Выезжать решили немедленно. Конечно, папа предложил Маше поспать хотя бы пару часов, видел, что она валится с ног от усталости после долгой дороги. Однако она наотрез отказалась медлить.

— Посплю в машине. Или ты не хочешь ехать в ночь? Тебе нужно отдохнуть? Ты же сам сказал, что сутки провел на смене в лесу.

— Я потом поспал чуток, — пожал плечами Стрельников. — Я уже много лет могу обходиться несколькими часами сна. Такое вот наследие тюремного прошлого.

— А предупредить на работе, что ты уезжаешь?

— Напишу начальству, что беру срочный отпуск. За восемнадцать лет, что я работаю, отпуск брал всего один раз. Ездил в Питер — повидаться с Гулей. Ей тогда пятьдесят пять исполнилось. Конечно, балерины на пенсию выходят гораздо раньше, но она продолжала работать. Преподает-то она до сих пор, но до пятидесяти пяти все еще выходила на сцену. Блистательная, как всегда. Но пенсионный возраст стал барьером. В первую очередь психологическим. Она решила, что танцевать больше не станет, потому что уходить надо вовремя. И ушла. И разумеется, очень переживала. А я поехал ее поддержать. Устроил сюрприз, так сказать. Вот тогда я и брал отпуск в первый и в последний раз. Провел в Питере неделю, за которую умудрился ни разу не пересечься с матерью, живущей в той же парадной.

— Ты был так на нее зол?

— Зол? Не знаю, можно ли это назвать злостью. Мне казалось странным, что она так безоговорочно от меня отреклась. Я был уверен, что это она убила Антона, а потому считал, что она-то не может не понимать, что я не виноват, а молчу только из-за нее. Нет, я не рассчитывал на благодарность. Мама и благодарность — вещи несовместимые. Но все же в ее молчании, в отсутствии не то чтобы свиданий, но хотя бы писем, я считывал ее вину передо мной, которую она никак не может проявить публично. Вот это как раз было на нее очень похоже. А оказывается, она не убивала, а все эти годы искренне считала меня виновным. И не общалась со мной только потому, что действительно не хотела иметь ничего общего с убийцей, пусть даже это ее родной сын.

— Как тебя осудили, если ты так и не признал свою вину?

— Я молчал на следствии, никак не выгораживая себя. Боялся, что если найдутся факты, доказывающие мою невиновность, то неминуемо выйдут на маму. На орудии преступления — том самом проклятом канделябре — остались отпечатки моих пальцев. Следствие, а потом суд сочли это достаточным доказательством моей вины.

— Так же как сейчас они нашли мои отпечатки на орудии преступления при убийстве бабушки, — задумчиво проговорила Маша. — Вот только я молчать не собираюсь, потому что никого не убивала. И выгораживать мне некого.

— Ты трогала эту чернильницу, о которой сказала Гуля?

— Да, и пресс-папье тоже. Когда осматривала стол в поисках твоего адреса, а нашла тот злополучный дневник.

— У мамы не было моего адреса.

— Да, но тогда я этого не знала.

— Знаешь что, действительно поспишь в машине. Если ты — основная подозреваемая, то они обязательно пробьют биллинг твоего телефона, а значит, определят геолокацию. Объясняться со службами правопорядка проще на месте, чем отсюда. Собирайся, поехали.

Маша показала на свой неразобранный рюкзачок, сиротливо валяющийся в кухне.

— Мне нечего собирать.

— Тогда заверни остатки пирогов и залей чай вот в этот термос. Я его в лес беру. А я оденусь и кину в машину по-душку и плед.

Дорога до Питера заняла пятнадцать часов. Правильно Маша все рассчитала. Выехали они в час ночи и около половины пятого вечера припарковались во дворе бабушкиного дома на Васильевском острове. Двор был закрытым, но Маша позвонила Матвею Вересову, и тот их впустил. Ее расчет опять сработал, у профессора была машина, а значит, и ворота он смог им открыть.

