Маша, доевшая третий кусок пирога, отдуваясь, откинулась на спинку стула.

— Мне дала твой адрес Алтынгуль Мураталиева.

Отец кивнул.

— В общем, я так и подумал. Никто, кроме Гули, не знает, где я живу, а с ней мы поддерживали отношения все это время. Она и в колонию ко мне на свидания ездила. Гуля — настоящий друг.

— Да, она мне говорила. Ты не сердись, что она дала мне адрес. Она сначала отказала, сказала, что должна спросить разрешения и обязательно сделает это, когда ты снова позвонишь. Она предупредила, что ты держишь телефон выключенным.

Отец снова кивнул.

— Да, не вижу в нем особого смысла. С начальством мы общаемся по другому номеру, служебному, он у меня всегда с собой, на тот случай, если срочно вызовут сверхурочно. А личный номер мне не особо нужен. Некому мне по нему звонить. Только Гуле, но нечасто, примерно раз в три месяца, ну, и еще…

Он замолчал.

— А еще матери. Один раз в год. Так она мне сказала.

— Расскажи, как так получилось, что ты оказалась у нее в квартире.

Маша подробно рассказала про телефонный звонок, ставший причиной ее приезда в Питер, а также о тех жизненных обстоятельствах, из-за которых она приняла неожиданное и более чем странное бабушкино предложение.

— Понятно, — задумчиво сказал отец, когда она замолчала. — И что произошло после того, как ты приехала в Питер? Это бабушка надоумила тебя меня найти?

— Нет, — покачала головой Маша. — Но я не исключаю, что она действительно все срежиссировала так, чтобы мне захотелось узнать, где ты живешь. Видишь ли, в день моего приезда она собрала гостей, чтобы устроить торжество в мою честь. Так она мне сказала. Гости же были уверены, что пришли отмечать старый Новый год, возобновляя давно забытую традицию.

— Это было тринадцатого января? — напряженно уточнил Владимир Стрельников.

— Да. Именно так. Один из гостей, режиссер Новицкий, заметил, что собрались все те же, что и ровно тридцать лет назад, в тот вечер, когда Алина в последний раз устраивала новогоднюю вечеринку. Вечер, когда убили Антона.

Отец вздрогнул, Маша это заметила.

— Возникла неловкость, разговор быстро замяли, и мне показалось, что кто-то был напуган, что он вообще зашел.

— Напуган? Кто? — быстро спросил Стрельников.

Маша покачала головой.

— Я не успела заметить. Ты же понимаешь, что я видела всех этих людей в первый раз в жизни.

— Сан Саныч Новицкий и его жена-модель Виктория. Виккентий Аполлинарьевич Гуров, давний друг отца и матери. Соседка Полина Григорьевна с мужем Петром Петровичем. Гуля, разумеется. А еще мамин партнер по сцене Костик, Константин Захаров, ее дублерша Клара Валуева, — прикрыв глаза, скороговоркой перечислил папа. — Все правильно? Никого не забыл?

— Все верно. Только муж Полины Григорьевны умер, она была вместе с внуком, которого зовут Артемом.

— Умер? Я не знал, что неудивительно. А внук у Басицких действительно был. Смышленый такой парнишка, лет десяти. Ходил в музыкальную школу по классу скрипки, и, и надо заметить, его это не раздражало. Сейчас уж ему больше лет, чем мне тогда было.

— Да. И он профессор музыковедения, — улыбнулась Маша. — Так что занятия в музыкальной школе не прошли бесследно.

— А все остальные, получается, живы?

— Да. Хотя и очень немолоды. Новицкому уже восемьдесят два, и его пятидесятилетняя жена с трудом его переносит. Викентию Аполлинарьевичу — семьдесят семь, и он — давний бабушкин любовник. Ты знал?

— Догадывался. Он все время крутился вокруг мамы после смерти отца. Признаться, меня это удивляло. Он всегда был такой ходок… У него постоянно менялись женщины, и папа этого не одобрял, а Викентий смеялся, что не родилась еще та женщина, которой удастся его приручить. Мол, дикий лев навсегда остается диким и независимым.

— А бабушка уверяет, что он всегда был влюблен в нее, поэтому и не женился.

— Машутка, твоя бабушка — великая актриса. Уверенность, что все в нее влюблены и не могут без нее жить, была ей необходима, чтобы играть. Мне же она казалась если не ложной, то по крайней мере преувеличенной. Ладно, бог с ней. — Он вздохнул.

