— Заделана, — согласилась Алтынгуль, — но при ремонте, который Алина делала уже после всей этой истории. В 1996 году дверь еще была, так что Матвей Ильич прав, воспользоваться ею могли. Шагнуть с лестницы в холодную после серьезного разговора с Бакаловым, прихватить тяжелый подсвечник и выйти обратно, чтобы ударить зазевавшегося Антона и раскроить ему череп.

— Папа, ты говорил, что слышал из туалета, как бабушка назначала Антону встречу на лестнице, — упавшим голосом сказала Маша. — Значит, это была все-таки она? Но тогда кто и почему его убил?

— Кто-то, кто так же, как и твой отец, слышал о назначенной встрече, мог воспользоваться этим. Заранее спрятаться в холодной комнате, приготовить орудие убийства, а уже после того шагнуть на лестницу и ударить с размаху, — тут же поправил первоначальную версию Матвей. — И кстати, теперь картина преступления выглядит более или менее ясно.

Мураталиева еще немного подумала, постукивая тонкими пальцами по краешку стола. Она выбивала какой-то знакомый ритм, и Маша не сразу поняла, какой именно. Ах да, «Болеро» Равеля.

— Да, это точно был кто-то из своих, — заключила она. — А раз так, то первым подозреваемым я бы предложила считать Гурова.

— Викешу? — удивилась Маша и тут же поправилась: — Викентия Аполлинарьевича?

— Да, его. Он нарочито, я бы даже сказала, напоказ ревновал Алину к Антону. И на почве этой ревности вполне мог убить.

— Он такой рафинированный, — с сомнением в голосе рассуждала Маша. — И бабушка говорила, что он слабый. Когда знакомила нас. Хотя нет, она сказала, что он не уверен в себе, а оттого ревнив.

— Ревнивый и неуверенный легко может убить, чтобы не допустить чужого превосходства над собой, а, следовательно, и унижения, — вздохнула балерина. — В общем, выбирая из всех, я бы остановилась на Гурове.

— А бабушку он убил, потому что приревновал ее ко мне? — скептически спросила Маша.

— Не тебя, а квартиру, — отрезала Мураталиева. — Между прочим до того, как она переписала завещание на тебя, ее наследником числился именно Гуров.

— Да? — неприятно удивилась Маша. — Я этого не знала.

— Что ж, начнем с Викеши, — мрачно заметил ее отец. — Все равно же надо с кого-то начинать. Так почему бы и не с него.