Очевидное — невероятное! Так Матвей Вересов оценивал свое отношение к случайно новой знакомой, поселившейся по соседству Марии Владимировне Стрельниковой. Очевидным являлся тот факт, что молодая женщина понравилась Матвею, а невероятным, что подобное стало возможным. К женщинам он был равнодушен. Точнее, с тех пор, как ему исполнилось тринадцать, они вызывали в нем вполне естественный физиологический интерес, но этим разделом биологии он и заканчивался.

Ни одна женщина еще не заставила его сердце биться быстрее. Еще ни от одной он не терял голову. Еще ни одна женщина не оказывалась способна отвлечь его от работы. И вот на тебе. О Марии Стрельниковой он думал гораздо больше допустимого, и даже написание нового романа забросил, чего раньше никогда не случалось.

Открыв ворота после ее звонка, он неожиданно для самого себя вышел встречать их с отцом на улицу. Даже ботинки не стал натягивать и накидывать пальто, а выскочил, как был, в любимом твидовом пиджаке и джинсах, которые не успел снять, вернувшись из университета. Он так торопился домой после занятий, чтобы Маше, обратившейся к нему с просьбой о воротах, не дай бог, не пришлось его ждать, что минимум два раза нарушил правила дорожного движения, чего не делал никогда. Теперь штраф придет.

— Здравствуйте. Маша, я ужасно рад тебя видеть.

— Здравствуй, Матвей. Знакомься, это мой папа Владимир Павлович.

Высокий, крепкий, седовласый мужчина протянул ему руку. Рукопожатие у него тоже было крепкое, Вересов еле сдержался, чтобы не поморщиться, взгляд испытывающий.

— Значит, это вы помогаете моей дочери? Спасибо!

— Не за что. Проходите, я вас чаем напою. Да вы и голодны с дороги, наверное.

— Нет, Матвей, спасибо, но мы лучше, наверное, сразу домой, — отказалась Маша.

— У вас не получится домой, — покачал головой Матвей. — Полиция опечатала квартиру. Тебя не было, а Галина Ивановна там не живет, так что и находиться права не имеет.

— И что же делать? — Маша, похоже, растерялась. — В гостиницу ехать, пока все не выяснится?

— Ну, зачем же в гостиницу. Я же говорю, поднимайтесь ко мне. Ты позвонишь следователю, он оставил мне свой телефон, а до разговора с ним можете оставаться у меня. Места хватит.

— Зачем же нам вас стеснять? — покачал головой Стрельников. — Я думаю, нас и Гуля приютит.

— Да разберемся мы, проходите. — Мороз, сопровождаемый ветром, привычное для Питера дело, проникал под пиджак, кусал щиколотки, не защищенные домашними тапочками.

Матвей поежился.

— Ой, да ты же совсем замерз, — заметила наблюдательная Маша. — Папа, заходи скорее в подъезд. Воспользуемся гостеприимством Матвея. Пока я звоню следователю, ты узнаешь, дома ли Алтынгуль, и после этого все решим.

— В парадную, — машинально поправил ее отец.

Матвей улыбнулся. Питер — это навсегда. Вот уже тридцать лет Стрельников здесь не живет, но по-прежнему называет подъезд парадной.

Пока Вересов колдовал над заварочным чайником, Маша набрала номер, который он ей дал.

— Мне нужен следователь Миронов Игорь Михайлович, — сказала она.

Для разговора гостья вышла в коридор, но совершая нехитрые действия — накрывая стол к чаю, — Вересов прислушивался к беседе, которую она вела, угадывая ответы невидимого собеседника. Маша предлагала немедленно прийти в следственный отдел по Василеостровскому району, чтобы дать показания, но следователь неожиданно заявил, что приедет сам. Ну да, хочет своими глазами посмотреть на реакцию подозреваемой, когда та попадет внутрь опечатанной квартиры.

Сегодня днем Матвей переговорил с человеком, с которым сотрудничал при расследовании преступлений, связанных с предметами искусства, и тот заметил, что предъявить Марии Стрельниковой особо нечего.

