Небольшое Машино путешествие подходило к концу, чему она несказанно радовалась. Дорога заняла больше суток. Сначала она поездом доехала до Вологды, и эта часть пути оказалась омрачена небольшим скандалом. В Пикалево в купе подсел не совсем трезвый гражданин, утверждающий, что у него билет именно на Машино место. Перебудив всех попутчиков, он сначала требовал, чтобы Маша уступила ему нижнюю полку.

Когда она наотрез отказалась, мужчина уселся ей на ноги, придавив своим немалым весом. Пожилая женщина с нижней полки напротив сбегала за проводницей, и та разъяснила-таки пьяному его ошибку. Его полка значилась верхней, и он залез туда, оступаясь и матерясь, а потом долго не давал заснуть, бормоча проклятия и швыряя вниз разные предметы, стараясь прицельно попасть именно в Машу.

Наконец она не выдержала и снова сходила за проводницей, которая сначала угрожала высадить дебошира, а потом осуществила свою угрозу, вызвав наряд полиции, путешествующий вместе с поездом. Обидчика высадили на перрон в Заборье, когда часы показывали уже три часа ночи, и из-за всего этого Маша совершенно не выспалась.

В Вологду поезд прибыл без десяти девять утра, а автобус в Никольск, где и жил папа, отходил от расположенного по соседству автовокзала в половине четвертого. И что прикажете делать столько времени? Маша бы погуляла по городу, в котором никогда не была, но стоял ощутимый мороз, ее немного знобило с недосыпа и от волнения, так что она ограничилась тем, что зашла в какое-то деревянное кафе, довольно нелепо воткнутое прямо посредине привокзальной площади, чтобы выпить горячего кофе и согреться. Однако ну тут и цены! Но куда идти еще, она не знала, к тому же согреться и поесть хотелось все сильнее.

У нее звякнул телефон. Пришло сообщение от Матвея. В нем была ссылка на какой-то по виду недорогой общепит под названием «Палисад» с комплексными завтраками, работающий с восьми утра, и подпись: «Возьми такси, это недалеко от вокзала и недорого. Еда там нормальная, я проверил отзывы».

Тронутая подобной заботой Маша решила послушаться. Заведение действительно оказалось вполне симпатичным кафе самообслуживания, расположенным под круглосуточно работающим продуктовым магазином. Уже в тепле, заставив поднос вкусной едой, а главное, взяв стаканчик с горячим ароматным кофе, Маша открыла карту, чтобы осмотреться получше. В двух кварталах от «Палисада» находилась картинная галерея. Что ж, туда она и сходит, чтобы убить время до автобуса.

Она не торопясь позавтракала, пешком дошла до галереи, с интересом осматривая по дороге окрестности. Заваленный снегом город выглядел не очень ухоженно, но довольно красиво. А снег… Что снег… Его и в родном Новосибирске навалом. К полудню с галерей было покончено, однако неподалеку обнаружилась областная библиотека, в которой, как знала Маша, обязательно работала какая-нибудь экспозиция.

Так и оказалось, примерно с час Маша потратила на осмотр выставки «Салтыков-Щедрин в жизни и творчестве», подготовленной к двухсотлетию писателя. К любимым Машиным авторам этот писатель не относился, но тепло, светло, познавательно, да еще и представление о библиотеке дает. Это Машу, как профессионала, действительно интересовало.

Затем она пообедала в обнаружившейся напротив хинкальной и вернулась на автовокзал, потому что до отправления ее автобуса оставалось не так много времени. Дорога до Никольска занимала без малого шесть часов. Часть этого времени Маша сладко проспала, умаявшись от похода по Вологде и морозного воздуха, а оставшуюся часть пути провела в размышлениях о Матвее Вересове. Приятных, надо сказать, размышлениях.

Еще утром, когда она поблагодарила его за вкусный и недорогой завтрак, Матвей сообщил, что у него начинаются лекции, а потом семинары и вечером занятие кружка. «Не пропадай, — написал он. — Пиши, где ты, как смогу — отвечу». Надоедать работающему человеку Маша сочла неловким, поэтому ничего писать не стала.

В дороге она думала о том, какой же он хороший. Приютил чужого человека, проводил на вокзал, позаботился о поиске информации про завтрак, словно знал, что неискушенная в путешествиях Маша растеряется в чужом городе. Он и про деньги спросил, достаточно ли их у нее. С деньгами дела обстояли не очень, скудные ее запасы не были рассчитаны на неожиданное путешествие в Никольск, но просить денег у профессора Вересова Маша не стала. Еще чего не хватало.