Она позвонила Матвею, едва дождавшись восьми утра, минимального, по ее меркам времени, когда ранний звонок выглядел прилично. Маша немного боялась, что после случившегося он не захочет с ней разговаривать. Связь с подозреваемой в убийстве мало кого радует. Матвей взял трубку сразу, как до этого Алтынгуль, словно тоже не мог дождаться звонка.

— Маша, слава богу. А то я сам боялся тебе звонить, чтобы не подставить. Где ты? С тобой все в порядке?

— Да, Матвей. Я с папой. Мы едем в Питер. Вместе.

— Маша… Вы уже знаете?

— Про бабушку? Да. Нам Алтынгуль сказала. Матвей, почему ты мне сразу не позвонил, как только все стало известно? И да, как вообще узнали, что Алина… Что бабушки больше нет?

— Ее нашла пришедшая утром домработница. Она и вызвала полицию. Я обо всем узнал позже, когда вернулся домой из университета. Было уже довольно поздно, у меня же кружок по четвергам.

Да, профессор Вересов что-то говорил про кружок. Впрочем, сейчас это неважно. Вряд ли это он убил Алину Стрельникову. Не нужно быть большим провидцем, чтобы понимать, что это преступление уходит своими корнями в другое, давнее, случившееся тридцать лет назад, а в то время Вересов еще даже в школу не ходил.

— Когда я приехал домой, на месте все еще работали следователи. Домработница показала, что в квартире, кроме Алины Аркадьевны, жила еще ее внучка, то есть ты. Но тебя не было дома. У домработницы не оказалось номера твоего телефона. И ни у кого из соседей тоже, только у меня. Но я в этом не признался.

— Почему, Матвей? — чуть не закричала Маша. — Ты ведь не мог не понимать, что я не убивала бабушку.

— Конечно, нет. Я же сам посадил тебя на поезд, о чем и сказал следователю. Но тот ответил, что ты могла затеять эту поездку для отвода глаз, и после моего ухода сойти с поезда, вернуться домой и убить Алину Аркадьевну. Мол, как у основной наследницы, у тебя был мотив.

— Но мы даже не знаем, что написано в бабушкином завещании.

— Это уже известно. Следователи сразу это выяснили. Алина Аркадьевна переписала свое завещание в первых числах декабря. Квартира в нашем доме и все, что в ней находится, завещано тебе, Маша.

— Значит, когда она звонила в Новосибирск, делая свое неожиданное предложение, она уже изменила завещание, — проговорила Маша задумчиво. — Матвей, я не сходила с поезда и не убивала свою бабушку.

Почему-то ей было очень важно, чтобы именно профессор Вересов ей поверил.

— Да я в этом и не сомневаюсь, — заверил ее голос в трубке. — Я не сказал, что у меня есть твой телефон, просто чтобы уберечь. Узнавать о смерти бабушки от полицейского, по телефону, да еще находясь за тысячу километров от дома, не имея возможности глаза в глаза сказать хоть что-то в свое оправдание… В общем, я решил, что это неправильно. Они полиция, а значит, легко найдут твой номер и без моей помощи. Просто на это потребуется время, а у тебя будет некоторая фора.

О боже, Алтынгуль Мураталиева тоже твердила о какой-то форе. Сговорились они, что ли? Не нужна ей никакая фора, о чем она Вересову и сообщила, договорившись заодно о том, что он откроет им ворота, когда они подъедут к дому.

— Этот человек — твой друг? — спросил отец, когда Маша закончила разговор и отключилась.

— Какой человек? — не поняла она. — А, Матвей? Нет, он просто бабушкин сосед, живет на втором этаже, в трехкомнатной квартире. Мы случайно столкнулись на лестнице в тот день, когда был назначен новогодний прием, а потом еще один раз. Он произвел на меня благоприятное впечатление, и я обратилась к нему за помощью, когда хотела как-то скоротать время до поезда. Алтынгуль не оказалось дома, и Матвей приютил меня. Он профессор искусствоведения и на этой почве сотрудничает с полицией. Ищет украденные шедевры и помогает определить их подлинность. По крайней мере, я так поняла.