— Повезло твоей знакомой, что она непосредственно перед преступлением уехала из города, — заметил тот. — Это задача следствия, доказать, что она сошла с поезда. Сама она ничего доказывать не должна. Презумпцию невиновности никто не отменял. Правда, может статься, что она специально уехала для создания себе безупречного алиби, а убийство старушки совершил ее сообщник, зная, что ночью потерпевшая останется одна.

— Нет у нее никаких сообщников, — устало сказал Матвей. — Она только десять дней как приехала. Кроме меня, никого не знает.

— А вот об этом ты, пожалуй, молчи, — мудро заметил собеседник.

Следователь появился минут через двадцать, они даже чай допить не успели. Хмуро посмотрел на Вересова, открывшего дверь.

— Кажется, вы уверяли, что у вас нет связи с гражданкой Стрельниковой. А на деле, как я погляжу, у вас настолько близкое знакомство, что и провожать на вокзал вы ее отправились, и о времени приезда осведомлены.

— Мы соседи, должны помогать друг другу. Я встретил Марию Владимировну и Владимира Павловича у входа в дом и, разумеется, зная, что их квартира опечатана, пригласил их к себе.

— Квартиру я сейчас открою, — заметил следователь. — Только паспорта предъявите, пожалуйста. Начнем с вас, девушка.

Маша протянула свой паспорт.

— Так, значит, это вы — та самая пропавшая внучка.

— Я не пропавшая, — спокойно пояснила Маша. — Я уезжала в Никольск к своему отцу. Как только узнала о случившемся, сразу вернулась обратно.

— От кого узнали? От гражданина Вересова Матвея Ильича?

— Нет. Матвей Ильич мне не звонил. Папа позвонил другой нашей соседке, которая ему и сообщила о смерти бабушки.

— Значит, к Алтынгуль Мирлановне Мураталиевой у меня будут дополнительные вопросы. Она уверяла, что не знает, где вы.

— Она и не знала, — покачала головой Маша. Она вообще вела себя со спокойной уверенностью, что Вересов, да и следователь тоже, не могли не оценить по достоинству. — Когда я уезжала, я не смогла ее предупредить, потому что соседки не было дома. Позвонить мне она не могла, я не оставляла свой номер телефона. Про то, что я уехала, знал только Матвей Ильич, но о смерти бабушки мне не сообщал.

Словами она пользовалась виртуозно. Это Матвей, как писатель, тоже отметил. В том, что она сказала, не было ни слова неправды. Но и всей правды тоже. Молодец, девочка, что не врет. Ведь маленькая ложь, как известно, рождает большое недоверие.

— А вы, значит, Владимир Стрельников. — Следователь повернулся к Машиному отцу. — Покойной кем приходитесь?

— Сыном. — Он протянул Миронову свой паспорт.

— В прошлом, как я знаю, осужденный по статье сто второй уголовного кодекса РСФСР за умышленное убийство, совершенно при отягчающих обстоятельствах, и приговоренный к двенадцати годам лишения свободы.

— Отбыл наказание полностью, — подтвердил Стрельников, глядя следователю прямо в глаза.

— Когда вы видели свою мать в последний раз?

— На суде, который состоялся в апреле 1996 года.

Следователь, похоже, был ошарашен.

— Ваша мать ни разу не приезжала к вам в колонию?

— Нет.

— Вы вышли на свободу восемнадцать лет назад. И не предприняли попытки увидеться с ней?

— Нет.

— Почему?

— Это наше с ней личное дело. Точнее, теперь уже только мое.

Взгляд у Миронова стал цепкий, злой.

— Хорошо. Сейчас мы поднимемся в квартиру потерпевшей, и там я поговорю с вами обоими, по отдельности.

— Я могу пойти с ними? — вмешался Матвей.

Следователь оценивающе посмотрел на него.

— Можете. Если мне понадобятся понятые, будете одним из них. Но в разговор не встревать. Это понятно?

Матвей заверил, что полностью. Порог стрельниковской квартиры он переступил впервые. В отличие от своего друга Артема, который частенько сопровождал сюда свою бабушку, никаких поводов для подобного визита у него не было. Поэтому теперь, дождавшись, пока Миронов уединится на кухне с Владимиром Павловичем, он попросил у Маши разрешения осмотреть квартиру.

— Да, пожалуйста, — устало бросила она, с некоторой опаской застыв на пороге одной из комнат, видимо своей.