— Костик теперь женат на Кларе. После смерти Антона она долго лечилась, даже лежала в психиатрической клинике, а потом вышла за Костика замуж. Ей, как и Алтынгуль, уже шестьдесят пять, а Костику — семьдесят.

— Да, быстро жизнь пролетела. — Стрельников растер руками лицо. — Что об этом говорить, если я уже шестидесятилетний старик, а ты чудесная молодая женщина, которую я помню четырехлетней девчушкой с бантиками, чумазой от растаявшего мороженого. А домработница у твоей бабушки по-прежнему есть?

— Да, ты не поверишь. Все та же Галина Ивановна. Все тридцать лет верно служит Алине, не чураясь приработков. Комнату в коммуналке купила неподалеку.

— Да, все те же на манеже, — задумчиво проговорил отец. — Странный вечер устроила моя мамочка. Очень странный.

— Да, такой странный, что назавтра я решила выяснить, кто такой Антон. Галина Ивановна наотрез отказалась со мной разговаривать, и я спросила Алину. Она мне обо всем, что случилось 13 января 1996 года, и рассказала. Папа, я не знала о том, что ты в тюрьме, честное слово не знала. — Последние слова прозвучали жалобно.

— Разумеется, не знала. Мы с твоей матерью решили, что так будет лучше. Трудно жить с клеймом дочери убийцы, а так ты была лишена хотя бы этого ужаса. Скажи, мамин муж к тебе хорошо относился?

— Иван Петрович? Да, он чудесный человек и никогда не делал различий между мной и Петькой. Я привыкла считать его отцом, хотя так и не смогла назвать папой. Но он, к счастью, и не настаивал. Папа, скажи, ты действительно убил этого Антона?

Отец снова вздрогнул, то ли от резкости, с которой Маша сменила тему, то ли от сути вопроса.

— Странно, что ты не спросила иначе, — помолчав, сказал он. — Все остальные всегда задавали мне вопрос, за что я его убил.

— Не все, — мягко поправила его Маша. — К примеру, Алтынгуль убеждена, что ты этого не делал.

— Гуля всегда была мне настоящим другом.

— Папа, если ты не убивал Антона, то есть еще один человек, который точно знает, что ты не виноват. И это убийца. Тот, кто на самом деле нанес Бакалову смертельный удар по голове. Ты знаешь, я какое-то время считала, что это сделала бабушка.

Литературное выражение «бледен как снег» Маша всегда считала гиперболой, творческим преувеличением. Однако лицо отца стало таким белым, что его вряд ли можно было заметить, приди отцу причина зарыться в сугроб, наметенный за окном.

— С чего ты это взяла? — прошептал он непослушными губами.

— Я нашла дневник, в котором последняя запись, датированная тринадцатым января 1996 года, начиналась словами: «Сегодня я убила Антона».

Отец уставился на нее.

— Но этого не может быть, — пробормотал он.

— Чего именно?

— Убийство было совершено в районе одиннадцати часов вечера. По крайней мере, именно в это время Полина Григорьевна обнаружила тело. Потом приехала полиция. Стало шумно, суетно. Когда меня увезли, на часах было примерно половина четвертого ночи. Даже если предположить, что сразу после этого она засела за дневник, что выглядит полным бредом, она датировала бы свою запись уже четырнадцатым января.

— Да, — кивнула Маша. — Именно это обстоятельство и заставило меня поверить ее объяснениям по поводу этой записи.

— Ты призналась бабушке, что прочитала ее дневник? — с недоверием переспросил Стрельников.

— А что мне оставалось делать? Я нашла дневник, решила, что она совершила убийство, а ты взял вину на себя, чтобы ее прикрыть. И она тридцать лет спокойно жила, зная, что ее сын сидит в тюрьме из-за нее. А ты, выйдя на свободу, именно из-за этого и отказываешься ее видеть.

— Так все и было. — Губы отца прыгали.

— Нет, папа. В том-то и дело, что было все не так. Бабушка не убивала этого Антона. Она до сих пор уверена, что ты действительно виноват.

— И как она объяснила тебе свою фразу про убийство?

Маша подробно объяснила, как.

— Похоже на правду, — пробормотал папа. — Если бы она поговорила со мной. Если бы объяснила, что между ними произошло, я не разрушил бы свою жизнь. Я же был уверен, что спасаю ее. Я ради этого отказался от тебя, от твоей мамы, от всей своей жизни. А она даже не сочла нужным со мной поговорить.

В его голосе звучала такая мука, что Маша не выдержала, заплакала.