— Специалист по антиквариату? А ведь в доме твоей бабушки его немало. От отца осталась весьма приличная коллекция. Он же был адвокатом, специализировался на вопросах коррупции. Среди его клиентуры значилось немало очень богатых чиновников, да и представители криминалитета встречались. В конце восьмидесятых — начале девяностых его услуги были крайне востребованными и весьма неплохо оплачивались. А деньги тогда быстро превращались в фантики, так что все свободные средства отец вкладывал в произведения искусства и антикварные предметы быта. Незадолго до своей смерти он даже купил подлинник Вермеера. А это, сама понимаешь, баснословные деньги. Так что этот сосед вполне мог посадить тебя на поезд, чтобы убедиться, что ты точно уехала, а потом пробраться в квартиру, чтобы похитить немалые ценности. Будучи соседом, он точно знал, что в квартире до утра не будет никого, кроме восьмидесятилетней старухи.

От абсурдности подобного предположения Машу даже пот прошиб.

— Папа, это же чушь какая-то! — в сердцах воскликнула она. — Матвей — известный профессор, уважаемый человек, сотрудничающий с полицией. И для того чтобы похитить ценности, о них надо знать, а я не уверена, что он вообще когда-либо бывал в ее квартире.

В этом месте Маша осеклась, потому что в квартире Алины Стрельниковой совершенно точно неоднократно бывал Артем Басицкий, лучший друг Вересова. А что, если Артем был наводчиком, рассказавшим про несметные сокровища, хранящиеся в квартире, а Матвей задумал и организовал их похищение? Она сердито покачала головой.

— Пап, если бы даже Вересов действительно знал об антиквариате и спланировал ограбление, зачем он вообще ждал моего появления? Много лет Алина жила одна, и украсть все, что хочется, можно было давным-давно. А если бы я не отправилась на твои поиски?

— Тогда, возможно, сейчас полиция разбиралась бы не с одним, а с двумя трупами, — буркнул отец.

— Папа, но за что тогда убили Антона? Тридцать лет назад Матвей еще был детсадовцем, не разбирающимся в антиквариате, — привела Маша свой последний аргумент. Зашла, так сказать, с козырей.

— Никто пока не доказал, что эти убийства связаны. — Владимир Стрельников не сдавался.

— Папа, ты же и сам в это не веришь. Бабушка жила в своем тесном, очень замкнутом мирке, состоявшем из тех же самых людей, что и тридцать лет назад. И все это время никто не посягал на имеющиеся у нее в доме ценности. А убили ее только после того, как в доме появилась я и начала интересоваться событиями давно минувших дней, да так сильно, что даже отправилась искать тебя, человека, отсидевшего за то давнее убийство по облыжному обвинению.

— Это может быть простым совпадением.

— Не верю я в такие совпадения, — горячо сказала Маша. — И ты не веришь.

— Не верю, — признался отец. — Просто пытаюсь проговорить все версии. Даже маловероятные.

— Но начать лучше с самых вероятных, — упрямо стояла на своем Маша. — Папа, ты когда-нибудь думал, кто мог убить Антона Бакалова, если не бабушка? С чего ты вообще взял, что это она?

— Да с того, что я незадолго до этого слышал, как она назначала Антону встречу на лестнице.

— Слышал?

— Да. Я, прости за подробности, был в туалете. И из-за двери слышал, как мама сказала: «Антон, нам надо поговорить». Он ответил, что вроде бы как они уже обо всем поговорили и что он за сегодня уже и так страшно устал от разговоров, а она ответила, что это очень важно. И тогда он сказал, что можно выйти на лестницу.

— Зачем им было выходить на лестницу? Они оба жили в этой квартире, могли пройти в кабинет. Ты точно знаешь, что собеседницей Бакалова была бабушка?