— Как ты думаешь, я могу зайти внутрь?

— Вполне, — кивнул Вересов. — Осмотр тут давно закончен. Ничего затереть и испортить ты не сможешь.

Она зашла в комнату, кинула на кровать рюкзак, без сил опустилась рядом.

— Никак не могу себе простить, что уехала, — сказала она через силу. — Если бы я осталась дома, то бабушка не встретилась бы с убийцей один на один. Может быть, я смогла бы ему помешать.

Матвея даже в жар бросило от подобного предположения.

— Это счастье, что тебя не оказалось дома. В лучшем случае убийца бы подставил тебя. Он и так сделал все, чтобы именно ты считалась подозреваемой. Если бы ты не уехала, то тебе было бы крайне трудно доказать, что это не ты убила свою бабушку.

— А в худшем? — уточнила Маша после некоторого молчания.

— А в худшем Галина Ивановна нашла бы наутро два трупа, а не один. Маша, я предупреждал, что твоя затея, связанная с прошлым, может привести к беде. Как видишь, я был прав. Но теперь нам не остается ничего другого, как докопаться до правды. Этот человек продолжил убивать, потому что почувствовал опасность, и теперь не остановится.

— Нам?

— Ну да. Ты же не думаешь, что я оставлю тебя без защиты?

В ее глазах Вересов прочитал легкое сомнение, ему даже обидно стало.

— Ладно, — помолчав, сказала она. — Ты квартиру хотел посмотреть. Пойдем, покажу.

Матвей попытался разгадать секрет ее спокойствия.

— Маша, а ты вообще не переживаешь за отца? — спросил он с легким любопытством. — Все-таки он отсидел за убийство, совершенное в этой квартире. И ты его совсем не знаешь.

— Вообще не переживаю, — ответила она все так же спокойно. — Мой отец отсидел за убийство, которого не совершал. И то, что я много лет его не видела, не говорит о том, что я его не знаю.

— Жертва судебного произвола? — усмехнувшись, спросил Вересов.

— Нет. Суд признал его виновным на основании существующих улик, точно таких же, как и у меня сейчас. Папа свою вину так и не признал, а сотрудничать со следствием отказался, потому что был уверен, что убийство совершила бабушка.

— Что-о-о?!

Нет, ей все-таки удалось его изумить!

— То-то и оно, — кивнула, понимая его изумление, Маша. — Они тридцать лет отказывались встречаться друг с другом, потому что каждый считал другого убийцей. Вот я всегда была убеждена, что людям нужно разговаривать, чтобы между ними не возникало такого чудовищного непонимания. Моя семья разрушилась из-за того, что папа и бабушка просто не поговорили друг с другом. А настоящий убийца избежал наказания, вышел сухим из воды. И сейчас убил снова. Я не переживаю за отца, Матвей, потому что на момент смерти бабушки у него есть легко проверяемое железное алиби. Но я не понимаю одного. Почему преступник тридцать лет спокойно жил, не боясь, что ему может грозить разоблачение, а сейчас снова пошел на преступление?

— Ты правда не понимаешь? — изумился ее вопросу Вересов.

Она кивнула.

— Да потому что в Питере появилась ты, — серьезно пояснил он. — Ты поселилась у бабушки, узнала всю эту старую историю, и не просто узнала, а взялась ее расследовать. Ты нашла адрес своего отца и поехала к нему, а это означало, что он в любой момент мог приехать сюда. Ты могла заставить их с Алиной Аркадьевной помириться; правда, что твой отец невиновен, неминуемо бы всплыла, и тогда твоя бабушка могла догадаться, кто на самом деле виновен в том давнем преступлении.

— Тридцать лет назад Антон Бакалов помирил папу с бабушкой, — медленно проговорила Маша. — И его убили. Сейчас, когда возможность примирения лишь замаячила на горизонте, снова произошло убийство.

— И остается только радоваться, что его жертвой стала не ты.

Маша хотела запротестовать, но не успела, потому что следователь позвал ее на кухню. Матвей вышел вместе с ней в коридор, где уже стоял, растерянно озираясь, Владимир Стрельников.

— Я не был в этой квартире тридцать лет. И уже тогда я чувствовал себя здесь чужим. Такое странное чувство. Словно мне нужно осмотреться в случайном чужом доме.