— Папа, мне кажется, что Алина хочет с тобой поговорить. Она уже очень стара, ей восемьдесят, и она не зря затеяла всю эту катавасию с моим приездом в Питер. Она знала, что я, услышав про убийство тридцатилетней давности, захочу тебя найти. Папа, мы должны поехать в Питер. Вместе.

— Зачем? — тихо спросил отец.

— Вы оба должны убедиться, что напрасно подозревали друг друга столько лет. А для этого просто нужно понять, кто именно тогда убил Антона.

— Ты собираешься расследовать убийство, совершенное более четверти века назад? — Недоверие в голосе Владимира Стрельникова сменилось внезапной тревогой. — Машутка, это может быть опасно. Неужели ты этого не понимаешь?

Папа говорил то же, что и Матвей Вересов. Тот тоже твердил, что ее самодеятельное расследование может нести какие-то риски. Смешно и глупо полагать, что кто-то из стариков и старух, присутствовавших на новогодней вечеринке, может быть по-настоящему опасен. Кстати, почему за весь вечер профессор Вересов так ей и не позвонил? Она послала ему сообщение сразу, как добралась до Никольска. Прошло уже почти три часа, а он так на него и не ответил.

Тревога в душе Маши боролась с обидой. С ним что-то случилось или он просто не считает нужным переписываться с малознакомой женщиной, которой он накануне, по доброте душевной, помог? Как бы то ни было, сейчас она не будет об этом думать.

— Алтынгуль, наверное, волнуется, — сказала она вместо этого. — Она знала, что я должна поехать к тебе, и наверняка переживает, что из этого вышло. Может быть, ей стоит позвонить? Я бы сама это сделала, но у меня нет ее номера.

— Хорошо, сейчас позвоню, — кивнул отец.

Он достал из стоящей под телевизором тумбы телефон, включил его, присвистнул, услышав несколько громких характерных звуков, оповещающих, что пришло сообщение.

— Ого, Гуля звонила мне, причем несколько раз.

— Я же говорю, она волнуется. Конечно, уже начало первого, но, может, не стоит тянуть до утра?

— Балетные поздно ложатся, — успокоил Машу отец. — Вечерние спектакли, сама понимаешь. Карьера заканчивается, а привычка остается. Не переживай, я уверен, что мы ее не разбудим.

Он набрал нужный номер, включив громкую связь. Мураталиева взяла трубку сразу, как будто сидела с телефоном в руках.

— Володенька, — сказала она быстро, чуть задыхаясь. — Володенька, как хорошо, что ты позвонил. Твой звонок означает, что девочка добралась. Она у тебя?

— Маша? Да, она у меня. Спасибо тебе, Гуля, что ты дала ей мой адрес.

— Слава богу, — выдохнула балерина. — Володя, слушай меня внимательно. Пусть девочка пока поживет у тебя. Слышишь? Ни в коем случае не отпускай ее обратно в Питер. Я сказала им, что понятия не имею, где ты и как с тобой связаться, так что какое-то время у вас будет.

— Какое время? — не понял отец, а Маша похолодела от страха. Все ее тело сковал холод, обычно называемый в литературе смертным. Она знала, чувствовала, что случилось что-то плохое. Очень плохое. Страшное. — Гуля! О чем ты говоришь?

— Об убийстве, — тихо сказала Алтынгуль и заплакала. — Я говорю об убийстве, Володенька. Алина убита. Ее убили прошлой ночью. И сейчас полиция ищет Машу, потому что считает ее главной подозреваемой.

Маша ушам своим не верила. Это что, шутка? Розыгрыш? Однако по лицу отца она видела, что тот предельно серьезен.

— На каком основании? — коротко спросил он. — Как убили мою мать?

— Ее ударили по голове тяжелой чернильницей, которая стояла на столе в кабинете. Удар пришелся прямо в висок. И на этой чернильнице, так же как и на лежащем в верхнем ящике стола мраморном пресс-папье, найдены отпечатки Машиных пальцев.

— Как и на канделябре, которым убили Антона, были найдены мои отпечатки, — проговорил отец сквозь зубы. — Этот мерзавец повторяется. Но в этот раз ему все так просто с рук не сойдет. Обещаю, я его найду. Я завтра же выезжаю в Питер.

— Володя, ты не понимаешь, что этого нельзя делать?! — почти закричала Алтынгуль. — Тот, кто тридцать лет назад подставил тебя, теперь подставил Машу. Ты, как никто другой, знаешь, что никто не будет разбираться, что произошло на самом деле. Они повесят убийство либо на нее, либо на тебя, если ты появишься в Питере. Сын-зэк, отсидевший за убийство любовника своей матери. Какая удобная версия.