— А кто еще? Я хоть и не жил с мамой уже пять с лишним лет, вряд ли мог перепутать ее театральный, хорошо поставленный голос с чьим-то еще. К тому же когда я вышел из туалета, в коридоре была именно она. Она еще так ласково-ласково погладила Антона по щеке. Словно попрощалась.

— Ну да. Если исходить из записи в дневнике Алины, то разговор у них утром действительно был. Тот самый, в котором Бакалов признался Алине в страстной любви, а она ответила, что никогда не ответит ему взаимностью. Странно, что она захотела еще что-то ему сказать. Да еще в такой неблагоприятной обстановке. Папа, а что в этот момент делали все остальные гости? Ты должен поминутно вспомнить, что вообще происходило в тот вечер.

Отец из-за руля покосился на нее.

— Ты понимаешь, что это невозможно? Тридцать лет прошло.

— Понимаю. Но вспомнить надо.

— Хорошо, я подумаю, но не сейчас, — угрюмо согласился отец.

— Папа, а как ты оказался в Никольске? Почему именно там?

Отец пожал плечами.

— Место ничуть не хуже, чем любое другое. Я в колонии записался лес валить. Не мог сидеть без дела. Поднаторел в этом занятии, надо сказать. Когда вышел, в Новосибирск вернуться не смог, в Питер не захотел. Решил податься к приятелю по колонии, с которым мы вместе на лесоповале работали. Он как раз из Никольска. Тут тогда черные лесорубы вовсю промышляли, вот я к ним и подался. Начальник наш, тоже судимый, всю округу в страхе держал. Молодой совсем парень, ему тогда едва за двадцать было, на зону он еще по малолетке попал. И нашему брату, зэку, помогал. В общем, вместе с ним и поднимались. У меня ж образование высшее, техническое. Теперь-то он легальный бизнесмен, владелец крупных лесозаготовительных компаний да парочки заводов. А я за техническую часть у него отвечаю, и сам, по памяти, в лес на смены выхожу. Проверяю на практике, чтобы все работало. Денег у меня полно. А тратить их особо не на что. Дом вот купил себе, своими руками перестроил, оборудовал. Машина опять же. Остальное — в деле крутится. Одному много ли надо?

— А почему ты один, папа? — тихо спросила Маша.

Отец опять непонятно усмехнулся.

— Сначала не доверял никому. Больно было приближаться, чтобы потом снова потерять. Не мог я, не перенес бы. Да и маму твою долго еще любил. Вот оно как бывает. Да и не было никого, кто бы мог мне в душу влезть. Те, кто соглашались пригреть мужика на пятом десятке с тяжелой статьей за плечами, мне были не нужны, а остальные шугались от меня, как от огня. А когда уже на ноги стал да все уже поняли, какой я хозяйственный, спокойный и непьющий, так уже вроде как и актуальность пропала. Привык я один.

— Папа, в тюрьме трудно было?

— Ну, в тюрьме я недолго был, до суда только. А потом в колонии строгого режима, на лесоповале. А насчет трудно? Я тебе так скажу, дочка, везде люди есть. Везде нелюди. С первыми легче, когда вместе. А от вторых нужно держаться подальше. Вот и вся наука. Нехитрая, надо сказать. Там ее быстро постигаешь.

— Папа, кто был твоим адвокатом? Гуров? — спросила Маша, которой вдруг показалось это важным. — Может, он специально сделал так, чтобы тебя осудили максимально строго, чтобы остаться при маме единственным близким человеком?

— Да какой Гуров. — Отец покачал головой. — Он же всегда был адвокатом по административным делам, а не по уголовке. В отличие от отца. Адвокат у меня был из той самой коллегии, где и папа работал. И старался он, как мог. Вот только я ему по известной тебе причине совсем не помогал. А Викентию Аполлинарьевичу я никак не мешал. Новосибирск от Питера далеко. Да и в ссоре мы с мамой долгое время были. И даже когда помирились, сильно не сблизились. Нет, Викеша тут ни при чем. Ты вот что, Машутка, я сейчас на заправке остановлюсь, а ты перебирайся назад и поспи немного. Путь нам еще предстоит долгий.