Еще на вологодском вокзале она купила в киоске небольшую книгу в мягкой обложке. Детектив, чтобы скоротать время в дороге. Маша не очень любила детективы, считая большинство из них поверхностными, но выбора особо не было, и она остановилась на романе писателя Артема Воронцова, называющемся «Тень Вермеера».

Про Воронцова она слышала. Он был звездой детективного жанра, причем звездой таинственной. Никто не знал, кто скрывается под псевдонимом, выбранным автором для своих произведений. Он не проводил встречи с читателями, не участвовал в книжных ярмарках и конференциях, вместо его фотографии на странице издательства размещался лишь темный профиль. Этакий Бэнкси от отечественной литературы.

Маше все эти потуги на исключительность казались смешными и жалкими, оттого и книги Воронцова она раньше не читала, хотя обычно брала за правило хотя бы поверхностно знакомиться с авторами, пользующими спросом у читателей. Воронцов пользовался. За его книгами всегда стояла очередь. Что ж, сама судьба складывалась так, чтобы она, наконец, составила о писателе собственное мнение.

Выспавшись, она предприняла попутку почитать, но в скором времени обнаружила, что сидит, уставившись в окно, за которым мелькали заснеженные деревья. Раскрытая книжка лежала на коленях. Вникать в перипетии детективного сюжета оказалось не так увлекательно, как думать про Матвея Вересова, а с первых же строк романа Машины мысли вернулись к нему, потому что главный герой — искусствовед-консультант, в равной степени обладающий как знаниями об искусстве, так и страстью к логическим загадкам, неуловимо на него походил.

Так странно, во время их первой встречи, там, в подъезде, то есть в парадной, где она столкнулась с ними обоими, друг Матвея показался ей гораздо интереснее. Да, Артем Басицкий обладал настоящей мужской привлекательностью, неминуемо возникающей там, где присутствуют высокий рост и косая сажень в плечах. Матвей Вересов с его средним ростом и природной худощавостью неизбежно проигрывал, но только на первый взгляд.

У него была какая-то особая пластика кошки перед прыжком. А еще ослепительная проседь в темных волосах, очень густых и прекрасно подстриженных, очки в тонкой, кажется золотой оправе, шикарная манера носить дома потертые джинсы и мягкий кашемировый свитер, облегающий довольно крепкие плечи. Спорта профессор Вересов точно не чурался.

А еще у него был внимательный взгляд, словно он постоянно сканировал пространство вокруг себя на предмет всего, что видит. Правильно, он же ученый. И не просто теоретик, а настоящий практик, чьи внимательность, наблюдательность и несомненная эрудиция помогают полиции раскрывать преступления. Настоящие, а не выдуманные, как в каких-то глупых детективах.

Маша снова покосилась на книжку, лежащую на коленях, закрыла ее и запихала в карман рюкзака. Не будет она тратить время на пустые детективы. Лучше, когда вернется, попросит профессора Вересова рассказать какой-нибудь конкретный случай из его практики. Откуда-то Маша была уверена, что он не откажет, и эта уверенность наполняла ее особым теплом.

В Никольск она приехала в каком-то разнеженном от приятных мыслей состоянии. Часы показывали девять вечера, и нужно решать, что делать, в первую очередь — обустраиваться в гостинице или отправляться по адресу отца, написанному Алтынгуль Мураталиевой на листочке бумаги.

Гостиницу еще предстояло найти. Маша даже не знала, что в этом маленьком городке таковая существует, но не может же у них не быть гостиницы. Если она проплутает в поисках папы до глубокой ночи или он не захочет ее видеть, то перед ней замаячит перспектива ночевать на улице. С другой стороны, если сейчас потратить время на гостиницу, то отправляться к отцу станет уже поздно. Он наверняка ляжет спать перед новым рабочим днем, а завтра с самого утра отправится на лесозаготовку, и Маша упустит день, которых осталось не так уж и много.

Решено, она пойдет искать отца. Сначала нужно сделать то, ради чего приехала, а уже потом думать о ночлеге.

Нужную ей улицу и дом она нашла довольно быстро, потому что располагались они неподалеку от автостанции. Застройка здесь была преимущественно жилая, с индивидуальными частными домами разной степени благоустроенности.

Деревянные скромные одноэтажные домишки соседствовали с комфортными коттеджами в два, а то и в три этажа. Старые деревянные строения требовали ремонта; относительно новые, возведенные из пеноблоков с облицовкой имитацией бруса, а кое-где и кирпича, свидетельствовали о довольно приличном достатке хозяев. Участки казались разными по размеру, на глаз от двенадцати до сорока соток. На некоторых виднелись гаражи, сараи, бани, дровяники и теплицы.