— Гуля, не неси чушь, — потребовал Владимир Стрельников, бросив взгляд на дочь.

Маша по-прежнему молчала, будучи не в силах отойти от испытанного ею шока. Бабушку убили? Значит, это действительно не она тридцать лет назад совершила преступление, за которое отсидел ее сын. Ее смерть, как бы страшно это ни звучало, лучшее доказательство ее невиновности. И папиной тоже. Прошлой ночью он никак не мог нанести смертельный удар, находясь за тысячу с лишним километров от дома на пятой линии Васильевского острова.

Она сама добиралась сюда почти сутки. Хотя можно же ехать на машине. Тогда дорога займет часов пятнадцать-шестнадцать. Теоретически отец мог добраться в Питер, убить свою мать и вернуться в Никольск задолго до Машиного приезда. И даже пироги испечь. Она помотала головой, прогоняя незваные мысли. Вот ведь дурь какая. Спрашивается, и зачем отцу было бы это делать?

«Завещание», — промелькнуло у нее в голове. Если Алтынгуль все-таки успела предупредить папу по телефону, что дала Маше ее адрес? Именно от подруги детства он мог узнать, что Маша вообще появилась в квартире Стрельниковой, да не просто так, а с дальним прицелом на эту самую квартиру? До тех пор пока Алина не переписала завещание, а она вряд ли успела это сделать за ту неделю, что Маша провела в Питере, он — единственный наследник своей матери, а значит, квартиру на Васильевском острове и все имеющиеся в ней антикварные штучки по праву считает своими.

Кажется, все ее размышления читались на ее лице, потому что отец усмехнулся.

— Машутка, я не убивал свою мать, — сказал он твердо. — Я много лет ее не видел. Вчера днем я уехал на смену в лесу и вернулся оттуда только сегодня после полудня. Успел немного поспать и напечь пирогов. Они к твоему приходу уже остыли. У нас такие суточные вахты, понимаешь? Я валил лес на глазах еще двенадцати мужиков. Так что у меня, в отличие от прошлого раза, есть железное алиби.

Маша сморгнула, прогоняя неожиданно поднявшийся из глубин сознания морок.

— Прости, пап, — покаялась она. — Я сама не знаю, что на меня нашло.

— Володя. — Голос Алтынгуль в трубке звучал теперь спокойно, уверенно и даже властно. — Вам нельзя приезжать в Питер. У тебя есть алиби, а у девочки его нет. Спрячь ее куда-нибудь. У тебя есть фора по времени. Слышишь?

— Но я не собираюсь прятаться! — закричала Маша. — У меня тоже есть алиби. Я ехала в поезде, а потом в автобусе. У меня билеты остались.

— Билеты, к сожалению, ничего не доказывают, — заметила Алтынгуль. — Их можно купить и никуда не поехать.

— Меня провожал Матвей. Ваш сосед. Он подтвердит.

Она запнулась. Захочет ли благополучный профессор Вересов влезать в мутную историю с убийством? В конце концов, он действительно только посади Машу в вагон и ушел. Она могла успеть выйти еще до отправления поезда или сойти на ближайшей станции, вернуться в Питер, убить бабушку и на перекладных добраться до Никольска. Вот только какой мотив у нее может быть для убийства?

— Ты могла сойти с поезда, — озвучила ее мысли Мураталиева. — Если выяснится, что Алина успела переписать завещание в твою пользу, то мотив для убийства у тебя более чем весомый. Зачем ждать естественной смерти старухи, обладающей прекрасным здоровьем, если можно ускорить ее переход в мир иной.

— Я не стану прятаться, — повторила Маша. — Я вернусь в Питер и сделаю все, чтобы помочь следствию найти убийцу Алины. Почему-то мне кажется, что это тот же самый человек, который тридцатью годами ранее уже убил одного человека, не понеся за это никакого наказания. За него отсидел ты, папа. И сделал это только потому, что этот человек сумел убедить тебя в виновности твоей матери. Ты должен вспомнить все, что знаешь.

— А ведь ты права, Машутка. — Голос Владимира Стрельникова звучал даже весело. — Гуля, ты слышишь? А девочка-то права. Мы выезжаем в Питер, чтобы во всем разобраться. И клянусь, кем бы ни была эта сволочь, я ее достану.

— Вы — сумасшедшие, оба, — с горечью сказала Алтынгуль. — Поступайте как знаете, если не хотите слушать хороших советов. И имейте в виду, если кого-то из вас тоже убьют, я плакать не стану.