Маша действительно поспала, но недолго, часа два. Сон не шел во взбудораженную последними событиями голову. Повертевшись на неудобном сиденье, она поняла, что вряд ли заснет снова, а потому достала из рюкзака тот самый детектив, к которому никак не могла приступить. Его название почему-то казалось ей неслучайным. «Тень Вермеера». И ее дед незадолго до своей смерти якобы приобрел картину Вермеера. Ну да, в бабушкиной спальне на стене действительно висела какая-то картина. Но в спальню Маша по старой привычке не заходила, только видела через порог, так что картину особо не рассматривала.

Она открыла книгу и неожиданно для себя так увлеклась детективным сюжетом, что проглотила ее одним махом. Жанр книги представлял собой классический арт-детектив с элементами триллера и исторической загадки. Действие происходило в Бостоне, Амстердаме и Санкт-Петербурге, а флешбэки отправляли читателя в Голландию семнадцатого века.

Итак, в Бостонском музее Изабеллы Стюарт Гарднер произошло дерзкое ограбление. Прямо накануне выставки «Свет и тишина: Вермеер и его эпоха» неизвестные грабители произвели подмену картины «Концерт». Подлинник исчез, а на его месте обнаружилась копия безупречного качества. Специализирующая на музейных ограблениях следователь ФБР Анна Ван дер Меер привлекла к расследованию русского ученого Ивана Бессонова, считающегося одним из лучших в мире специалистов по искусствоведческому анализу.

Бессонов, изучив обрывок представленной ему Анной копии, обнаружил, что она выполнена с использованием настоящих пигментов семнадцатого века и техники, которую мог знать только сам Вермеер. По просьбе Бессонова Анна Ван дер Меер отправилась в Амстердам, откуда уехала много лет назад в результате семейной драмы, и в архиве нашла запись, датируемую 1675 годом: «Ян передал тетрадь с составом своему ученику, имя которого не названо».

Исследуя биографию Вермеера, Анна выяснила: у него был тайный ученик — подмастерье Питер ван Хейсен, изгнанный за «дерзкое подражание». В церковных книгах нашлась и запись о его переезде в Россию в 1680 году. Анна пришла к выводу, что именно Ван Хейсен и создал те копии, которые спустя века использовали фальсификаторы. В гостинице, где она остановилась, на нее совершили покушение. Спасла Анну неизвестная женщина в черном, которая посоветовала героине срочно уехать из страны.

В Санкт-Петербурге Иван Бессонов в архиве «Русского музея» нашел письмо купца Ивана Щукина, который сообщил, что приобрел у некоего голландца картину с «играющей на клавесине девкой», и посетовал, что подлинность полотна сомнительна, а вот краски дивны. Проведя огромную работу, Бессонов установил, что продавцом картины являлся некий Александр Гессен, потомок того самого Ван Хейсена, который украл секрет красок Вермеера. Узнав об этом, Анна срочно выехала в Петербург. Вместе с Бессоновым они пришли в квартиру на Мойке, где когда-то жил Гессен, а ныне обитала одинокая старушка, всю жизнь проработавшая аккомпаниатором в филармонии.

Дочитав до этого места, Анна отложила книгу. Описание старушки как нельзя лучше подходило Полине Григорьевне Басицкой, как будто героиню просто списали с пожилой соседки. Вот только Басицкая вовсе не одинока и живет не на Мойке, а на Васильевском острове.

Маша усмехнулась тому, как вымысел может перекликаться с реальностью, и снова погрузилась в книгу. Роман оказался не только неожиданно увлекательным, но и написанным хорошим литературным языком, нечасто встречающимся у современных авторов. Почему в библиотеке за экземплярами Артема Воронцова стояла очередь, Маша теперь прекрасно понимала.

Она стала читать дальше. Старушка показала Анне и Бессонову найденный при ремонте тайник, в котором лежал блокнот. В нем напарники обнаружили эскизы нескольких работ Вермеера, в том числе и «Концерта», а также формулу «вечного лака», которую изобрел Вермеер.