— Давайте осматриваться вместе, — предложил Матвей.

Вдвоем они прошли в гостиную, где стоял большой стол, за которым, видимо, и собирались многочисленные гости Алины Стрельниковой. Затем остановились на пороге кабинета, того самого, где старую актрису нашли убитой.

— А где мел? — спросил Владимир Павлович.

— Простите, что? — не понял Матвей.

— Контуры трупа обычно обводят мелом. Маму нашли в этой комнате; после того как тело увезли, квартиру опечатали. Домработница попасть сюда не могла. Кто стер мел?

Вот он про что. Матвей усмехнулся.

— В современной криминалистике уже не обводят контуры мелом, — мягко сказал он. — Эта практика давно ушла в прошлое. Да и раньше это больше делали для криминальных сводок, а не для следствия. В СМИ было запрещено публиковать фотографии мертвых тел, поэтому делали снимки с меловыми контурами, чтобы показать обстановку, но не демонстрировать саму жертву. Еще контуры использовали как подстраховку для фиксации места преступления, потому что фотографии могли не получиться. С нынешними технологиями подобное невозможно, так что никто не затаптывает место происшествия.

— Для искусствоведа вы неплохо осведомлены, — заметил Стрельников, и Матвей прикусил язык, понимая, что глупо попался.

Такие детали об осмотре места происшествия в прошлом и настоящем он знал не как профессор искусствоведения Матвей Вересов, а как автор детективов Артем Воронцов. Но вот только знать об этом не обязательно, а уж семейству Стрельниковых тем более. Матвей ревностно оберегал свою главную тайну не для того, чтобы случайно раскрыть ее человеку, которого он видел в первый раз в жизни.

— Люблю смотреть детективные сериалы, — коротко ответил он. — Guilty pleasure, знаете ли. Грешное удовольствие.

Обходя квартиру, Матвей обращал невольное внимание на имеющийся в ней антиквариат. Его было не так уж и много. К примеру, в гостиной в буфете стояли два антикварных фарфоровых сервиза: один столовый, другой чайный, но еще одна полка пустовала. На комоде он заметил серебряный подсвечник с изображением девушки с арфой. Такие подсвечники, он знал, коллекционировали парой. Конкретно к этому прилагался еще второй — тоже с девушкой, но с флейтой, однако он отсутствовал. На стенах висели картины. Неплохие, хотя и не запредельно дорогие. Однако на слегка выцветших обоях — все-таки ремонт, пусть и достаточно современный, не советских времен, делали в квартире довольно давно — виднелось квадратное пятно от висевшей тут когда-то картины. Второе такое же пятно обнаружилось и в кабинете. Интересно, старушку все-таки убили с целью ограбления?

— В квартире что-то пропало? — спросил Вересов у Стрельникова.

— Понятия не имею. Я же говорю, что тут давно не был. Нужно спросить у Маши.

Вслед за Владимиром Павловичем Матвей дошел до спальни старой актрисы. Машинально обратил внимание на застеленную постель. Значит, убийца пришел еще до того, как Стрельникова собралась ложиться спать. И разговаривали они в кабинете, а не в спальне или в гостиной. Значит, встреча была деловая?

Заходить в женскую спальню, пусть даже и принадлежавшую восьмидесятилетней даме, ему было слегка неудобно, но он зачем-то все равно переступил порог, влекомый непонятным любопытством. Хотя почему непонятным? Все, что он сейчас видит, можно будет использовать в книге. Не в этой, так в следующей.

На противоположной кровати стене висела картина. Точнее, репродукция картины, которую он, разумеется, сразу узнал. Странно. Очень странно, ведь все остальные, хотя и не очень многочисленные произведения живописи, являлись подлинниками. Их, насколько он знал, собирал муж актрисы, адвокат Павел Стрельников. Неувязка зацепила мозг, потому что репродукция выбивалась из цельного образа квартиры, нарушала гармонию. Вересов не любил, когда гармония нарушалась.

— Вермеер. — Его спутник заметил интерес Вересова к висящей на стене картине. — Последнее приобретение отца. Он купил его незадолго до смерти. За пару месяцев, если точнее. Отец ею страшно гордился.