Дом с нужной ей цифрой на табличке с адресом выглядел старым, деревянным, одноэтажным, но довольно крепким на вид. Ворота перед ним оказались заперты, но Маша рассмотрела кнопку звонка, проведенного в дом. Немного потоптавшись на плотно утрамбованном снегу, она набрала воздуху в грудь, зажмурилась, как перед прыжком в воду, и позвонила.

Некоторое время ничего не происходило, хотя за окнами горел свет. Затем скрипнула входная дверь, невидимая из-за забора, проскрипел снег под шагами, тяжелыми, мужскими, в щели над калиткой что-то мелькнуло, заслоняя свет от фонаря, и до боли знакомый голос спросил:

— Кто?

Маша молчала, внезапно растерявшись. Почему-то в ее голове представлялась картинка, в которой отец откроет ей дверь, увидит и сразу узнает, несмотря на тридцать лет разлуки. Но он не распахнул калитку сразу, а интересовался, что за незваный гость стоит за ней. Это и понятно. Ее отец никого не ждет. Он даже телефон не включает, потому что никто не может ему позвонить. Никто, кроме Алтынгуль, с которой он связывается нечасто, во все остальное время обходясь осознанно выбранным одиночеством. Затворник в деревенской глуши.

— Кто там? — повторил стоящий с другой стороны забора Владимир Стрельников. В его голосе не было ни страха, ни раздражения, лишь простое желание получить ответ о личности и целях незваного визитера. — Ну, как хотите.

Снова скрипнул снег под ногами. Папа собирался вернуться в дом, не открывая калитку неизвестному путнику, чьи намерения оставались ему непонятны. Разумная предосторожность? Тюремная привычка никому не доверять? Маша снова вдохнула морозный воздух, скрестила пальцы внутри шерстяных рукавичек, связанных когда-то Марфой Васильевной, милой старушкой, у которой она снимала комнату, с отчаянием крикнула вслед удаляющимся шагам.

— Папа, стой! Это я, Маша. Маша Стрельникова.

Шаги стихли. На какое-то мгновение, показавшееся ей бесконечным, стало так тихо, что Маша не слышала ничего, кроме стучащего в ушах набата. Потом снова послышались шаги, быстрые, летящие, звякнула щеколда, калитка распахнулась, и она увидела папу.

Владимир Стрельников был именно таким, как Маша его запомнила. Нет, отец, конечно, постарел, тридцать лет ни для кого не могут пройти не замеченными, особенно если почти половину этого срока ты провел в тюрьме. И все-таки это был именно ее папа, тот самый, чьи крепкие руки подбрасывали маленькую Машу к потолку. Высокий, красивый, с чуть поредевшей, но все еще густой шевелюрой, которую, казалось, не тронула седина. На покрытом сеткой морщин лице сияли глаза — такие же бездонные, серые, как у нее. И в этих глазах, Маша видела, недоверие постепенно сменялось смесью страха и надежды.

— Машутка? Ты как меня нашла? Машутка-а-а-а!

Он распахнул объятия, и Маша разбежалась и прыгнула ему на грудь, как делала в детстве, и он подхватил ее, тоже как в детстве, и оторвал от земли, немного покружив, а потом бережно поставил на снег. Провел руками по лицу, словно проверял, реальна ли она.

— Папа, — прошептала Маша и уткнулась в широкую грудь, обтянутую грубым, чуть колким свитером, совсем не похожим на мягкий кашемир Матвея Вересова. И почему она сейчас опять вспомнила про профессора? — Папочка…

— Не плачь, девочка моя, не плачь, — шептал он, но, Маша знала это, хотя и не смотрела ему в лицо, тоже плакал, прижимая ее к себе, гладя по волосам. — Прости меня, прости. Я не мог иначе. Не мог. Я сначала хотел тебя найти, чтобы объяснить. Сначала ждал, чтобы ты школу окончила, потом институт, а потом решил, что ни к чему все это. Столько лет прошло. Ты же, наверное, все забыла.

— Я ничего не забыла, папа. Я так тебя ждала. Все это время ждала. Но я ведь не знала. Ничего не знала. Мне бабушка рассказала, и я сразу решила, что обязательно тебя найду.

Он отстранился, отведя Машины руки. Лицо у него стало настороженное, замкнутое, чужое.

— Бабушка?

— Да. Твоя мама. Алина Аркадьевна Стрельникова. Она позвонила месяц назад, попросила меня приехать в Питер. Пообещала завещать квартиру, если я проживу с ней ровно год.

Отец коротко усмехнулся.