Анна получила распоряжение руководства вернуться в Бостон, ведь в ограблении музея признался куратор выставки Маркус де Врис. Имитировав ограбление, он пытался скрыть пропажу оригинала «Концерта» из музейного хранилища десять лет назад. Тогда, чтобы закрыть долги, он согласился заменить картину переданной ему точной копией, и сейчас просто заметал следы.

Маркус, с которым у Анны в прошлом был роман, детально описал заказчика, передавшую ему копию «Концерта» для подмены картины. Ею оказалась женщина в черном, похожая на ту, что в Амстердаме спасла Анну от смерти. Анна и Бессонов решили поймать фальсификаторшу на живца. Они пустили слух, что, проводя свои научные изыскания, Бессонову удалось отыскать в запасниках «Русского музея» неизвестный подлинник картины Вермеера.

Это не просто открытие, а сенсация, ведь до того считалось, что ни в музеях, ни в частных коллекциях в России не хранится ни одной работы знаменитого художника. Иван обещал озвучить новость о своем открытии на крупной международной конференции на следующей неделе. Накануне этого события в квартиру Бессонова заявилась та самая женщина в черном. Она представилась Александрой Гессен, главой синдиката, который уже несколько десятилетий создает подделки самых известных картин Вермеера, используя рецепты Ван Хейсена, потомком которого якобы является преступница.

Она предложила Ивану заменить его находку на точную копию и обещала изготовить ее за несколько дней. Ей только нужно пробраться в музей, чтобы сфотографировать картину с разных ракурсов. Взамен Александра Гессен обещала отдать Бессонову подлинник «Концерта».

Ученый удивился, что картина до сих пор не продана в тайную частную коллекцию, ведь ее похитили много лет назад. Александра Гессен утверждала, что ее синдикат ведет не продажу редких подлинников, а «игру с вечностью», цель которой доказать, что искусство — всего лишь иллюзия.

Согласившись, Бессонов привел Александру Гессен и ее сообщника в ловушку, приготовленную сотрудниками Интерпола. Сообщника арестовали, но вот Александре удается скрыться. Анна Ван дер Меер увезла оригинал «Концерта» обратно в Бостон. Ивану Бессонову предстояло изучить провенанс найденной им картины и, в первую очередь, установить, принадлежит она кисти Вермеера или его неблагодарного ученика Питера Ван Хейсена.

Маша закончила читать и захлопнула книгу с явно открытым финалом. Является ли женщина в черном потомком Ван Хейсена или это придуманный преступницей миф, а также кисти Вермеера ли принадлежит найденная в Русском музее картина? Впрочем, по большому счету, по задумке автора, это совершенно неважно. Роман оставлял более глубокое послевкусие, ставя вечные для любого искусствоведа вопросы. Где заканчивается искусство и начинается обман? Может ли ученик стать равным учителю или даже превзойти его? Можно ли убить за иллюзию совершенства?

Да, надо обязательно прочитать и другие творения Артема Воронцова. Хочется верить, что они так же хороши, как это.

— Звони своему приятелю, — вмешался в ее размышления голос отца. — Мы уже подъезжаем. Скоро будем дома.

Маша посмотрела в окно, где мелькали дома Литейного проспекта. Она всего неделю прожила в Питере, но уже неплохо ориентировалась в центре. Сейчас они свернут на Университетскую набережную, а оттуда до дома Алины Стрельниковой рукой подать. Точнее, теперь уже до ее, Машиного дома. Мысль, что она так и не успела по-настоящему узнать свою бабушку, да еще и рассталась с ней нехорошо, не подозревая, что видит в последний раз перед смертью, заставила горло болезненно сжаться.

Да, Алина Стрельникова была эгоистичным, не очень добрым и мало отзывчивым человеком, но ее убийцу надо найти и наказать. Маша дала себе честное слово, что сделает для этого все, что сможет.