— Это копия, — заметил Вересов. — В России нет ни одного подлинника Вермеера, ни в музеях, ни в частных коллекциях.

— Да, отец так и говорил мне, когда показывал эту картину. — Стрельников засмеялся. — Он гордился именно тем, что является единственным в нашей стране владельцем подлинного Вермеера. И еще тем, какую сумму за нее выложил. Мол, спрятал деньги от инфляции и обесценивания.

— Боюсь, что вашего отца обманули, — мягко сказал Матвей. — Это «Концерт» Яна Вермеера, созданный между 1663 и 1666 годами. Подлинник написан маслом на холсте и изображает трех музыкантов: девушку, играющую на клавесине, мужчину с лютней и поющую женщину. При этом клавесин украшен росписью с видом Аркадии, на полу лежит виола да гамба, а на стене комнаты висят две картины: пасторальный пейзаж и «Сводница» Дирка ван Бабюрена. Картина долгое время не упоминалась ни в каких источниках. Известно только, что в 1696 году ее продали в Амстердаме, и почти сто лет о ее местонахождении было доподлинно не известно. Лишь в 1892 году на аукционе в Париже ее приобрела Изабелла Стюарт Гарднер за пять тысяч долларов. Смешные по нынешним временам и огромные тогда деньги. Вскоре она основала музей в Бостоне и повесила их рядом — картину Вермеера и оригинал ван Бабюрена, чтобы зрители могли сами сравнить две версии «Сводницы».

Стрельников слушал его внимательно. На пороге спальни появилась его дочь в сопровождении следователя.

— В марте 1990 года «Концерт» крали из бостонского музея, — продолжил свою неожиданную лекцию Вересов. — Грабители проникли туда под видом полицейских, якобы приехавших на вызов. Они сковали руки охранников, открывших им дверь, наручниками, забрали полтора десятка очень известных картин, в число которых входил «Концерт», стерли записи с камер и скрылись. По настоящее время картина считается пропавшей без вести, и это самое дорогое из украденных и пропавших произведений искусства, на сегодня его стоимость оценивается примерно в четверть миллиарда долларов.

— Сколько? — присвистнул следователь Миронов.

Стрельников и его дочь молчали. Выражение лица у Маши было странное.

— Ну да. Неплохая инвестиция для полотна, изначально купленного за пять тысяч, превратившихся за век с лишним в двести пятьдесят миллионов. Правда, я не представляю, как и кому можно его продать, не привлекая внимания Интерпола.

— И что же, за столько лет никаких следов? — спросил следователь.

— Ни малейших, — покачал головой Вересов. — В 2013 году ФБР заявило, что установило личности похитителей, но не назвало их имена. Сами грабители к тому моменту были уже мертвы, а след полотна потерян.

— Почему бы и не допустить, что «Концерт» оказался в России? — пожал плечами Стрельников. — В начале девяностых здесь был разгул криминала, и скупка краденых ценностей являлась не самым распространенным, но все-таки довольно часто встречающимся преступлением. Мой отец был блестящим адвокатом, и я очень его любил, но это не отменяет того факта, что он защищал криминальных авторитетов и очень неплохо на этом зарабатывал. Не думаю, что он бы отказал себе в удовольствии приобрести подлинник Вермеера, даже зная, что он краденый. К сожалению, моральные качества обоих моих родителей оставляли желать лучшего.

— Владимир Павлович, не знаю, огорчу я вас или утешу, но смею заверить, что висящая на стене картина — копия. И даже не очень хорошая. Уж в этом-то я точно разбираюсь.

— Постойте! — воскликнула Маша. — Я же только сегодня прочитала книгу, в которой все это описано. Она называется «Тень Вермеера», написана очень модным автором детективов Артемом Воронцовым. И там идет речь про «Концерт» Вермеера, украденный из музея в Бостоне. Точнее, о подделке, написанной учеником художника. И след преступников как раз ведет в Россию. Вот, смотрите, я вам сейчас ее покажу.

Она метнулась в свою комнату, вернулась с оставленным там рюкзаком, вытащила из него книгу в мягкой обложке и отдала следователю, требовательно протянувшему руку. Профессор Матвей Вересов, сиречь писатель Артем Воронцов чувствовал себя так, словно земля разверзлась у него под ногами.