— Узнаю мою мать. Она никогда не могла сделать ничего хорошего, не обвешав это дополнительными условиями. Девочка моя, ты вся дрожишь. Замерзла? Пойдем в дом. Ты еще успеешь мне все рассказать. Я тоже хорош, держу ребенка на морозе.

— Я уже давно не ребенок, папа.

Они прошли в дом, встретивший их теплом и светом. Где-то уютно бормотал телевизор, пахло жареной картошкой и еще чем-то съестным. Маша вдруг запоздало испугалась, что в доме может оказаться хозяйка, которая вряд ли обрадуется ее экстравагантному появлению. Не может же папа все эти годы жить совсем один. Должна же у него быть какая-то женщина. Но дом был пуст.

Маша огляделась по сторонам. Она всегда считала, что любой дом есть отражение души его хозяина. Квартиры Алины Стрельниковой, Алтынгуль Мураталиевой и Матвея Вересова являлись практическим подтверждением этой ее теории. И папин дом, пожалуй, тоже. Здесь все выглядело простым, но добротным, а еще комфортным, словно покупая и расставляя предметы обихода, владелец стремился удовлетворить какие-то незакрытые потребности в бытовом удобстве.

Ну да, если учесть, что папа двенадцать лет провел в колонии, где о комфорте даже мечтать не приходилось… Точнее, только и оставалось, что мечтать, и вот теперь он воплощал свои мечты в реальность. Старый деревянный дом Владимир Стрельников полностью перестроил, оборудовав удобную, просторную, продуманную до мелочей кухню, где, помимо газовой плиты с духовкой, была еще и печь. В наличии имелись всякие бытовые приборы — от простенькой капсульной кофеварки до хлебопечки, навороченного кухонного комбайна и электрогриля.

Отец заметил ее взгляд.

— Пристрастился готовить, — чуть смущенно объяснил он. — Даже пироги пеку.

В большой комнате папа оборудовал настоящий камин, который сейчас жарко потрескивал сухими березовыми дровами, распространяя мягкое тепло. Здесь у окна стоял большой угловой диван, а перед самым огнем — удобное, широкое, явно обжитое кресло. На стене обнаружился большой современный телевизор, в углу музыкальная система с колонками, у противоположной стены стеллаж с книгами, высокий, под потолок.

Маша подошла поближе, пробежалась пальцами по корешкам. Классика, зарубежная литература, в частности Ремарк, которого, она помнила, папа очень любил. Да-да, когда она, маленькая, болела, он называл ее «Гвидо-сопляк», так звали одного из персонажей из «Трех товарищей». Еще на полках было довольно много фантастики и детективов. Куда же без них. Маша выхватила взглядом несколько романов Артема Воронцова. Все та же «Тень Вермеера», что лежала у нее в рюкзаке, а еще «Ключ Боттичелли», «Проклятие Медичи», «Шепот гобеленов» и «Последний эскиз Карла Брюллова». Что ж, если отцу нравится, значит, действительно стоит почитать.

Она медленно обходила дом, словно заново знакомясь с отцом, которого не видела тридцать лет. В спальне стояла широкая, очень удобная кровать с двумя одеялами: толстым пуховым и тонким стеганым. Рядом с кроватью не тумбочка, а скорее небольшой комод на гнутых ножках, на котором валялась открытая книга, лежали очки и стояла, Маша вздрогнула, ее детская фотография.

Папа сам сфотографировал ее тем летом в Питере, в день, когда они ходили в зоопарк. На фотографии перемазанная мороженым Маша счастливо улыбалась в объектив, держа в руках воздушный шар. На снимке все выглядело именно так, как в ее воспоминаниях. Так странно, ведь дома не сохранилось такой фотографии. Значит, папа, забрал ее себе и хранил все эти годы.

Маша почувствовала, как слезы подступают к горлу.

— Машутка, иди к столу.

Да, папа всегда звал ее Машуткой. Она сглотнула противный набухающий ком и поспешила на зов, доносящийся из кухни.

— Сейчас поедим, ты мне все расскажешь, а потом я уложу тебя спать. Ты не подумай, у меня гостевая комната есть. Гостей нет, а комната есть, такая вот история.

На столе уже был чай, стояли банки с несколькими видами варенья и тарелка с пирогами, покрытыми льняной салфеткой. Пироги оказались с капустой, очень вкусные. Маша с обеда проголодалась, так что ела жадно и даже похрюкивала от удовольствия. Папа сидел напротив, изредка прихлебывая чай из большой чашки, самой обычной, фаянсовой, даже близко не похожей на гламурную посуду Алины Стрельниковой, и с удовольствием смотрел на дочь.

— Итак, вернемся к началу. Как же ты меня нашла?